Луну под кожу

В квартире идеально тихо, настолько, что было слышно лишь только его дыхание. Только Эвена. Глупо было полагать, что останется, глупо было даже думать об этом. Тишина тёмная, давящая, заставляющая думать и вспоминать. Эвен не хочет вспоминать. Он запрятал все мысли об этом мальчишке под самую кору головного мозга так, чтобы никогда не доставать. Не помнить, не знать. Он бы предпочёл его не знать. Не встречать тогда в клубе и не спать с ним. Отмотать бы назад, и никогда не видеть расширенных зрачков напротив. Исак казался тогда мимолётной вспышкой, привидением с разбитым лицом и умело работающим языком. Исак тогда тоже ушёл, не оставив даже телефона, пропал почти на год, и появился так же неожиданно, как и в первый раз. Эвен никогда не забудет их заброшенку и наглый взгляд из-за бордового шарфа. Эвен до сих пор помнит, как не хотел продавать ему наркотики. Не хотел подсаживать, не хотел, чтобы эта дрянь была внутри прекрасного, но, как оказалось, морально изуродованного тела. — Я не продам тебе это. — Ты серьёзно думаешь, что я новичок? — Вижу, что нет. Не хочу, чтобы ты это принимал. — Именно я. — Да. — Я всё равно найду, где достать. И раз уж так обо мне заботишься, не проще контролировать процесс? Эвен не хотел бы его знать сейчас и постепенно сходить с ума. У него своих проблем хватает, чтобы думать каждую минуту ещё о ком-то. Он по природе своей в принципе не привык думать о ком-то, кроме себя. Не привык любить, пусть и таким странным способом. Исак другого не признал бы. Эвен бы может и хотел нежно и по-другому. Чтобы жить в одной квартире, чтобы быть в курсе, чем занят и с кем, чтобы заботиться. Он бы попытался, он бы вытащил их из этого болота, но Исаку этого не нужно. Ему чем больнее, чем хуже, тем лучше. Он, по мнению Эвена, не просто моральный инвалид, он моральный мазохист. Исаку скучно, когда хорошо. Исаку этого не хватает. Он готов ломать кости и прыгать с высоток, лишь бы получить необходимый для жизни адреналин. И поломка сознания от наркотиков, кажется, не самым плохим вариантом. Единственное, за чем Эвен мог следить, это чтобы Исак не кололся. Это то единственное, что было ему подвластно. То единственное, что он ещё мог предложить Исаку. Этот мальчишка слишком быстро уставал от всего. И от Эвена тоже. Всегда искал что-то новое с кем-то новым. И это, наверное, не так уж и плохо, что Эвен не единственный, но тот, к кому всегда возвращаются. Потому что может предложить что-то больнее и хуже, потому что может растоптать, а потом собрать. Эвен очень боится, что однажды не соберёт, не сможет себя контролировать и убьёт эту суку. Он очень боится, что скоро так же надоест Исаку, как и всё остальное.

***

Они не виделись с той, по мнению Эвена, роковой ночи уже недели две точно. И это не срок для их, так сказать, отношений. Исак ничего никогда не обещал. Приходил, когда хотел, и уходил тоже. Это был бесконтрольный процесс. Учитывая, что с наркоты он тоже, видимо, потихоньку слезает, видеться они теперь будут разве что по великим "праздникам", когда маленькому мальчику захочется недетского секса. Эвен больше не гуляет мимо магазина комиксов, не пытается встретиться днём, пропадая в своём клубе и решая все те проблемы, которые успели накопиться за пару месяцев его незаинтересованности. Эвен просто старается забить свой мозг под завязку, чтобы не думать о ком-то ещё. В итоге всё должно вернуться на круги своя. Секс, наркотики и ничего более. В итоге, всё должно быть так, как планировалось изначально. Исаку не нужна любовь. По крайней мере, Эвен её дать не может. Он по сути ничего не может предложить "золотому" мальчику с неуравновешенной психикой. В один прекрасный момент, Исак найдёт ещё кого-то, кто продаёт "таблетки забытья" и кто будет отлично втрахивать худощавое тело во все подходящие для этого поверхности. Если честно, Эвен даже не знает, хочет ли он, чтобы этот день никогда не наставал или наоборот уже свершился поскорее. Возможно, было бы проще, если бы Исак перестал приходить. Перестал появляться, когда ему этого захочется, брать, что хочет, и уходить. В их дуэте, несмотря на все преимущества и позиции, Эвен всегда был в проигрыше. Даже если Исак возвращался домой избитый, морально и физически уничтоженный, он был выше в этом рейтинге отношений. Причина проста: Исак этого всегда хотел. Возможно, в меньшей или большей степени, но хотел. Моральная составляющая Эвена интереса обычно не представляла.

