То, что все равно произойдет

      – Г’Кар, ты спишь?       Лондо долго сдерживался, чтобы не начать этот разговор, но он не мог понять, почему Г’Кар захотел стать его телохранителем, почему этот гордый, упрямый нарн сейчас спит у него в ногах, охраняя его жизнь. Не мог понять, и это мучило его сильнее, чем вина и стыд. Лондо на месте Г’Кара никогда не простил бы то, что Центавр сделал Нарну, что лично он, Лондо Моллари, сделал... известного Г’Кару должно было хватить ему, чтобы ненавидеть и презирать Лондо до конца своих дней. Нет, Моллари был рад тому, что Г’Кар с ним, даже более, чем рад, но просто удовлетвориться этим не мог. Он хотел знать причину.       – Спал, пока ты опять меня не разбудил. Что?       Центаврианин приподнялся на подушках.       – Я не могу заснуть.       – И хочешь, чтобы в честь этого и я не спал?       Лондо не поддержал пикировку.       – Г’Кар, почему ты со мной? Я не понимаю, как ты смог простить все то... что мы, в смысле, моя цивилизация, и я лично... проклятье... совершили.       Он ненавидел извиняться. И признавать вину ненавидел стократ. Однажды, ослабленный болезнью, он попросил у Г’Кара прощения, да, но это же были всего лишь слова. Это не отменило всего совершенного им. И не могло залечить душевную рану нарна, это было слишком дешево, чтобы искупить все то горе и унижение, что Г’Кар испытал по вине центавриан вообще и Лондо в частности.       – А я и не простил, – сказал нарн глухо, и Лондо вздрогнул от звука его голоса. Он не услышал в нем лжи, но не услышал и ненависти. Как это возможно?       – Тогда почему ты здесь?       Г’Кар поднялся со своей узкой кушетки. Он спал почти полностью одетым, истово исполняя обязанности телохранителя.       – У моего народа это называется радгат арш, – сказал нарн. Его глаза – один красный, настоящий, второй голубой, созданный медиками-землянами – смотрели на Лондо спокойно и прямо. – «То, что все равно произойдет». Против всех обстоятельств, долга, здравого смысла и чувств. Наши цивилизации еще долго будут врагами, а я не простил ни вас всех, ни тебя лично. И при этом ты – именно тот, кто мне нужен. Кто-то с твоим характером, манерой общения, суждениями, взглядом на мир, чувством юмора. С твоей жестокостью, храбростью, изворотливостью, высокомерием, патриотизмом. Если убрать все обстоятельства и оставить только две личности, две души – твоя дополнит мою всецело. И даже если не убирать... Мне хорошо с тобой. Ну, пожалуй, кроме тех моментов, когда меня при тебе бьют кнутом или выкалывают глаза.       Лондо молчал, пытаясь справиться с эмоциями. Все сказанное нарном отозвалось в нем очень остро.       – Судьба очень... изощренна, – продолжал нарн все тем же спокойным, поставленным голосом. Поза его была свободна, жесты неторопливы и соразмерны, как всегда, когда он бывал серьезен. Аристократизм Г’Кара, столь естественный для него, словно врожденный, всегда восхищал Лондо – и будил в нем зависть. Моллари помимо воли всегда казалось, что он, центаврианин, отпрыск Великого Дома, не дотягивает до... до дикаря, зверя, пятнистой красноглазой твари – так называли нарнов в его кругу... до Г’Кара. Он никогда не признал бы это вслух, конечно, но по сравнению с Г’Каром он казался себе каким-то провинциальным актером, играющим роль аристократа, рядом с истинным дворянином. – Ты мне сразу понравился, я видел, что и я тебе интересен. Я помню день, когда мы сделали первый шаг, чтобы стать друзьями, Лондо. В тот момент мне казалось, что проблема лишь в том, что ты центаврианин, а я нарн, все остальное складывалось благоприятно: мы оба были послами на нейтральной территории, мы были равны по статусу и жили рядом. На следующий же день началась война, и вы снова набросились, как псы, на мой мир. Как же я был уязвлен, оскорблен и разгневан! Я ненавидел Центавр в те дни, а на тебя я просто... смотреть не мог. Ты словно бы уничтожил все возможности для меня, сделал все, чтобы самой природой предназначенный мне дар никогда мне не достался. Но радгат арш сильнее всего. Я не верил в это, когда слышал от наших мудрецов, но вот я здесь, с тобой, мы не враги более, и ненависть ушла. Я охраняю твою жизнь, потому что она дорога мне, Лондо.       – Я... Г’Кар... – Лондо был смущен и взволнован, но он знал, что больше такого разговора у них не будет, и если он сейчас не откликнется искренностью на искренность, все будет кончено. Он чувствовал себя неуютно в ночной сорочке и полулежа, поэтому встал и накинул халат, собираясь с силами для ответного признания. Г’Кар тем временем налил вина в два бокала, и пригубил свой. – Ты знаешь... мне кажется, у моего народа это называется проще.       – То, что у твоего народа называется проще, у моего народа так называется только в том случае, если оно взаимно, – с достоинством отозвался нарн.       – По-твоему, не взаимно? – Лондо заставил себя посмотреть в лицо Г’Кару. Он просто не верил, что после всех своих злодеяний еще мог на что-то рассчитывать... но если это так, о Великий Создатель, о богиня Ли...       – По-моему, нет. Я читал, что у центавриан не бывает однополой любви и даже влечения. Просто по факту, так же, как инфракрасного зрения. От природы.       – А... ну да, это правда. Не бывает, – Лондо взял свой бокал, но пить не стал, его почти мутило от волнения. Уставился в вино, словно любуясь глубиной цвета – или ища там некую истину. – Но тут есть определенный нюанс. Эти... инстинкты... у мужчин моей расы срабатывают на женщин. А женщины – это те, кто вынашивают и выкармливают детей. Нарны же... ну, ваши мужчины... как раз вынашивают и выкармливают потомство. Это, видимо, как-то отражается на вашем, э-э... запахе, каких-то признаках... и наши инстинкты дают сбой в отношении вас. Ну, во всяком случае, мои инстинкты.       – Что?! – Г’Кар был ошеломлен. – Ты хочешь сказать, что воспринимаешь меня как женщину?!       – Не разумом! Инстинктивно! Ну, пожалуй, скорее, как гермафродита... и как раз наша богиня плотской любви имеет признаки и мужчины, и женщины. В нашей культуре это считается своего рода идеалом... Ну я не в том смысле, что ты ее воплощение или что-то вроде, конечно, – он вдруг понял, что несет какую-то чушь. – Г’Кар... ну это разве важно, почему? Главное, что я... я могу ответить на твои чувства.       – Но я не женщина и не гермафродит. Просто в природе моей расы заложена гармония, оба пола вкладывают в ребенка поровну не только генетически, но и... на других уровнях. В общем, мне не нравится, что ты воспринимаешь меня, как женщину. Потому что я прекрасно знаю, как вы на Центавре относитесь к женщинам. Я не желаю быть в твоих глазах существом второго сорта. Вдвойне второго сорта, так как ваше отношение к нарнам мне тоже прекрасно известно, и оно так же отвратительно.       – Я... не считаю тебя ниже себя, – проговорил центаврианин. – Вообще-то, я тобой восхищаюсь. Ты красив, умен и благороден более всех известных мне разумных существ, мужчин ли, женщин ли.       – Серьезно?       Лондо, конечно, слегка преувеличивал. Он знал многих красивее Г’Кара, в большинстве своем центаврианок и человеческих женщин, и истинной драгоценностью среди них была его погибшая возлюбленная. Но Г’Кар был красив особой красотой, дикой и брутальной, чуть пугающей, экзотической и чуждой. Лондо видел много нарнов, и все они казались ему неприятными, уродливыми, но вот именно Г’Кар заворожил его несомненно удачным сочетанием черт. Ему шло быть нарном, он был идеалом нарна – хотя, кажется, по их стандартам красоты он, напротив, не считался даже симпатичным. А умнее всех Лондо считал, конечно, себя самого, хотя Г’Кар входил в малочисленный круг разумных существ, которых Моллари причислял к «практически таким же умным», как он сам. Но вот благородство Г’Кара было исключительным, и по совокупности восхищающих качеств он и вправду стоял для Лондо на первом месте среди других.       – Почему нет?       – Ты считаешь меня красивым? Не думал, что ты тоже склонен к ксенофилии. Забавно.       – Тоже? – чуть растерялся Лондо, не сразу вспомнив значение этого термина. Они говорили на стандарт-земном, международном языке «Вавилона 5», которым оба владели хорошо, но все же не в совершенстве.       – Думаю, ты в курсе, что я предпочитал делить постель с человеческими женщинами, а не с нарнийками...       «Предпочитал», он сказал это в прошедшем времени. И уже четыре года как любовные похождения нарнийского посла перестали быть притчей во языцех на «Вавилоне 5», а Лондо как-то упустил это из виду, были более важные проблемы и интересные вопросы. Так значит, дело в том, что Г’Кар четыре года назад влюбился в него? И, считая свое чувство априори безответным, просто не пытался открыться ему? Впрочем, в то время Лондо отверг бы его чувство, даже не задумавшись... то, что он испытывал к Г’Кару сейчас, пришло относительно недавно, всего лишь в прошлом году, когда, ему казалось, было уже поздно, уже безнадежно что-то исправлять, когда маньяк Картаги пытал Г’Кара, а Лондо не мог вступиться, не мог облегчить его мук, мог лишь присутствовать и готовить убийство императора-садиста, и молить богов, чтобы Г’Кар не умер и не сошел с ума.       – Ну, может быть, это из-за твоего рад... гарш... как ты говорил?.. Я все же не понимаю, зачем так доискиваться причин, если есть сам факт. Не знаю, замешано ли тут предназначение, но если и ты, и я хотим этого, не стоит ли просто принять это? Если ты, конечно, желаешь не только моей дружбы, желаешь, э-э, – в центаврианском, на котором он думал, все синонимы слова «секс» предназначались только для связи мужчины и женщины, и он замешкался, забыв, что в стандарт-земном таких ограничений нет, – быть моим любовником.       Разные глаза нарна вспыхнули.       – Если? Лондо, а о чем я говорю вот уже полчаса? Меня смущает лишь различие в физиологии. В «Вопа Ка'Чур», по понятным тебе причинам, не описано, как нарн и центаврианин могут доставить друг другу наслаждение. Быть может, в ваших книгах по искусству любви есть что-то на этот счет?       – С чего бы?.. Ты уж прости, как конкретно мужчины совокупляются между собой, тебе лучше знать: это твоя раса склонна к такому, а не моя. Знаю лишь, что всем иным расам, в отличие от нас, доступен лишь один уровень наслаждения... и это печально.       – О, печально лишь то, что сейчас мы вряд ли сможем проверить это на деле. Будет крайне неловко, если тебя придет кто-то убивать в тот момент, когда мы будем заниматься любовью.       – «Крайне неловко»! – фыркнул Лондо. – Да я сам попрошу убить меня, если это станет достоянием гласности. Связь с кем-то из нарнов, да еще и с мужчиной – по сравнению с этим покойный Картаги станет в глазах нашей аристократии воплощением вменяемости и образцом нравственности. Они сочтут мое поведение оскорблением Центавра, и я не то что моментально перестану быть премьер-министром, меня даже в лакеи не возьмут.       – Согласись, это с моей стороны была бы отличная месть.       – Что ж, раз ты желаешь именно этого, ты можешь прямо сейчас выйти за дверь и крикнуть, что в постели я был на высоте. Даже не придется делить со мной ложе, моей репутации будет нанесен тот же ущерб.       – Тогда лучше крикну, что ты был не на высоте. Чтобы уж наверняка.       – А вот это будет уже клеветой, Г’Кар, – Лондо шагнул ближе к нарну, спрашивая себя, сделает ли тот ответный шаг. Тот не обманул его надежд, тоже шагнул к Лондо, крепко взял за плечи. Нарн улыбался – неожиданно мягкой, почти счастливой улыбкой, но разные глаза его смотрели напряженно.       Центаврианин судорожно вздохнул. Можно было бы обнять, поцеловать Г’Кара, сделать то, на что он не мог решиться уже год, терзаемый стыдом и виной, но он чувствовал, что сначала должен сказать хоть что-то... равноценное, сделать какое-то признание. Он слабо уперся в грудь Г’Кара рукой, чтобы тот не помешал ему говорить. Почувствовал сильное биение единственного сердца под своей ладонью.       – Ты знаешь, – пробормотал Лондо, – мне однажды приснилось, что я умру от твоей руки. Если так случится на самом деле... то это будет правильно. Я очень виноват перед тобой, перед всем Нарном, я... если бы все можно было вернуть назад, я бы так не поступил, – он опустил веки, не мог смотреть в глаза Г’Кару, это было еще хуже, чем просто извинение. Он никогда не признавал, что сожалеет о чем-то сделанном, никогда никому не говорил о своем раскаянии. Пусть Г’Кар и не понимал сейчас, о каком именно поступке речь, о каком опрометчивом слове, сказанном посланцу Теней, сожалеет теперь Лондо Моллари. – Я так хочу это как-то исправить, я... – слова не выражали того, что он чувствовал, совершенно не выражали. – Боги даровали мне возможность узнать тебя, а я ее... едва не упустил. Я думал, что упустил.       Пальцы нарна сжались сильнее на его плечах, и Лондо распахнул глаза.       – Постарайся уж не умереть от моей руки, ладно? – прошептал нарн. – Не хочу убивать тебя.       – Провались эта репутация, – проговорил Моллари. Он обхватил голову Г’Кара руками – чувствуя пальцами эту сухую, горячую, грубую кожу, привлек его к себе и поцеловал в губы. Тоже твердые и сухие.       – И репутация, и безопасность? – выдохнул Г’Кар, прервав поцелуй.       – А то, когда ты тут спал, ты следил за ней.       Они целовались еще и еще, словно восполняя годы, проведенные без поцелуев. Пальцы Лондо, пробравшись под одежду Г’Кара, инстинктивно пытались отыскать на его боках щели, которых там быть не могло. Вопрос, который задал ему нарн, действительно встал перед центаврианином во весь рост – как возможно совершить половой акт с мужчиной, да еще и инопланетянином? До сегодняшнего дня он был уверен, что его влечение к Г’Кару останется лишь мечтами и, когда предавался им, не очень-то думал о физиологическом соответствии, в его фантазиях у Г’Кара было больше женских черт, чем в реальности.       Нацеловавшись, они помогли друг другу раздеться. Лондо почувствовал стеснение, оставшись нагим – он был не в лучшей форме для своего возраста, да и сам возраст не прибавлял его телу привлекательности. Оставалось надеяться, что Г’Кар не настолько искушен в мужской красоте центавриан, чтобы понять это. Г’Кар был, со скидкой на разные сроки жизни, практически его ровесником, и контраст был очевиден – нарн мог гордиться своим мускулистым, подтянутым телом, гладкой и яркой кожей. Лондо расправил свои щупальца привычным движением, как следовало перед дамой, к которой питаешь не только страсть, но и уважение – и только потом понял, что Г’Кар просто не может знать этих жестов. То, что было у нарнов вместо нормальных гениталий, выглядело таким маленьким... Была видна и небольшая складка на животе – наверное, та самая сумка. А Г’Кара, кажется, отчасти шокировало обилие щупалец центаврианина и их длина. Теоретически он наверняка знал, сколько у центавриан половых органов, но вживую, очевидно, это выглядело более внушительно, чем в описании или даже на иллюстрациях. Его глаза также недоверчиво косились на гладкий низ живота Лондо, не находя там привычных ему частей тела.       – Это... то, что есть у ваших мужчин? – Лондо потянулся потрогать член Г’Кара, но только он взял его в руку, как нарн сдавленно вскрикнул и вцепился в предплечье Моллари:       – Ты что жмешь так, больно же!       – Ой, прости... настолько чувствительный? Я не знал... и как же вы им тогда пользуетесь?       – А твои что, не чувствительные?       – Ну не настолько же! – Лондо потянулся парой щупалец к бокалам, забытым на столике, взял, и предложил Г’Кару один. Тот вытаращился на центаврианина так, словно тот только что встал на голову, сделал сальто или совершил еще какой-то неуместный в данных обстоятельствах акробатический трюк.       – Т-ты... к-как?.. – Лондо раньше казалось, что, чтобы признанный оратор Г’Кар стал заикаться, должно было случиться что-то воистину удивительное.       – А что не так? Давай выпьем за нас.       Внутри Г’Кара явно происходила какая-то внутренняя борьба.       – Одно дело принять бокал из твоей руки, но другое – из твоего... члена... а-ха-ха, – он не смог сдержать хохот, но тут же зажал рот рукой, – ох, Лондо, извини, просто это... так странно... а вы ими так вообще часто пользуетесь? Не по назначению?       – Почему не по назначению? А вы своим, э-э... членом, получается, ничего не делаете, кроме секса? – центаврианин почувствовал легкую обиду. – Ты возьмешь уже бокал?       – Ну почему ничего, мы из него еще мочимся, – Г’Кар осторожно принял бокал из щупальца центаврианина.       – О боги, это же негигиенично! – Лондо даже отпрянул.       – Да ладно! А у вас тогда как?       – Иначе. И намного чистоплотнее. Почитай учебник анатомии, если интересно, что за разговоры на романтическом свидании! – раздраженно сказал Лондо. – Не знаю, как у вас на Нарне, у нас выделение отходов организма не является темой для куртуазных бесед.       Они выпили. Г’Кар так внимательно следил за движениями щупалец Лондо, что тому стало как-то не по себе. Будто он делал что-то не то.       – Потрогать можно? – спросил нарн.       – Потрогай, – Лондо протянул Г’Кару одно из свободных. Тот очень нежно, почти невесомо обхватил его ладонью, двинул туда-сюда, посмотрел Лондо в глаза, без слов спрашивая, правильно ли делает. Конечно же, нет.       – Ты сжимай, и покрепче. И повыше немного. Там такая впадинка есть, на нее надавливай... еще сильнее, не надо двигать рукой, жми... ох, Г’Кар, вот так держи руку, как я, смотри. И сжимай сильнее, чтобы я почувствовал. У женщин там очень сильные схватывающие мышцы. Я своей рукой даже не смогу сжать, как следует, силы не хватает. У вас совсем не так, да?       – Совсем не так. Если ты так сделаешь с моим членом, я стану евнухом.       – Покажи, как нужно.       Г’Кар показал. Под его движениями его щупальце, вернее, член, стало длиннее и тверже. Лондо не очень понимал, что это означает – щупальца центавриан не изменяли объема и длины, и только при семяизвержении их головки наливались кровью и распухали. Его попытка повторить показанное на Г’Каре тому тоже не очень понравилась – Лондо никак не мог уловить смысл ритмических движений рукой вдоль ствола, и все норовил сжать посильнее.       – Вопрос с физиологическим соответствием тебя волновал не зря, – резюмировал Моллари. – Я что-то не очень понимаю, как мы сможем заняться с тобой любовью. А у тебя есть идеи?       – Ну, двое мужчин могут ласкать друг друга тремя основными способами. Руками, как я сейчас делал... также один может взять член другого в рот и сосать его, касаясь иногда языком, – Г’Кар перевел дыхание, видимо, представив себе это в исполнении Лондо. – И, наконец, один может овладеть другим через задний проход, это более всего напоминает секс с женщиной.       – О богиня Ли... какой ужас. И это приносит удовольствие?       – Да. Физиологическое – тому, с чьим членом все это происходит. Впрочем, умеючи, можно доставить наслаждение и принимающему партнеру. Но психологически... при должном вовлечении приятно обоим. В конце концов, можно меняться.       Лондо даже передернуло. Все это совершенно не подходило центаврианам. Рот никак не мог обеспечить нужного давления на щупальце, а зубы были слишком остры, манипуляции же с задним проходом вообще были за гранью того, от чего даже гипотетически можно получить сексуальное удовольствие – впрочем, и совмещение половой и выделительной функции в одном органе было, на его взгляд, довольно неприятным.       – Г’Кар, боюсь, все это мне совершенно не близко.       Нарн помрачнел. Лондо, чувствуя смутную вину, обнял его и руками, и щупальцами, поцеловал, тот ответил с нежностью и страстью, потом прошептал центаврианину на ухо:       – А я мечтал, что ты войдешь в меня одновременно спереди и сзади, а сам возьмешь у меня в рот. Правда, я не думал, что у вас члены... щупальца... настолько нечувствительны. Зато это было бы так... всеобъемлюще, особенно если бы я руками ласкал еще два.       Даже если можно было бы с натяжкой считать это четвертым уровнем для Лондо, до «всеобъемлющего» оставалось бы два. Но говорить об этом нарну Моллари, конечно, не стал.       – А мои мечты о тебе, признаться, вообще не отличались реализмом, – прошептал центаврианин в ответ.       – Ну да, ты представлял меня женщиной, я уже понял, – недовольно проговорил Г’Кар.       Это напомнило Лондо о еще одном анатомическом различии их тел. Он скользнул пальцами к сумке на животе нарна.       – Не трогай там, – нарн не грубо, но твердо отвел руку центаврианина, – я не вынашивал, так что там очень тонкая и неэластичная кожа, можешь поранить. Трогай лучше здесь, – он направил ладонь Лондо ниже, – только мягче и ритмичнее. Ну вот так, и... чуть чаще...       Сам он поймал одно из щупалец Лондо и вобрал в рот ромбовидную головку, рукой все-таки пережав щупальце в нужном месте. Моллари, сосредоточившийся на движении своей руки, не сразу оценил его манипуляции, но когда Г’Кар, не видя реакции, прекратил осторожничать и сжал кулак со всей силы, Лондо ощутил желаемое. Рука среднего центаврианина и тем более центаврианки не была способна правильно защемить цупальце, но нарны были самой физически сильной расой обитаемого космоса, и их рукам сил хватало. Лондо, задохнувшийся от острого удовольствия, практически втиснул второе щупальце в левую руку Г’Кара – хотя бы второй уровень! Он мечтал ощутить с ним все шесть, взойти на самую вершину, но раз это невозможно, хотя бы второй... и опустился на колени перед нарном. Лизнул его член, пытаясь отрешиться от прочих способов его применения – но не почувствовал ничего неприятного. То, что Г’Кар делал ртом с его щупальцем, ему особого наслаждения не приносило – до начала семяизвержения головка была чувствительной не более, чем, к примеру, предплечье – но зато он понял, что именно нарн хотел бы ощутить сам. Лондо попытался сымитировать то же с его членом, и был вознагражден – Г’Кар застонал, выгибаясь, сжал кулаки еще сильнее – Лондо от новой вспышки удовольствия прервался, чтобы случайно не повредить столь нежному органу своего друга-любовника, и да, то щупальце, что Г’Кар начал ласкать первым, запульсировало, головка его вздулась, теперь прекрасно ощущая шершавый язык и нежную слизистую. Семя излилось в рот нарна.       – О Г’Кар, аллиери миенто, – забывшись, сказал Лондо на родном. Упустив, правда, из виду, что нарн неплохо знает центаврианский.       – «Аллиеро миенто», твою мать! Сам ты «аллиери»! – прорычал Г’Кар, отплевываясь. – И что за вкус жуткий, у вас лукрол, что ли, вместо спермы? Или земной перец?!       