2
28 декабря 2016 г., 02:28
санс приходит в сознание в одиночестве.
Ничего из ряда вон выходящего, честно говоря. Пап — преступно ранняя пташка, так что когда сам он только выволакивает свою ленивую задницу из постели, его младший брат обычно уже покончил с утренней тренировкой и приближается к концу восьмикилометрового забега. Как правило, санс ставит будильник с вечера, чтобы утром у него было достаточно времени сонно попялиться в потолок и уговорить себя подняться. Сегодня же...
Он подрывается с места с тоненьким гортанным писком. Душа принимается колотиться в грудной клетке перепуганной птицей, когда он осознаёт, что снаружи слишком ярко для раннего утра, он забыл, он—
Вот дерьмо.
санс выкарабкивается из спутанных простыней, благодаря судьбу, что хотя бы натянул шорты перед сном. Если Папирус всё ещё не примчался наверх будить его пинком под зад, значит, ему улыбнулась удача, может, его брат проспал, может, что-то отвлекло его во время пробежки?..
Может, у него есть время всё исправить до того, как Папирус узнает.
Только перекатившись к краю матраса — привычка, выработанная годами сна в пяти дюймах над полом, — санс осознаёт, что что-то совсем, совсем не так.
Он неуклюже сваливается на ковёр, полузадушенно взвизгнув, что неправильно в квадрате — пол слишком далеко, и с каких пор привычные истёртые половицы застилает эта синяя пушистая дрянь?
На окнах... на окнах занавески. Стены обклеены фотографиями и постерами. Корзина для белья опрятно пристроена в углу, и вокруг ни намёка на смутный запах полночного пота и ужаса, давно пропитавший всё его имущество. Матрас, покинутый им секундой ранее, возлежит на крепком деревянном остове кровати, которую санс никогда в своей жизни не видел; приглядевшись к простыни, он ужасается: та вся испещрена мелкими выцветшими голубыми цветочками.
Что. За хрень.
На нём даже надеты чужие подштанники, мягкие, приятного серого цвета с бирюзовыми полосками вдоль бёдер, вдобавок ещё и подвёрнутые ровнёхонько под коленом, и вот это посылает орды мурашек по его несуществующей коже. Кто-то раздел его, кто-то видел его слабым и обеспамятшим, кто-то, чёрт подери, лапал его, и...
...и вместо того, чтобы подвергнуть его любой из тысячи мерзостей, обернул прохладно-липкую, тускло сияющую зелёным субстанцию вокруг его жуткого перелома и уложил в постель.
Так что. Хах.
Это... другое дело.
Нога уже даже почти не болит, хотя зелёная штука аномально льнёт к фалангам, когда санс тыкает её на пробу. Пальцы вроде как тоже немного немеют от прикосновения, но когда он через силу поднимается с пола, нога держит. Он делает осторожный шаг.
И вот его он отлично чувствует, болевой импульс колким стеклянным крошевом прошибает до самого костного мозга; санс не падает. Это главное. Боль — что ж, на его лбу собираются капельки пота, но, думается, он осилит короткую дистанцию бегом, если придётся. А ему, вероятно, придётся.
Потому что несмотря на тепло и уют, несмотря на бесчисленные учебники по астрономии, выстроившиеся ровными рядами на дубовых полках стеллажа, это место ему по-прежнему незнакомо. И учебники от этого принимают довольно угнетающий вид, не так ли, ведь это значит, что его похитители следили за ним, что они знают о нём нечто такое, о чём его родной брат наверняка даже и не помнит.
Но. Паучиха — Маффет, поправляется он с мрачным смешком — определённо знала его имя. Обращалась к нему правильно и всё такое, вот только потом взяла слова обратно и сказала... как там она выразилась?
ты похож на него.
На какого такого его, мать вашу?
За все месяцы (годы?), прожитые сансом в барахлящей временной петле, за всё то время, что он провёл убивая и умирая, наблюдая снова и снова, как его младший брат осыпается пылью к его ногам, и после упиваясь вгорькую каждый чёртов раз, он ещё никогда, никогда не оказывался в настолько диссонансно чужом таймлайне.
(И это считая Самый Худший Таймлайн, да, тот, абсолютно двинутый, о котором он старается не думать. Он помнит острую, будто иголочкой вырезанную Чарину улыбку на том злополучном мосту, и кровь вперемешку с прахом на её истрёпанных рукавах, и тогда он просто... он вообще ничего не чувствовал.
