Луну под кожу

Когда Исак открывает глаза, ему кажется, что он умер и не воскрес. Яркий белый свет бьёт по сетчатке, а руки слишком отяжелели, чтобы прикрыть ими веки. Спустя долгие пятнадцать секунд, Исак замечает, что одна рука в гипсе и зафиксирована, а во вторую воткнуто столько проводков, что он вряд ли смог бы её поднять. Из приоткрытой двери несёт лекарствами или это от него, и всё становится более-менее понятным. Он в больнице. Это факт. Он не помнит, как сюда попал. Факт номер два. И самый интересный факт номер три — он реально жив. Ну, только если его личный котёл в аду не подразумевает собой имитацию под больничную палату. — Очнулся... Медленно переводит взгляд влево, слегка поворачивая голову. В шаге от его койки стоит Эва, а на стуле сидит его мать. Последняя, кажется, хватается за руку его подруги и пытается не зарыдать. Видимо, выглядит он совсем хуёво. Пытается что-то сказать, но в глотке будто наждачкой всё выскребли, а саму её забыли вытащить. Прокашляться тоже не получается. Первой соображает Эва, наливая ему стакан воды и помогая сделать пару глотков. — Привет. Получается глухо, с хрипами и натугой, но хотя бы получается. — Привет. Эва смотрит на него, улыбается сквозь слёзы, а у самой стакан дрожит в руках. Дурочка. — Да жив я... — как же больно. — Жив. — Исак? Мать сжимает подлокотники стула, а он, кажется, забыл, что эта женщина умеет плакать. — Что? В ответ он не получает ничего. Да и что она может спросить? Тут и без разъяснений врача всё кристально понятно. — С тобой хочет полиция поговорить, но я не... — Я не буду с ними разговаривать. Слова даются с трудом, но Исак понимает, что если не начнёт говорить сейчас, потом будет хуже. — У тебя явные признаки насилия и... Слово "изнасилование" так и зависает на бледно-розовых губах, а Исак разве что не кривится. Настолько, насколько позволяет его состояние. — Какую бумагу мне подписать, что я не буду давать никаких показаний? — Исак! Он впервые слышит такие истеричные ноты в голосе матери. — Не ори. Устал. Глаза закрываются сами по себе. Слышит только напоследок, как Эва просит его мать успокоиться, объясняет, что ему плохо, что ему нужно время это пережить. Исак думает, что ему нужно время, чтобы сдохнуть.

***

Когда он приходит в себя в следующий раз, то в палате оказывается только врач и медсестра. Говорить уже легче, но он больше слушает. Повреждения. Изнасилование. Интоксикация. Возможная передозировка. Ждёт, когда ему скажут что-то, чего он не знает. Не говорят. Врач лишь осуждающе качает головой, даёт указания своей помощнице и уходит. Исаку кажется, что сбегает. Ну, извините, доктор. Вот такой вам достался пациент. Девушка, которая ставит ему капельницу, видимо, его ровесница. Она всё делает быстро и аккуратно, только Исак замечает, как она смотрит. С отвращением и жалостью. Поганая смесь эмоций. Исак ненавидит это сочетание. Ему меняют раствор на капельнице, чем-то мажут гематомы и порезы. Исак предпочитает просто не двигаться. Делайте, что хотите, только быстрее. Сложнее оказывается с полицией. Офицер буквально требует от него показаний и рассказать всё в подробностях. К двадцатой минуте разговора Исак не выдерживает и выпаливает первое, что приходит в голову: — Будете перечитывать и дрочить? — Что? — Что? — То есть ты всё помнишь? — Конечно. Исак помнит каждое прикосновение, пока не отключился. Помнит, каждый поцелуй-укус, от которого даже сейчас начинает тошнить. Помнит все запахи и звуки. Помнит мерзкие смешки и нехватку воздуха. Помнит каждый удар и вкус каждого члена. Исак хочет сдохнуть прямо здесь и сейчас. Исак хочет забыть, но... Он слишком хорошо запоминает такие моменты. И он точно не будет описывать их ещё раз. Никаких показаний. Полный отказ от расследования. Точка.

