Tell me your happy ending story

19.11 - Там чот по ходу Гнойного потеряли в списках, короче. - Его не будет. - Он тип под дверью стоит, мне звонил. Гена оборачивается – и на секунду подвисает, задерживает дыхание, как на батле, перед своей ответкой. - Блядь. Он выглядит так, словно получил хороший удар в ебло, и Никите тревожно – вроде как, причин дергаться нету, но Гена дергается, явно, и значит, Никита явно что-то прощелкал. - А твой номер у него откуда? - Да хуй знает – взял у кого-то. Или я дал. Чо такое опять, чо у вас за хурма? Гена сливается. Он не треплется перед выступлениями, он вообще бомбит на каждый лишний звук, когда собирается с силами, но что-то случилось, и неплохо бы знать, что именно, так что Никита спрашивает еще раз – и Гена уходит. На сцену, поправить свет. К пульту, попиздеть с Игорем. В бар, за «Доктором Пеппером». К Риму – сказать, что народ можно пускать. Перед выходом, Никита трогает его за плечо. Гена деревянный. - Нормально все? - Да все отлично. На концерте время идет иначе. В голове не помещается ничего, кроме следующей строчки. Не видно никого, кроме фанатов из первого ряда и голов у подсвеченного бара. Пот течет в глаза, кровь стучит в ушах, бит стучит в крови, на первом перерыве – полотенце мокрое, хоть выжимай, на втором – Никита едва стоит (чо ж он такой жирный?), они с Геной сваливают, чтобы вернуться на бис, и пока зал орет, они стоят бок о бок, привалившись к прохладной стене, в закутке у гримерки, друг на друга не смотрят, Никита не знает, чье дыханье он слышит – свое или Гены, он много раз хотел написать вот об этих моментах, об этих драгоценных моментах, но спотыкался об собственный дешевый пафос, о свою и всеобщую фобию серьезных щей. Ну ничего, однажды напишет Гена, Гена серьезным быть не боится, а если он не напишет – хуй он заслужил об этом послушать. Вокруг - толпа своих, Эрнесто, Виталя, Джуб. Хованский лезет с камерой. Но Гнойного там нет. Его нет в гримерке после концерта, на афтепати в «семнашке» он не появляется, Рубенштейна, Думская, отсос в подворотне, бродячие кошки, автограф на сиськах, «обидно – ебать – что закрыли «Карлушу», хаваете в «Баре Слона», в сортире «Белграда» хуй поебешься – какой-то мудак обоссал весь стульчак, обоссал бочок, пол и граффити на стене, Никита так прифигевает, что зовет Гену смотреть: стоят втроем, Никита, он и свежая сучка (Наташа, я учусь в ФИНЭКе), дивятся, как на восьмое чудо света, барменша дает ключи от кладовки, «за полчаса вернете?» - «даже не надейся», но это голый гон, и больше десяти минут он не держится. У Наташи хорошая жопка, хотя в трусах была лучше. Ее маленькая грудь – левая – у него в руке, сосок – по центру ладони, он прижимается к ее потной спине, платье задрано до плеч, они проебывают ее гондон, спасибо, родная, накатывает пьяное умиление. Он уже не помнит ее лица - но кого когда это парило. Она не кончает - но ее это, вроде, вполне устраивает. Гена за стойкой с Галатом, на них виснет Шальная: - А я вас нашла! Гена делает «эээй!», лампово улыбается, но она ему не нравится – хотя он старается, чтобы понравилась, она вроде как талисман команды «семнашки», за глаза Гена говорит о ней – «всяко лучше, чем Фаллен». Ночь полна маленьких тощих девочек, как будто они попали в «Биошок», ну что поделаешь – значит, Никита сегодня будет для них Большим Папочкой. Гена говорит: - Нас выгонят из бара. Когда Никита с Шальной поют дуэтом (она залезает на стойку, Гена ловит Никиту за край толстовки, чтобы не лез за ней). - Пошли в Пойзон тогда. Валите, валите, блядь - хор турецкого! Голос веселый - но ему неловко. Перекатываться лень, Шальная запевает снова – и Гена пиздит у Никиты стакан, Гена первым двигает на выход. - Э, ты куда собрался? - От вас, долбоебов. Никита бросается за ним, Гена отпрыгивает, поднимает стакан над головой, виски с колой плещет ему на руку, Никите – на бошку. Хороший тандем – это не просто пара ребят, которым друг с другом пиздато, это люди, которые умеют друг друга терпеть без особых залуп и потерь, когда надо - терпеть. Пока Никита отнимает у Гены стакан – под смех Галата и хлопки Шальной, - до него кое-как доходит, что терпит Гена с середины дня: его, себя, ребят, публику, каждый новый бар, каждую телку, которая к нему подсаживается, каждую