9
31 марта 2019 г., 04:28
Примечания:
Санс неосмотрителен, а Папирус тревожится за его хрупкое очко
— Слушай, я точно знаю, куда он пойдёт. Я сгоняю за ним, а ты останешься здесь и попытаешься насладиться своей вечеринкой. Напейся до чёртиков. Выкури косяк. Будь хорошим хозяином, — он притормаживает, чтобы обернуться и окинуть гостиную оценивающим взглядом из-за плеча брата. — И не дай Альфис поставить то аниме, потому что я на девяносто девять процентов уверен, что это порно.
— Санс… — Папирус смотрит на него тем самым тревожным, измученным взглядом, который у него возникает каждый раз, когда Санс болен, или поранился, или может потерять хоть крупицу своего хрупкого очка здоровья. Старший брат желает ему только добра, Санс в курсе, окей, он знает, что инстинкт защищать буквально вшит в его подкорку; но он знает и ещё кое-что: ничто не заставляет голос его двойника дрожать так, как присутствие Папируса.
— Ты пугаешь его, — произносит Санс так мягко, как только может. Он скрещивает руки на груди. — Ты ведь не мог не заметить, правда?
Ожидаемо, мутные огоньки Папируса стыдливо мечутся влево. Его челюсть напрягается.
— Заметил.
Санс похлопывает брата по плечу.
— Я позвоню тебе, если что, хорошо? Так сойдёт? Это моя работа, Папс.
Папирус тот ещё упрямец, и если бы на месте Санса был кто-то другой, он бы наверняка поспорил. Он и сейчас выглядит так, будто хочет возразить.
Но если у его брата и есть слабость, то это печальный, подёрнутый слёзной поволокой взор, который Санс на него наставляет всякий раз, когда очень хочет чего-то добиться. Да, грязный приём, и Санс осознаёт это, потому и старается откладывать его до особых случаев. Он уверен, что это один из таких.
Папирус прогибается через десять секунд, полушутливо хмуря надбровные дуги.
— Бог с тобой, — ворчит он. — Тридцать минут, и я посылаю по твоим следам Альфис. Если он хоть пальцем тебя тронет… — он осекается на полуслове и раздражённо качает головой. — Просто. Будь осторожен, лады? Он… он реально нестабилен.
И ты тоже, почти хочет подметить Санс, но он не чудовище. Он слишком хорошо может себе представить горькое, вмиг омрачившееся виной лицо Папса. Есть какой-то элемент самобичевания в том, как его брат и его близнец настойчиво избегают друг друга в своём непонятном уклончивом танце. Санс улавливает эту нотку, но они так скрытны на этот счёт, что он не то чтобы понимает.
— Я буду осторожен, — говорит он вместо этого. Папс не выглядит счастливым по этому поводу, но с притворной небрежностью ссутуливает плечи и суёт руки в карманы.
— Я выпью всё твоё пиво, если ты не вернёшься вовремя. Просто держу в курсе, — он прислоняется к косяку, жуя незажжённую сигарету.
Санс смеётся.
— Другого и не ожидал, чувак.
Он лениво салютует брату — Папирус возвращает жест — и скрывается в метели.
*
Шанс того, что догадка Санса верна, пятьдесят на пятьдесят.
Ну, не совсем так, строго говоря. С математической точки зрения, существует конечное — огромное, но всё же конечное — число мест, которые санс мог бы избрать в качестве убежища. Он мал ростом, пребывает в отчаянии и наверняка обескураживающе хорош в игре в прятки, но есть только два уголка, которые Санс навещает и сам. Санс сбегает туда в те редкие дни, когда ощущает необходимость побыть пару минут наедине с собой, прежде чем вернуться к брату с правдоподобной улыбкой на лице.