***

Он каждый день видит мать. Они не разговаривают. Она просто приходит. Приносит что-то из еды, к которой он не притрагивается. Приносит одежду. Она просто приходит, молчит около тридцати пяти минут и уходит. Эва тоже приходит каждый день, но в эти моменты он обычно спит, а она не решается его будить. Эва приносит небольшие букеты маленьких цветов, комиксы от Дена, и на профессиональном уровне игнорирует просьбу принести ему телефон. На четвёртый день приезжает отец. Исак уже может сидеть, немного ходить и даже иногда доходит до окна. Пейзаж за стеклом совершенно унылый. В Осло сплошной стеной идут дожди. — У тебя диагностировали передозировку наркотиками. Отец говорит ровно, без срывов, будто газету читает. Исак не хочет к нему разворачиваться, продолжая следить, как в лужах утопают огни от здания напротив. — Я в курсе. — Ты на время признан недееспособным. — Занятно. Исаку плевать. Один из огней рассеивается в дождевой воде синим светом, и это так похоже на мерцание софитов. — Что-то о том, что ты можешь причинить себе вред и не контролируешь собственные эмоции. — Я понял. Исак думает о том, что он свои эмоции контролирует настолько, что забыл, каково это: испытывать эмоции. Его интересует итог этого разговора. Поставьте его перед каким-то там фактом и идите дальше по своим делам. — Что будет, когда меня выпишут? — Ты с матерью переезжаешь в Америку. Никаких связей, адресов, телефонов. Там ложишься в клинику. И это не обсуждается. — Будто у меня есть теперь на это право. Исаку плевать, только вот... — А Эва? — Я сам поставлю её в известность. Мы ей очень благодарны. Это она тебя спасла. — Не первый раз. — Ты может хотя бы развернёшься ко мне, Исак? — Нет. Отец уходит без лишних слов и прощаний. Исак просто слышит, как открывается и закрывается дверь за его спиной. Америка, значит. Клиника, мозгоправы и "новая жизнь". Наивные мечты, но пусть так. Исак надеется, что какой-нибудь капилляр в его мозгах разорвётся во время полёта, и он не долетит. Исаку так плевать на всё это, когда ещё один луч рассеивается в бензиновых лужах кислотными звуками.

***

Он буквально ловит Эву за руку, когда та собирается снова уйти, сбежать, а он только открывает глаза. — Попалась. — Привет. — Как ты меня нашла? Эва молчит, мнётся. Она никогда не умела врать. Совершенно. — Говори. — Это не я. Это... — Эвен. Не спрашивает, уточняет. Это до абсурда логично. Кто бы ещё додумался искать его там, где нашёл? Кто бы ещё нашёл его? Исаку хочется умереть в прошлом. В такой момент, чтобы уже не искал. В такой момент, чтобы уже не нашёл. — Он тебе после звонил? — Нет. Совершенно не умеет врать, но Исак делает вид, что верит. Пусть будет так. Пусть не звонил. — Почему телефон не приносишь? — Твои родители запретили. Исак смотрит на неё снисходительно-насмешливо. Мол "ты серьёзно?". Хорошо, пусть так. Он кивает неизвестно чему, отпускает её запястье и начинает разглядывать потолок. Когда Эва почти выходит, Исак говорит то, что хотел: — Когда позвонит в следующий раз, скажи, что я уезжаю в Америку.

***

Телефон ему так и не приносят. Эва виновато смотрит каждый раз, но Исак почему-то не может на неё злиться. Наверное, она пытается заботиться о нём. И, наверное, стоит это оценить хоть раз в жизни. Он больше ничего не говорит про Эвена, больше обсуждая медсестёр и врачей, и как его заебало здесь находиться. Мать стала приезжать через день. Больше разговаривая с врачом, чем находясь с сыном в одной палате. Исак знает только то, что улетают они послезавтра. Сразу из больницы. Его квартира была вымыта и вычищена, и теперь будет сдаваться какой-то семье. Ему плевать. Исак просит на стойке регистрации лист и ручку. Долго смотрит на чистую бумагу и, когда ставит первую точку, думает, а действительно ли это нужно? Он скучает? Хочет его увидеть? Он хочет быть с ним? Исак понимает, что нет. Исак прекрасно знает сам себя. И он знает, что если бы с Эвеном всё было хорошо, это было бы недолго. Ведь Исаку не нравится, когда хорошо. Он бы не смог просто встречаться. Просто быть и жить. Это слишком скучно. Это слишком не то. Такую жизнь он не представляет и представить не может. Такую жизнь, он понимает это где-то глубоко внутри, он не хочет. Исаку станет скучно. Скучно, когда хорошо. Скучно, когда правильно. Исаку не нравится, когда скучно. Он бы хотел более положительного конца без лишних "...насилований", но что есть, то есть. Он всего лишь хочет сдохнуть чуть больше, чем раньше. Он всё так же не может сделать этого сам, но очень хочет. Исак хотел написать что-то о том, кем для него был Эвен, но не может подобрать слов. А кем он ему был? И был ли кем-то? Будет ли Исак вспоминать о нём через месяц-два, находясь в чужой стране? Будет ли Исак выстанывать его имя, когда снова захочет секса? Нет. Не будет. Исак это понимает. Потому что стабильность — это скучно. А Исаку не нравится, когда скучно. Он пишет простое "Спасибо" и сворачивает листок втрое. Ему просто интересно, а пришёл бы Эвен, если бы знал об отъезде?