***

На шестнадцатый по личному счёту день Эвен позволяет себе отпустить себя. Глотку привычно обжигает чистым алкоголем, а нервные клетки головного мозга перемыкаются на отметке "к чёрту". Он пьёт, курит, жестами приказывает сменить стопки и пытается отключиться. Музыка стучит набатом в голове, раздражает. Всё вокруг раздражает. Все эти блики, огни, люди, голоса. У Эвена что-то натягивается внутри позвоночника, переходит в вены и бьёт разрядами тока. Он сам словно оголённый провод под напряжением. Тронь — убьёт. Эвен сгоняет девушку, которая ластится с правой руки, выгоняет всех из-за столика, сжимая виски, как в тисках. Он и пьян, и трезв одновременно. Чертовски отвратительное состояние. Встать получается со второго раза. Хочется выкинуть колонки в приоткрытую дверь, а за ними вышвырнуть диско-шар и всех тех, кто сейчас в баре. Ему, наверное, нужно просто проветриться. Стены по ту сторону холодные, покрытые вечерним конденсатом, успокаивающие. Сигарета, вторая, третья. Фильтр горчит на языке и обжигает пальцы, пока тело наполняется дымом. Эвен будто чувствует, как серые клубы окутывают его органы, давят пустоту внутри и заземляют кровоточащие провода. Шестнадцатый, мать его, день. — Давно твоей шлюхи не видно. Сдох, что ли? Не видит, кто. Слышит только абсолютно ненужные сейчас слова. Абсолютно неправильные. Бьёт безошибочно. Перекидывает через низкий бортик перил и уже спускается на одну ступень, чтобы пережать горло какому-то неудачнику твёрдой подошвой своих ботинок. Ты просто попал не под то настроение, чувак. Уже заносит ногу для удара по рёбрам. Просто так. Чтобы снять стресс. Просто так, чтобы успокоиться. Бьёт один раз, стряхивает пепел с сигареты и почти давится на вдохе, когда слышит: — Эвен, перестань. Его всё-таки догнало. Эвен уверен, что собственные зрачки размером с глазное яблоко, а извилины перекоротило окончательно. — Отойди от него. Делает шаг назад неосознанно, выкидывая сигарету и дыша через рот. Слишком много эмоций. Слишком сильно. Слишком красивый. Без этих мерзких огней, софитов, без этой кислотной музыки. Слишком красивый, когда стоит в своих рваных джинсах и косухе почти на голое тело. Даже когда вот такой заёбанный, уставший, пропитанный никотином и провонявшийся абсентом. Слишком по-блядски прекрасен. Исак делает пару шагов навстречу, замирает, ждёт. Мол, вот он я. Хочешь бери, а если нет, то не мешай. Эвен очень хочет. До скрежета рёбер и сирены по венам. Так хочет, что готов упасть прямо здесь на колени. Прямо перед ним. Чтобы упереться взглядом в прорези на коленях, чтобы просто так: без клуба за спиной, без наркотиков в организме, без всей той хуйни, которая делает это с ними. Эвен очень хочет, но больше так не может. Возможно, его отпустит на утро, возможно, это такой приход, но конкретно сейчас он больше так не может. — Дозы нет. — А проститутки? — Тебя снимут с кайфом. — Разрешаешь? — А ты когда-то спрашивал? Исак хмыкает, огибает дугой, поправляя воротник куртки, и Эвен слышит каждый лязг цепочек на чужих чёрных кедах. Эвен не поворачивается и точно знает, что Исак не обернётся тоже. Даже больше: у Исака не было этих секундных метаний. Не ты, так другой. Не с тобой, так не мешай. Эвен надеется, что его занесёт в кювет, когда заводит свою машину и отъезжает со стоянки. Музыка в клубе становится громче, слышны крики и хлопки. Эвен нажимает на педаль газа и шепчет одними губами: — Звезда ваших грёз, Исак Вальтерсен, дамы и господа.