На фундаментальном уровне они всё ещё один и тот же монстр, так? Может, он слишком много поставил на это мимолётное сходство, может, ему следовало бы развернуться и направиться вместо этого в излюбленное местечко Папса, — мост над водопадом, где плеск воды легко заглушает неугодные мысли, — но в его душе засела до странности глубокая уверенность, что его близнец недолюбливает шум. Тот бы искал пристанище потише и подальше, такое, где можно легко остаться незамеченным.
Где можно исчезнуть.
Чтобы разглядеть его, нужно будет постараться, учитывая, что он с головы до ног закутан в чёрное, а в Вотерфолле слишком сумрачно для Сансова ужасного зрения. Санс ругается вполтона, спотыкаясь примерно в шеститысячный раз об очередной камень на дороге. Он, наверное, ещё не единожды пожалеет, что не подумал взять очки.
Если честно, он надеялся, что эхо-цветы будут каким-никаким подспорьем в поисках, даже если всё, что они смогут предложить, это неопределённый шорох костей вдалеке. Тщетно: бутоны хранят жутковатое молчание. Или Санс вообще не там ищет, или его близнец не издал ни единого звука, пока сюда добирался — что, учитывая его грандиозный перформанс в гостиной, уже не кажется невозможным.
— санс? — зовёт он на пробу, и цветы незамедлительно откликаются: повернув тяжёлые головы, они слепо воззряются на него бархатными голубыми сердцевинами.
— санс? — шепчут они в ответ, слово множится между ними и теряет очертания, произносимое на разные голоса. — санс? санс? санс?
Он выжидает минуту, затаив дыхание, в надежде различить за бормотанием что-нибудь полезное, однако в остальном пещера тиха. Он не предполагал, что его близнец сдастся добровольно, но рассчитывал на хоть какую-нибудь слышимую реакцию.
...если только он и вправду не спрятался где-то поблизости — тогда Санс только что дал ему преимущество. Он знает, что кто-то рядом. Знает, что его ищут.
Дерьмо.
Возможно, ему стоило взять кого-нибудь с собой? Не Папируса, конечно, потому что запах сигар выдаст их с головой (и всё же лучше это, чем блестящая идея Санса подозвать двойника словно комнатную собачку), но, может, Альфис?
Нет. Андайн подошла бы лучше. сансу нравилась Андайн. По крайней мере, он не дичился её — он ей улыбался, не роняя взгляда, и не вздрагивал, когда та раз или два ненароком нарушила его личное пространство. Он был спокойнее тогда, чем за весь срок его пребывания в Сноудине. А ещё… ещё он знал тот чудной язык, на котором она говорила. Санс хмурится, пытаясь припомнить жесты.
Они никак не могут знать друг друга. Откуда? Другой санс не ускользал из их поля зрения с тех пор, как очнулся, а Маффет, с её же слов, была одна в тот вечер, когда наткнулась на него в переулке. И даже — по просьбе Санса — молчала об их госте до поры. Пусть Санс и не может сказать, что знает её достаточно хорошо, чтобы питать к ней особое доверие, но Папирус регулярно надирается в стельку в её заведении. Тот настолько привычен к её присутствию, что время от времени засыпает за барной стойкой, — а это, в понимании брата, сродни обряду посвящения.
Но другой санс прикипел к Андайн за неполных десять минут так, будто знал её всю жизнь, значит… у них было что-то общее, красная нить, протянутая между рутинным “здесь” и кровавым, беспощадным “там” — реальностью, бесцеремонно вышвырнувшей санса у них на пороге.
Что там она сказала на кухне? Чьё-то имя, в этом он вполне уверен; два слога, комом встающие поперёк горла и заставляющие чесаться что-то за левой глазницей, вот только слово никак не всплывает в голове целиком. Кажется, начиналось с “г”, но попытки припомнить оставляют липкий, тошнотворный привкус белого шума во рту. Сосёт под ложечкой, словно он посреди рабочего дня осознал, что не выключил дома духовку.
Обычно у Санса отличная память. Этот пробел… тревожит, мягко говоря.