Моллари чуть смутился. Вот на стандарт-земном что «возлюбленная моя», что «возлюбленный мой» звучали одинаково, и Лондо решил впредь использовать его, чтобы оба оставались довольны. Но он подумал, что всего лучше в качестве извинения за неприятную оговорку будет довести до экстаза и Г’Кара. Лондо вновь взял в рот его член, помогая себе руками. Дело пошло на лад – Г’Кар тяжело задышал, начал чуть подаваться бедрами вперед. Лондо хотел услышать еще один стон наслаждения от нарна, но выдержка у его друга-любовника была слишком хороша, он молчал, даже достигнув пика.       Вкус спермы нарна не показался Лондо чем-то ужасным. Пожалуй, и вкуса особенного не было. Переводя дыхание и потирая уставшую челюсть, центаврианин решил было уже подниматься, как Г’Кар схватил его под мышки, и Моллари не успел и глазом моргнуть, как нарн легко поднял его и перенес на кровать, уложил и сам навалился сверху. Стал целовать опять, отчаянно, жарко, не давая сказать и слова. Кожа прижималась к коже, нежная и влажная к грубой и сухой, это было непривычно, но так приятно... Лондо упивался этими ощущениями, гладя руками и щупальцами мускулистую горячую спину любовника, отвечая на поцелуи со всей страстью, на которую был способен.       Вдруг Г’Кар со стоном, но уже не страсти, а будто бы боли, отстранился, откинулся на подушки и закрыл лицо руками.       – Г’Кар?! – встревожился Лондо. – Что с тобой? Тебе плохо?       Он вдруг понял, что понятия не имеет, не может ли быть центаврианская сперма для нарна ядом, к примеру. Наверняка до сегодняшнего дня это вообще никого не интересовало.       – Не могу. Надеялся, что смогу простить тебя, если мы... все равно не могу, – отрывисто проговорил нарн.       – О боги, зачем же так пугать. Я подумал, ты отравился или что-то вроде. Так не прощай, Г’Кар. Я заслужил и твой гнев, и твою месть.       Он взял руку Г’Кара в свою, мягко отводя от его лица, и тот стиснул его пальцы так, что Лондо поморщился от боли.       – Тебя это не... не страшит? Мой гнев? Моя месть?       – Если бы ты меня еще и простил, – честно сказал Моллари, – я бы от осознания твоей святости по сравнению с моей греховностью просто жить бы дальше нормально не смог.       – Эгоист, – нарн выдохнул воздух. Казалось, он обессилел. Его рука расслабилась в руке Лондо. Центаврианин придвинулся ближе к нему, поднял ладонь Г’Кара к своим губам, легко поцеловал.       – Давай спать, Г’Кар. В нашем возрасте такие упражнения несколько утомляют.       Встав с роскошной кровати Моллари, нарн протянул ему валявшуюся на полу сорочку, оделся в свое. Улегся на кушетку.       Центаврианин уже начал понемногу задремывать, как услышал негромкий оклик:       – Лондо... то, что я должен убить тебя, этот твой сон... это тоже радгат арш? Я знаю, вам иногда снятся вещие сны – это был один из них?       Какое-то время Моллари молчал.       – Да, – наконец, ответил он. Быть может, стоило бы солгать, но он не посмел сейчас лгать Г’Кару даже ради того, чтобы поберечь его чувства.       – Пусть тогда это и будет моей местью и твоим искуплением, аллиеро миенто, – Г’Кар еще никогда не говорил с ним по-центавриански, и Лондо вздрогнул, услышав из его уст эти слова, это было более, чем признанием в чувствах, это было что-то даже выше прощения. – До этого момента я не подниму на тебя руки, не воздам тебе злом за твое зло, не потребую от тебя расплаты, не упрекну тебя ни словом, ни взглядом. Клянусь.       После этого нарн замолчал, и его дыхание скоро стало спокойным и ровным.       А Лондо еще долго лежал без сна, глядя в темный потолок остановившимся взглядом, дрожа от попыток смирить дыхание, желая разрыдаться, или умереть на месте, или одной силой своей мысли вернуться в прошлое и отменить все это, все ужасное, что случилось, и все восхитительное, и эту ночь тоже отменить, и эти слова Г’Кара... но он не разрыдался, и не умер, и не смог ничего изменить.