little blue pills to help me sleep (don't like my life so I take seven when i drink)

       санс просыпается в мусорном баке.        Это... не так странно, как можно было бы предположить. Вот этот ему знаком, что уже какая-никакая, но зацепка — подъедаемый ржавчиной зелёный металл, тщательно завязанные мусорные мешки и на удивление малое число мух. Из всех контейнеров, в которые он мог бы угодить, "Гриллбиз" — не самый худший вариант, наверное. Даже пахнет не так уж скверно. Что ж, впечатляет.        Он сонно трёт глазницы одной рукой и после быстрых умственных подсчётов похлопывает себя по карманам. Он обнаруживает ключи, телефон, кошелёк и... восемнадцать пропущенных. Все от Папируса. Все в течение последнего часа.        Время на телефоне: семь утра.        Блять.        санс должен бежать, должен быть дома, типа, часов двенадцать назад. Он хотел заглянуть к Гриллби только чтобы прихватить обед после смены — неизменные бургер и фри, неизменная лихорадочная паника не успеть их умять за десять минут, на ходу, ведь вдруг у Папса сегодня не задался день, неизменная кривая ухмылка от бармена и его голос, потрескивающий, как сырые дрова в камине, "...снова записать на твой счёт, санс?", как будто он не знает, что сансу ни разу в жизни не дозволялось иметь при себе наличку. Он даже отказался от трёх пальцев бурбона, припасённых для него Гриллби, так как же он?..        Прямо сейчас это не имеет ни малейшего значения, пустая трата драгоценного времени. Вместо этого он мог бы притащить свою виноватую задницу домой и попытаться сварганить что-нибудь на завтрак, пока Пап не вернулся с утренней пробежки. Разберётся со своими путаными воспоминаниями позже.        санс щурится воспалёнными глазами вверх, туда, где должна быть крышка, вознося благодарность небу за то, что Гриллби не закрыл её вчера.        Он старается не фокусироваться на том, как сильно это не вписывается в характер педантичного бармена. Не думать о смутной тошнотворной панике внизу живота, той самой, которая преследует его всякий раз, когда он упивается в хламину и просыпается с осознанием, что целый кусок прошлой ночи напрочь стёрт из его памяти. Вместо этого он превозмогает себя и цепляется за край бака, отчаянно скребясь в попытке стабилизировать хватку. Ему удаётся запустить когти в выступ достаточно глубоко, чтобы подтянуться на ноги и выпрямиться, и затем—        И затем.        И затем связь с его правой ногой обрубается вконец, сменяясь всепоглощающим водоворотом агонии, такой, словно к его бедренной кости приставили грёбаную бензопилу. Боль заряжает ему поддых и продолжает карабкаться вверх по бедру, и санс испускает полузадушенный всхлип, оседающий осиным роем в его несуществующих лёгких.        Вторая нога подгибается под его весом, и он мешком валится на стенку бака с гулким грохотом кости о железо и визгливым "твою мать!".        Он — еле-еле, с туманом в голове и зрением, пульсирующим в такт сердцебиению — поворачивается, чтобы взглянуть на протестующую конечность, тут же об этом жалея.        Его большеберцовая просто... заканчивается где-то в шести дюймах ниже колена, переломленная ровнёхонько пополам. Ступня повёрнута задом наперёд, выворачивая треснувшую малоберцовую, и лишь тонюсенький пшик нервозной магии удерживает всё вместе. Нижняя часть ноги липкая от крови пополам со ржавчиной, кость уже крошится в мелкую пыль.        — о-о-о-о-о-ох-х-х, сука, — выстанывает он сквозь зубы, и непрошеные слёзы покалывают в уголках глазниц. — нет, нет, ох, давай же, ну что за хуйня.        Он едва может связать два слова в голове от болевого шока, но знает, что нужно позвонить Папирусу, вымолить у него спасение, и быстро, пока кто-то не набрёл на лёгкую жертву, загнанную в угол, беспомощную и совершенно неспособную сбежать.        Трясущимся когтем санс нажимает 1 в окне экстренного набора. Когда слышится высокий ритмичный гудок исходящего вызова, он медленно выдыхает и прикрывает глаза.        Он всецело ожидает от Папса криков. Он ожидает, что Папс будет в ярости. Он ожидает, что позже ответит за какой бы там ни было пьяный выверт, из-за которого угодил в эту ситуёвину.        А ещё... он ожидает, что Папирус ответит за звонок.        Хм.        