Хор голосов, со всех сторон твердящих его имя, тоже не сильно помогает.
— Заткнись, — ворчит он на ближайший цветок. Тот благодушно поводит лепестками.
— Заткнись, — откликается он, и соседи подхватывают за ним.
Санс насупливается. Да ну, вовсе он не так сварливо звучит.
— Придурок, — шепчет он в приступе какой-то детской дурашливости и ощущает лёгкое удовлетворение. Кто-то рядом прыскает, не удержавшись, — на этот раз явно не эхо-цветок.
Он присаживается на корточки, но даже с такого ракурса с трудом способен разглядеть очертания чужой локтевой кости, выхваченной тусклым цветочным светом. В остальном весельчак почти полностью слился с иссиня-чёрной листвой, натянув капюшон вместо камуфляжа. Если он и дрожит, то не так сильно, чтобы Санс уловил.
— Эй, — выдыхает он с плохо скрываемым облегчением. — Ты там в норме, приятель?
Другой санс не шевелится. Нет и намёка на шорох листьев. Слышится только тихое сипение, будто тот пытается выровнять дыхание, но проходит ещё несколько долгих секунд, прежде чем:
— ага. в н-норме.
— Да ну что ты, — говорит Санс. — Почти убедил. Сам вылезешь, или мне залезть?
Ещё одна пауза. Когда его двойник подаёт голос, то говорит медленно, чётко, словно сдерживает заикание одной только силой воли.
— я, эм, кажется, чуток перестарался. с— с телепортацией.
Санс продирается через куст и обнаруживает близнеца съёжившимся в маленьком закутке между четырьмя цветами. Тот поднимает на Санса взгляд чёрных глазниц. Он до сих пор улыбается, конечно, не то чтобы у него был другой вариант, но его когти с таким остервенением впились в рукава, что прорвали крошечные дырочки.
— я понимаю, — говорит он, — что, возможно, перегнул палку, — его тон так ровен, бесстрастен и выверен, что Санс впервые регистрирует лёгкую хрипотцу курильщика, совсем как у брата. — мне жаль. что я подвёл вас.
Санс моргает. Это… не совсем то, что он ожидал.
— Эм.
— она хотела дать мне еду, — продолжает санс и склоняет голову чуть ниже, лишь самую малость, ровно настолько, чтобы разбить зрительный контакт, если б он у них был. Он усмехается. Его фаланги шевелятся, когти впиваются глубже в плечевые кости. — она… она пыталась быть милой, да?
— Она всегда мила, — немедленно отвечает Санс, и… это правда, по большей части, в определённых рамках слова “милый”. Он изо всех сил старается не думать о единственной комнате в замке, в которую Альфис ему строго-настрого запретила заглядывать. — И не хотела тебя напугать.
— ага, — он едва заметно кивает, признавая это, но не пытается встать. — это я её, наверно, напугал, хах.
— Немного, — Санс плюхается на траву рядом с близнецом, и их локти могли бы соприкоснуться, если бы тот не держал дистанцию так тщательно, словно был переносчиком острой инфекции. — Она взрослая, переживёт, — он протягивает руку очень осторожно и очень медленно, давая другому сансу достаточно времени, чтобы уклониться от контакта.
Его близнец, однако ж, позволяет положить ладонь на своё колено, ничуть не протестуя, и это… уже что-то, по крайней мере. Он не сводит с ладони опустошённого взгляда. Когда Санс успокаивающе похлопывает его по коленной чашечке, тот лишь содрогается.
— да? — мямлит он. Его голос взлетел на октаву и сквозит неуверенностью, но речь отчётлива. И он снова потеет. — угу, окей, можно я... мои таблетки?..
— О! Конечно, вот, позволь мне… — Санс шарит в карманах свободной рукой в поисках узкого портсигара. — Извини, прошло уже часов восемь, да? Я просто подумал, ну, ты ведь выпил, поэтому… ага! — он выуживает серебристый кейс и откидывает крышку, выцарапывает оттуда знакомую белую таблетку. — Ну вот, пожалуйста, только я не взял с собой воды…
Двойник прикрыл глазницы, но одна рука вытянута ладонью вверх в просительном жесте.