***

— Ты говорила ему? — Да. Смотрит прямо в глаза. Соболезнует. Думает, что Исаку больно. Если честно, то совсем немного. — Исак, ему плевать на тебя. — Я знаю. Передай ему это. — Что это? — Просто передай. На удивление, Эва не забрасывает бумажку на дно сумки, не комкает в карман. Складывает между страниц своего ежедневника и кивает. Исак уверен, что передаст. И ещё... Эвену всё-таки тоже плевать. Ничего удивительного, но слегка больно. Это ведь не Исак говорил, что любит. Это ведь не он позволял врываться в свою жизнь, когда захочется. Исак всегда понимал, что Эвену плевать, но то, как Эвен его "терпел", зарождало какие-то совершенно глупые мысли. Что ж... Теперь Эвену точно плевать. Не после такого. Главное, Исак не сдох у него на заднем сиденье. Вот и вся "любовь". Он прощается с Эвой, не чувствуя ничего. Обнимает подругу, вдыхает запах с её волос, но не ощущает ничего к этому городу. Поскорее бы сесть в такси, доехать до аэропорта и оказаться на несколько тысяч километров над землёй. Исак очень давно не летал. Исак хочет взлететь хотя бы так.

***

Когда Эвен видит Эву в клубе, то у него что-то обрывается вниз вдоль ребёр. Она почти не отвечала на его звонки, точно дав понять, что связаться с Исаком никак нельзя. Что родители поставили всех там на уши, и за ним теперь усиленно следят. Эвен провёл пару вечеров перед входом в это злосчастное здание. Видел полицию, отца Исака (они чем-то похожи), саму Эву. Эвен проводил так несколько часов к ряду, но так и не решился зайти. Это было бы бессмысленно в любом случае. Его никто бы никуда не пустил. Эва сама подходит к нему, пока он пытается придумать хотя бы одну положительную причину её присутствия здесь. Не находит. — Он уехал. В Америку. Вчера. — Ты знала? — Нет. Это держалось в секрете. — Ясно. Контакты? — Никаких. Я сама в неведении. — Спасибо за информацию. — Это тебе. Она протягивает ему белый сложенный лист и уже собирается уйти, когда Эвен с насмешкой спрашивает: — И когда он это передал, если ты не знала про отъезд? Чёртова маленькая сучка. Стоит спиной, не разворачиваясь и даже не поворачивая головы. Говорит одно лишь, прежде чем выйти за дверь: — Ему без тебя будет лучше.

***

Эвен читает записку. Одно слово. Несколько букв. Никаких лишних знаков. Эвен смотрит на эти прямые линии и улыбается. У него под кожей софитовый образ, который теперь только в воспоминаниях. У него в голове чужие фиолетовые круги под глазами и мириады галактик в расширенных зрачках. Эвену жутко хочется курить, а ещё почему-то кричать. Он комкает бумагу в руках, сворачивая в неправильной формы шар и выбрасывает в мусорное ведро за барной стойкой. Туда же, где валяется утренняя газета с новостями о сгоревшем здании, которое, вроде бы было притоном, через три улицы от его дома. Пишут, что есть погибшие. Эвен курит на улице, проталкивая дым поглубже в легкие, сбивая носки ботинок о ступеньки, сбивая в унисон собственную грудную клетку. — Не за что, маленькая ты дрянь. Не за что. Эвен впервые замечает, что их прогнивший мир освещает невероятно яркая луна.