***

Трезвонящий будильник кажется Эвену проклятием и наказанием свыше. Трезвонящий будильник должен был уже по всем параметрам заткнуться и сдохнуть. Он дома. И маты срываются сразу же после первой попытки встать. Эвен клянётся, что выкинет этот жутко неудобный диван. Какой от него толк, если на нём нельзя без проблем уснуть вусмерть пьяным. Вслед за диваном Эвен обещает выкинуть телефон, который до сих пор разрывает остатки мозга своими мерзкими звуками. — Да сука... Алло! На том конце провода резко замолкают и, видимо, пытаются понять, как не довести и так нервного собеседника до оров в трубку. — Ну, долго мне ждать? Эвен не знает этого номера, иначе бы уже наорал. Эвен даже приблизительно прикинуть не может, кому он вдруг понадобился в такую рань. Темень за окном услужливо подсказывает, что до рассвета пока далеко. Сколько он проспал, интересно, и почему так всё так жутко болит? Абонент в трубке наконец-то оживает. — Это Эвен Нясхейм? — Нет, это Королева Норвегии. — Ясно. Это Эва. — Мне это должно о чём-то сказать? — Подруга Исака. Эвену кажется, что с такими отрезвляющими методами по принципу шоковой терапии он точно дойдёт до психушки. — И? Что тебе надо, подруга Исака? — Хотела узнать, не с тобой ли Исак. Очень интересно. Жутко занимательно даже. — А тебе не кажется, милочка, что искать друзей вроде твоего Исака ночью субботы крайне тупая идея? Можешь, конечно, обзвонить все бордели и клубы, но заебёшься. Серьёзно. — Ночь воскресенья, вообще-то. — Что? — Уже воскресенье. Почти понедельник, если быть точным. Что, простите?! Эвен смотрит на горящий экран телефона, пытаясь установить дату и время уже в своей голове. Получается, его срубило на сутки. — Охереть... — Ага. Ладно, раз ты не в курсе, то извини. — Подожди. Воу, тормози, девочка. — Что? — Откуда у тебя мой телефон, это раз. И ты раньше никогда не звонила, это два. Почему сейчас? — Ну, я знаю, что он собирался в твой клуб. Ещё в субботу. И как бы больше никаких вестей. Я беспокоюсь за него. Знакомо такое чувство? — Будет нужен психолог, обращусь. Друзья, родители? — Очень смешно, Эвен. Ладно, пока. — Пока.

***

В клубе Эвен оказывается ровно через час. Буквально сносит дверь с петель, когда открывает её настежь с ноги. Здесь столько же народу, как и сутки назад. Такая же музыка, клубы дыма, запах алкоголя. Здесь все уже настолько обдолбавшиеся, что даже бровью не ведут на учинённый им грохот. Единственный, кто замирает с пустым бокалом в руках, это бармен. — Где эта сука? — Точнее, Эв. — Исак где? — Это твой мальчик, не? Я за ним не слежу. — Не видел, он вчера с кем-то уходил? — После его шоу я сомневаюсь, что кто-то бы отпустил его одного. А ты куда свалил, кстати? — Неважно. — Всё в порядке? — Надеюсь. Это как искать иголку в стогу сена. Искать мальчика, который хотел наркотиков и потрахаться в среде тех, кто мог ему это дать — самое дебильное и безрезультатное занятие. Эвен просит налить ему кофе. Максимально крепкий и бодрящий. Эвен пытается прийти в себя, но похмелье всё ещё с ним, и это не то состояние, в котором получается рационально думать. Обжигающая дрянь с кофейным ароматом почти выворачивает его органами наружу, но разом ставит мозги на место. По крайней мере, руки уже не так сильно трясутся, а перед глазами не проплывают мутные пятна. — А кто из девочек здесь вчера был? — Кейси была. Вон она, кстати. Ещё эта блондинка, никак не запомню, как зовут, и Шейл. — Спасибо. С меня премия. — Конечно. Третий месяц это слышу. Эвен здесь главный, поэтому если он хочет поговорить с уже занятой проституткой, он с ней поговорит. Даже если он захочет с ней переспать. Его мнение априори выше. — Кей, на минуту. — Эээй! — Захлопнись. Кей! Они выходят на улицу, и Эвен всерьёз подумывает обустроить себе тут уголок для "покурить". — Ты мне обламываешь хорошие бабки, детка. — Ты мне вот нахер не впала. Пару вопросов и свободна. — Почти обидно. Так в чём дело? — С кем вчера ушёл Исак? — Кто? — Ой, давай не будем, Кей. Ты меня услышала и поняла. Эвен знает, что эти куклы терпеть не могут Исака. Он видел, как они с завистью смотрят на то, как тот танцует и забирает себе всё внимание публики. Будь Исак "постоянной шлюхой" этого заведения, у других бы попросту не было работы. — С парнями из "Звезды". Бар через три улицы отсюда. — А хера они тут забыли? — У них шлюхи слишком шлюшные. Цитирую. Они часто захаживают. — И я об этом только сейчас узнаю. Заебись. Три улицы, говоришь? — Ага. — Свободна. — Не за что, Эв. — Предохраняйся, Кейси.