Он шёл домой ощупью, не видя ничего дальше носков собственных затасканных кроссовок, шаркающих сквозь снег. На кровать он улёгся в том же немом забытьи и вытаращился в давно пошедший трещинами потолок. Солнце медленно село где-то за горизонтом — там, где он его больше не мог увидеть.
Он думал, что непременно узнает, что его грудь сдавит железный обруч в минуту смерти его брата, но когда Чара заскреблась в дверь спальни остриём ножа, он лишь тускло спросил:
— как давно?
Собственный голос эхом отозвался внутри черепной коробки. Царапанье стихло.
— Как давно что?
— как давно умер Папирус? — процедил он, и Чара усмехнулась, постукивая ногтями по дереву безо всякого ритма.
— Ты бы знал, если бы соизволил явиться, не так ли? — крошечный кулачок внезапно ввинтился в дверь, сильнее, чем должен был бы на самом деле.
И снова. И снова. И затем обрушился град яростных частых ударов, заставлявших санса кривиться настолько, насколько позволяла его перманентная ухмылка, — Чара не в первый раз сбивает костяшки в кровь о дверь его спальни, но слышать это никогда не становится легче.
— ты же в курсе, что это не сработает, — подал он голос после нескольких долгих минут. Удары приобрели хлюпающий влажный звук, о котором он отчаянно старался не думать, огромное спасибо, но когда Чара заговорила, она являла собой эталон невозмутимости.
— Ну, я никогда раньше не пыталась снести твою дверь голыми руками, — промурлыкала она непринуждённо. — Вот и проверим, так ли это бесполезно.
Так что сансу оставалось просто лежать, считать трещины в потолке и вслушиваться в её сбивчивое дыхание. Детей быстро одолевает скука. Это в их природе.
У санса было всё время на свете.
— Отлично, — наконец выплюнула Чара, — ну и ладно. Я найду способ сюда пробраться, дружок, не беспокойся. Мы с тобой ещё не закончили. Я скучала по тебе, санс, честное слово, но моя хватка крепчает.)
Даже тот карнавал ужасов не выкручивал что-то в его грудной клетке так, как эти чёртовы цветочные простыни. Это... блять, да это выглядело бы как детская спальня, если бы не гигантская кровать, и сансу сей факт совершенно не нравится, особенно в сочетании с похищением.
— пожалуйста, не надо стрёмных фетишей, прошу, только не фетиши, — повторяет он про себя, словно мантру, и волочится к, предположительно, выходу. Его одежды и обуви в обозримом радиусе не видать, так что он держит пари, что и телефон у него тоже забрали. Папирусу не позвонить.
Не то чтобы он считает своих похитителей настолько тупыми, чтобы забыть запереть его, но эй. Попробовать не повредит, так?
Стоит только его когтям сомкнуться на дверной ручке, как дверь распахивается наружу, выставляя его лицом к лицу с...
Эм. С ним самим.
— ох, — оторопело выдыхает другой санс, и его зрачки зажигаются ярким — голубым? — светом, не несущим и толики сходства с привычным отражением в зеркале. санс всё равно не может перестать пялиться на идентичный изгиб клиновидной кости, на чётко очерченную глазную впадину, ведь этот парнишка свистнул его лицо, но абсолютно не умеет им пользоваться. — чувак, ты чего соскочил? Папс меня прибьёт, если ты снова отрубишься. ну же, давай обратно, ковбой.
Тот приглашающим жестом указывает в спальню, и санс, оступаясь, едва успевает ухватиться за изголовье кровати и плюхнуться на матрас. Он пятится ползком, пока его позвоночник не впечатывается в стену, и начисто игнорирует протестующее жжение в ноге, потому что какого вообще здесь творится. Что это. Что за нахрен.
Где он, чёрт возьми?
— т-ты, ты кто, п-почему... — выдавливает он, сглатывая вязкую панику, вспенившуюся в горле. Выходит нечленораздельно, даже близко не похоже на связное предложение, но это всё, на что он способен. Его двойник хмурится, или что-то вроде того. По крайней мере, его надбровные дуги образовывают тревожную складочку на переносице, а голова склоняется набок.