— мне, эм, мне не нужна вода, всё в порядке. можно…
Что бы он ни собирался спросить, оно, видимо, застревает у него в горле на мгновенье; его челюсть напрягается, но изо рта не исходит ни звука. Он откашливается. Пробует снова.
— м-можно мне две? пожалуйста?
Санс не дурак. Он знает, что это вообще-то тревожная штука — то, что его двойник таскает целую радугу неопознанных препаратов в кармане пальто.
Папс даже конфисковал пару интересных таблеточек с отпечатанными на них крошечными смайликами, прежде чем Санс успел их толком разглядеть, так что он полагает, что коллекция несёт серьёзный рекреационный характер. И он знает, что с сансом делают обезболивающие и в меньшей дозировке — тот после них заебавшийся и помятый, расфокусированный, слова не вытянешь ещё часа два.
Но он допускает, что это может облегчить те тяготы социальных взаимодействий, с которыми сансу ещё предстоит сегодня столкнуться. Видит бог, ему не помешает отдых.
Так что Санс не то чтобы потакает, просто его двойника, судя по всему, контузит от одной мысли о возвращении домой, да так, что тот пропитался потом насквозь — пополам с вездесущей вотерфолльской пеленой, клубящейся вокруг здешних водопадов. Он выглядит раза в два меньше и порядком несчастней обычного. От густого меха, обрамляющего его капюшон, несёт мокрой псиной, но его это, кажется, не сильно беспокоит.
Это милосердие, говорит себе Санс, роняя ещё одну таблетку в скованную тремором руку близнеца. Это успокоит его на ночь, глубокий сон пойдёт только на пользу, а со всем остальным, что бы это ни было, они справятся утром. Нет смысла пробовать сейчас. Он взвинчен, измождён и опасно близок к тому, чтобы отключиться прямо на месте.
Всё совсем как в те ночи, когда Санс ворочается в постели до двух или трёх утра, дожидаясь возни у входной двери, означающей, что Папирус добрался до дома в целости и сохранности.
Ему почти удаётся себя убедить. Почти.
Он встаёт и отряхивается, пока другой санс закидывает таблетки в рот. И замирает, завороженно наблюдая за тем, как двойник разжёвывает их, раскалывает клыками и перемалывает меж моляров, а после жадно слизывает остатки проколотым языком. Хоть бы поморщился от горького вкуса.
Мерзость.
Санс бросает короткий взгляд на свой телефон, чтобы проверить, есть ли у них время посидеть и подождать, пока таблетки подействуют. До того, как Папирус пошлёт свой поисковый отряд, осталось шестнадцать минут — более чем достаточно для неторопливой пешей прогулки, если, конечно, другого санса не свалит от обезболивающего. Он поднимает голову, открывает рот, чтобы спросить эй, чувак, какова вероятность, что ты вырубишься у меня на руках—
—и это примерно тот самый момент, когда Санс осознаёт, что пропустил, должно быть, что-то очень важное, потому что его двойник вообще не поднимался с места.
В действительности, он сейчас стоит на коленях в некомфортной близости к нему, уже успев скинуть куртку и наполовину стянуть через голову выцветшую футболку.
(На футболке сигаретные ожоги, совпадающие с вереницей слабых отметин на его рёбрах. Санса слегка подташнивает, потому что он не уверен, как мог не заметить их ранее.)
Когда он поднимает взгляд, его зрачки расширены настолько, что почти сравнялись с огоньками самого Санса. Разве что всё такие же тускло-розовые, мерцающие и незнакомые. Он улыбается почти жизнерадостно, кладя трясущиеся руки на пряжку Сансова ремня.
Да. Санс определённо что-то пропустил.