***

До гадюшника под красивой вывеской "Star" Эвен доезжает за минут двадцать. И это действительно тот ещё гадюшник. Если честно, то на пару минут Эвена даже берёт гордость за своё детище, потому что то, что он видит перед собой, нельзя назвать не то что клубом, даже притоном. Даже очень хреновым притоном. Фейс-контроль ожидаемо проходит без проблем. Как бы херово Эвен себя не чувствовал, но выглядел сносно. А для этого места он превосходен, как модель с глянцевой обложки. Эвену даже противно прикасаться к каким-либо поверхностям в этом помещении, поэтому он суёт руки в карманы куртки и почти боком протискивается мимо сосущейся парочки законченных наркоманов. Вот это то место, куда стоит водить детишек на уроках по здоровью. После того, что они тут увидят, вряд ли захочется даже брать в руки сигарету или еще что похлеще. Эвен почти сам решает завязать со всем, когда спотыкается не то об труп, не то об парня в ломке. Переступает это тело, молясь всем, кого вспомнил, чтобы не увидеть кое-кого в таком же состоянии. Эвен надеется, что он просто найдёт тех, кто ему нужен. Узнает то, что ему нужно, и свалит отсюда так быстро, насколько это возможно. Отвратительное место. К слову, персонал здесь такой же "никакой", как и всё остальное. Эвен бы к херам поувольнял всех, если бы они так работали и ни черта не могли ответить на насущные вопросы. Премию, походу, придётся всё же платить. Спустя вторую официантку и третью проститутку, после которой хочется облиться спиртом для дезинфекции, Эвен узнаёт, что тех, кто ему нужен, нет. Это не снимает гнетущего напряжения и вопросов, но хотя бы можно убраться из этой канализационной ямы. И он бы, наверное, так и сделал, если бы взгляд услужливо не зацепился за до боли знакомую косуху. Эвен узнаёт её из тысячи, хотя бы потому, что именно она валялась на полу его гостиной несколько недель назад. — Стоять. Ловит ничего не понимающего паренька за локоть, цепляясь пальцами за жёсткую кожу. Мальчишка ещё худее Исака, глаза почти запали, а скулы почти пропарывают кожу на лице. Выглядит безобразно. Эвену точно не нравится. И даже эта брендовая и дорогая вещь не красит настолько убогое и убитое тело. — Откуда? — Что? Так, отлично, хотя бы соображает и отвечает. — Куртка откуда? — Нашёл. — Точнее. Как бы там ни было, Эвен привык общаться именно с такими имбецилами. И тут алгоритм один: чем проще фразы и вопросы, тем быстрее получишь ответ. — На лестнице. — Какой? — Там. Паренёк неопределённо машет рукой назад, но Эвен уже видит убитую временем винтовую лестницу на второй этаж. Эвен уверен, что его стошнит, если он поднимется по ней туда, где находятся "вип-комнаты", но ему просто до жуткого интереса необходимо знать, где э т о было. Он должен увидеть, насколько низко кое-кто пал, чтобы потом просто закопать эту суку. Эвен не уверен, что даже успеет что-то спросить у Исака, когда найдёт. Он его просто убьёт. Лестница скрипит и небезопасно трещит под подошвой, когда Эвен преодолевает два пролёта наверх. Здесь ещё хуже, чем внизу. И он начинает представлять, как разможит одну тупую голову и вытрясет оттуда все мозги, чтобы посмотреть, а остались ли они там вообще. Представляет в красках, чтобы не думать о том, в какое дерьмо он только что наступил и на каком по счёту презервативе чуть не поскользнулся. Спасибо хоть на том, что все эти хлипкие дверцы, из-за которых доносятся вполне однозначные звуки, закрыты. Эвен просто хочет дойти до конца коридора, как бы проверить себя на прочность, а потом свалить отсюда в максимально рекордные сроки. Он видит, как какой-то мужик впереди него толкает одну из дверей, и рад, что не придётся сталкивается с этим мерзотным животным. — И тут занято. Пьяная девушка рядом с ним хихикает и словно без повода уточняет: — А он жив? — А не похер ли? Когда этот дуэт проходит мимо, Эвен предпочитает вжаться спиной в стену, чем хоть как-то соприкоснуться с ними. Дойти до конца коридора. Всё. Шаг. Второй. Пятый. Дверь, за которой кто-то, по видимому, в край обдолбаный. Ещё один шаг. Эвен не знает, зачем это делает, просто делает. Толкает фанерную заслонку носком и ждёт пока та со скрипом проделает путь до стены. В глаза бьёт мерзкий жёлтый свет, который после тёмного коридора кажется лампой в сто ватт. Эвен смаргивает пару раз, окидывает унылое помещение взглядом, кривится, когда смотрит на постель и на тело на ней. Смотрит и только через долгие восемь секунд понимает, что. Кто. Ступор длится ещё с минуту. И даже потом не отпускает. Эвен подходит к кровати так, словно его парализовало. Сглатывает и боится снова моргать. Понимает, что тело ещё дышит. Что это... Не может даже про себя назвать э т о по имени. Изуродован. Избит. Разорваны джинсы, майка, губы. Кровоподтёки спускаются вереницей уродливых клякс от виска и до самых голеней. Кровь на постели вперемешку со спермой. Эвен слишком хорошо понимает, что именно здесь было. Эвен не может пошевелиться. Не может прикоснуться. Не может ничего сделать со своим телом. Замечает, что рука выгнута под неестественным углом, а на шее следы от удавки. Эвен слишком хорошо всё понимает. Оживает только в тот момент, когда замечает кровь на своих руках, когда берёт э т о на руки и несёт к машине. Заднее сиденье. Вдох-выдох. Сцепление, газ. Позвонить. Ему кому-то нужно позвонить. Ему нельзя самому светиться в больнице. Ему нужно позвонить. — Эва? — Да. Ты видел время? — У центральной больницы через полчаса. Быстро. — Что с ним? — Выпей. Просто что-нибудь выпей. Полчаса. Отключается кнопкой отбоя. Назад старается не смотреть. Старается не думать. Пытается переключиться на дорожные знаки, на спидометр, но не выходит. Всё на автомате. Поворот. Стоп. Перестроиться в другой ряд. Стоп. Газ. Он молится, чтобы Эва была уже там. И она там. Закрывает рот ладонями, когда Эвен вытаскивает тело из машины. — И-с-сак... — Мне нельзя в больницу. Видит через стеклянные двери, как к ним бежит медбрат. Не обращает внимание на её шок. На свои окровавленные руки. Не смотрит на него. Садится в машину и уезжает. Сцепление. Газ. Поворот. Стоп. Газ.