— хм, почему ты заикаешься? я не заикаюсь.
— иди н-нахуй, — выплёвывает санс, и не-он делает шаг назад, примирительно поднимая руки в универсальном жесте для "я не вооружён, придурок, попридержи коней".
— эй, не стоит, дружище. я просто пришёл проверить твою повязку, окей? знаю, вся эта ситуация, должно быть, очень смущает, и поверь, мне тоже такой расклад весьма щекочет нервы, но такими темпами мы далеко не уедем! извини за вопрос. я не имел в виду ничего плохого, грубовато получилось, правда?
санс моргает. Он не знает, на что из этого потока информации реагировать первым делом — сосредоточиться ли на том факте, что этот мудак, видимо, и подлатал его ногу, или на том, что он извиняется на ровном месте, или эй, может, на том, что санс, судя по всему, каким-то образом похитил сам себя.
Его дыхание истерически учащается. Выражение лица второго скелета смягчается.
— да расслабься! я не причиню тебе вреда.
— н-ну и откуда, блять, м-мне это знать? — он притягивает свою пострадавшую ногу ближе, скорее инстинктивно, нежели по какой-либо другой причине. Эта поза не заставит другого санса забыть о его травме, и не то чтобы она могла его как-то защитить, когда эти странные большие глазницы вспыхнут гневной магией, — он и бежать-то не может, но.
— с чего бы мне тебя лечить, если бы я хотел сделать тебе больно? не находишь это немного нелогичным?
санс пожимает плечами. Двойник звучит довольно убедительно — он может по пальцам одной руки сосчитать все случаи, когда брат оказывал ему медицинскую помощь, но это было... лишь в исключительно паршивых ситуациях. Пожалуй, практически полная ампутация ноги может сойти за такую.
— с одним очком з-здоровья, — хрипит он и сворачивается в три погибели, — я всё р-равно долго не п-протяну. я не — хех — я не совсем хорошо выношу давление.
Другой санс замирает, и его зрачки сужаются в ничего не выражающие точки.
— это... шутка такая? — медленно спрашивает он. — потому что мне как-то не смешно.
санс испускает на это отрывистый смешок.
— ну что, блин, за умник не ПРОВЕРЯЕТ свои мишени? — отвечает он вопросом на вопрос. — откуда тебе знать, я мог оказаться гвардейцем.
Его близнец сощуривается.
— ты не... ладно, чел, я в курсе, что тебе страшно, но я понятия не имею, что ты несёшь. начнём со всей этой штуки с "мишенями". зачем, по-твоему, ты здесь находишься?
— я не знаю, — беспомощно рычит санс. — было бы куда проще, если бы вы двое сообщили мне это наконец.
— что? — хмурится другой санс. — чувак, что. я имею в виду, почему ты так убеждён, что мы тебя здесь удерживаем? твоя дверь не заперта. ты не связан. ты можешь идти, если хочешь.
санс молча смотрит.
— я могу что? — запоздало отзывается он.
— уйти.
— вот так просто.
— ...да?
И он должен. Он совершенно точно должен, потому что другой санс — не думай о том, что это означает, не думай ни о чём, кроме как выбраться отсюда — не двигается с места, чтобы остановить его, даже когда он опасливо поднимается с кровати и делает шаг к двери.
— тебе же больно, — вдруг мягко произносит Голубые Глазки, как будто думает, что санс об этом забыл. Его тон похож на тот, которым успокаивают взбрыкнувшего пони. — можешь идти, но далеко ты так не уйдёшь. это не угроза! — тот лихорадочно машет руками перед собой, завидев, что санс остановился, как вкопанный. — серьёзно. я просто хочу помочь. пожалуйста, — добавляет он. — пожалуйста. чувак, ты — ты всхлипываешь во сне, я не могу...
Чего не мог другой санс, ему уже никогда не суждено было узнать, потому что мгновением позже, пока он всё ещё топчется в шести футах от двери—
— О, привет. Выглядишь... лучше? — дурацкая оранжевая толстовка и дурацкие кроссовки с развязанными шнурками, плетущимися по полу следом, мутные глаза и спирали дыма между рёбер, всё вообще не так, не так, не так...
Это не его Папирус. санс знает это, чует на каком-то метафизическом уровне. Знание по-прежнему не останавливает его от того, чтобы благодарно низвергнуться к его стопам.