Чего он не ожидает, так это комплекта из пяти широких, влажных чёрных глаз, удивлённо моргающих на него сверху вниз, — и слащавого мурлыканья:        — Ой-ёй-ёй, дорогуша — погоди, я вытащу тебя отсюда, ох, твоя бедная ножка...        И её ладони, все шесть, нежно обхватывают его плечи, когда она поднимает его, но он всё равно гортанно и испуганно хныкает, забившись в её хватке — впрочем, новая вспышка парализующей боли обрывает все его недовольства.        Она трогает его, зачем она его трогает, откуда в её крошечном тельце взялось столько силы, чтобы удержать его, и, что куда более важно, почему она продолжает повторять ему, что он в порядке, он в безопасности, Санс, просто дыши ради меня, вот и всё, потому что ничего не в порядке. Ничто не безопасно.        Однако он прекрасно знает, что такое приказ, и потому скрипит искорёженными зубами, тщится вычленить из своего рваного дыхания нечто, обладающее хотя бы смутным ритмом. Женщина — паучиха, поправляется он, когда его затуманенный взгляд немного проясняется, — протягивает маленькую ладонь и ласково поглаживает его затылок. санс содрогается.        Значит... значит, он всё делает правильно, да? Он всё ещё задыхается, всё ещё чувствует себя так, будто что-то заползло в его горло и сдохло там, но её прохладные пальцы обводят старую трещину на черепе, словно каким-то образом прикосновение к нему не вызывает у неё отвращения, и это—        Он не знает, что с этим делать, поэтому не делает ничего. Сосредотачивается на пронзительной агонии, прогрызающей себе путь сквозь его голень, вместо тревоги в её глазах, вместо мягкого "И как же ты так умудрился, милый?".        санс хранит молчание. Она знает его? Звучит именно так, хах, и он думает, что даже с его дерьмовой памятью было бы сложновато забыть гигантского чёртового паука в лавандовом коктейльном платье с оборочками. Её губы сжимаются в тонкую линию, мимолётно обнажая острые мелкие клыки, и она глубоко вздыхает.        — Санс?.. — она уже не звучит так уверенно и двумя свободными ладонями обхватывает его лицо с обеих сторон, поворачивая череп, чтобы рассмотреть получше. Её палец невзначай очерчивает острый, как бритва, золотой клык, и она отшатывается назад, дуя на порез.        — откуда ты меня знаешь? — рокочет санс, и его огоньки на мгновенье зажигаются, впериваясь в её лицо. Она склоняет голову.        — Я уже в этом не уверена, дорогуша, — медленно произносит она. — Ты... ты похож на него, но ты не... Да кто же ты?        Что ж, вот это уже полная несуразица, хмурится он, и открывает было рот, дабы напомнить ей, что это она знает его имя, а не наоборот, санс-то её вообще впервые в жизни видит и нихуяшеньки тут не втыкает. Кроме, пожалуй, того, что нормальные монстры не зря сторонятся всяких там паукообразных.        Он открывает рот, как вдруг из-за её затянутого в кружева плеча...        — Маффет?        Н е т.        О нет, нет, он пришёл за сансом, он и вправду пришёл — и, должно быть, пропустил свою пробежку этим утром, господи, он настолько зол, что поставил поиск своей пропавшей собственности выше излюбленной рутины, и это совсем не хорошо, Папирус ведь обожает рутину...        Если бы санс хоть как-то держал себя в руках, если бы он не дрожал, и не исходил потом, и не был на волоске от гипервентиляции, он мог бы уже заметить, что Папирус вовсе не выглядел злым. Сонным — да, и, может в лёгком недоумении, в то время как черты его лица были расслаблены и непривычны. Он мог бы разглядеть самокрутку, стиснутую меж тупых зубов, мог бы увидеть толстовку несносного оранжевого цвета, которой никогда прежде не бывало в их стирке.        Он не замечает, конечно. Каждая его частичка, каждый полузабытый вялый инстинкт выживания немедленно ударяется в бегство с лихорадочной настойчивостью вырваться, убраться. Так что он испускает ужасный, унизительный животный вопль и выворачивается из хватки паучихи — Маффет? — в снег.        — Стоять! — протестует Маффет и тянется за ним тремя руками. — О, дорогуша, нет, ты же...        "...поранишься," — мысленно заканчивает за неё санс, потому что точно, точно. Его нога.        — п-п-прости, — пытается он промычать в направлении Папируса.        Он отключается ещё до того, как его голова ударяется о землю.