***

В его клубе почти никого нет. Бармен перемывает стаканы, замечает его и, ничего не спрашивая, пропускает к раковине. Красная вода с ладоней сменяется бледно-розовой, затем становится чистой. Эвен чувствует, как его кто-то трогает за плечо, замечает протянутый стакан с чем-то коричневым. Выпивает залпом. Не чувствует вкуса и запаха. — Ты его...? — Нет. Доходит до туалета, чтобы головой под холодную воду, чтобы заорать под ледяной струёй в сраном туалете проклятого места. Чтобы мелким крошевом. Вниз. Чтобы как это зеркало, ударяясь о пол, разлетаясь по гладкому паркету. Стеклянными опилками под кожу, которые прожигают, проникая тонкими иглами внутрь. Все руки в крови. От сжатых в кулак пальцев до стекающих по запястью струек. Зеркальная пыль блестит перламутром в свежих ранах и раздражает ткани. Стекло трескается под тяжёлой подошвой кроссовок. Расползается переливающимся ковром толщиною в миллиметр. И Эвену кажется, будто он наконец-то выдыхает. Разжимает пальцы, чувствуя, как осколки впиваются сильнее, всасываются в кровь. Боль прошивает позвоночник, а кровь начинает стекать вниз, всё больше раздражая разбитые костяшки и разрезанные фаланги. Делает два шага назад, смотрит на рваные края бывшего зеркала, где на острых углах отражается кровавый отблеск. Сжимает кулаки. Непроизвольно. Загоняя стекло всё дальше внутрь. Всё тело дрожит от пронзающей боли, которую Эвен абсолютно не чувствует. Потому что думает не о том, пойдёт ли заражение или нет, а о том, как разобьёт головы этих тварей о точно такие же зеркала. Обязательно вдавливая поглубже, чтобы углы разрезали скулы. Клянётся себе, что найдёт тех, кто показал ему, как, оказывается, выглядит его персональный ад.