минуту – до момента, когда он сможет закрыть за собой дверь на съемной хате. В «Пойзоне» тухловато, их узнает дай бог один парень, Галат пытается сбацать Bleed it out. Только на первом куплете он запинается четыре раза. Никита конфискует микрофон: - Ну стой! Чувак – стой. Нет! Я еще хочу. - На фрешбладе ты выбыл в отбор! Гена врывается, на автомате: - В Краснодаре порвали б на Слове! - Ты нелеп, словно Гарри Топор! Но с лицом Того Самого Коли! - С лещами от Димасты еще ты забыл. Это Гена говорит, не отрываясь от мобилы. Галат ржет, виснет у Никиты на плече. Потом видит на улице кого-то знакомого. Идет на воздух, оживленные переговоры – авось, братка намутит шмаль. Шальная изводится: на нее не смотрят. Никита зачитывает для нее Lose Yourself, публика скромная – три еблана, хипстотелка и бармен, плюс Гена, который к ним не поворачивается, но ей приятно – Никите не жалко. Гена в нужных местах дает шума, Гена хлопает, когда он заканчивает, Гене так похуй, что он почти не старается – и лучше бы не старался вообще. Никита дозрел, пора перетереть. Он решительно прется к стойке – и еще минут двадцать решительно ждет, пока Шальная свалит в сортир. - Ну, так на чем вы теперь-то посрались? - А? И тут же: - Хуйня. «Была бы хуйня, ты б так быстренько не отмахивался -» - …и хуй бы ты вспомнил с ходу, за какую хуйню я с тобой говорю. Никита не хочет трогать его телефон. Если он его отберет, это будет ни хуя не весело и ни хуя не игра, и Гена, скорее всего, не кисло взъебется, и никому из них это не надо (никто из них не готов так рисковать) – Не, на хер. Похуй тур, похуй фит и похуй риски, вообще не важно: перво-наперво - Никита не хочет делать ему на душе ебано. Но что-то где-то пошло не туда, и, если сейчас Никита забьет, оно само не поправится. - Ген. Никита его нянчил, долбоеба, когда он бредил с температурой тридцать девять. Никита по трое суток ебся с ним на студии, и стоял у него за спиной на половине фрешблада, и показал ему «Эда Вуда», в конце-то концов... и вывез свой первый реальный концерт только потому, что Гена стоял за спиной у него. И когда сам Никита шел через фрешблад, он читал ему все свои раунды. Гена грел ему молоко и снимал пенки - лучше, чем в детстве мама, - когда Никита проебывал голос. Гена будил его по утрам на репы, Гене не страшно было показать пол-работы, черновики, козьи ножки - и он всегда находил, что сказать, и всегда знал, как убедить продолжать. С какой стороны не зайди, но Гена не в праве смотреть на него, как будто он левый обсос. Никита этого пока не говорит – в основном, потому, что не знает, с каких слов зайти, - но на роже у него все расписано детально и внятно, это без вариантов, потому что Гена откатывает. Толкает его плечом в плечо. Никита забрасывает – наугад. - На сцене пожар был. Вот так отдуплились же. Гена быстро кивает. - Ген, я тебе ща навешаю, блядь. Отложил телефон. Заебись какое счастье, ебашьте салют на Дворцовой площади. Наружу, сплошным потоком: - Нам нужна другая схема по свету, я написал Ване, он подгонит чувака в Москве, который сделает нормально, мы с ним встречаемся завтра вечером, с сапсана. Перерыв первый надо ставить раньше – и, может, еще один добавлять. У меня одышка пиздец просто на второй части – ее на видео с мобилок слышно. Трек-лист я б пересмотрел еще раз… вот хули ты доебался до меня сейчас? Опять скажешь, что я пиздатые моменты сливаю, и хожу потом, как унылый чмошник. Он заканчивает вроде как с улыбкой в голосе, с улыбкой на роже, но Никита знает его слишком хорошо, чтобы повестись. Новое сообщение. Гена показывает экран. «Иду с Лиговки, 10-15». Отправил Слава Карелин. Пока Гена телефон держит, Никита видит, как у него дрожит рука. Он уже в курсе, какой будет ответ на вопрос: «ты сегодня вообще что-нибудь жрал?» - и этот ответ настолько мудовый и настолько пугающий, что говорить можно о чем угодно, лишь бы не об этом. - И чо, из-за херовой схемы света все по пизде, что ли? - Так – ну – вот я же вообще не это сказал! - Почему Гнойному нельзя на наш концерт тогда? «Почему тебе снова нечего праздновать и нечем гордиться?» - Кто бы мог представить нас – вот такими – год назад? Два года назад? Гена отвечает – с покорным раскаяньем. - Никто. И эта покорность так выбивает из колеи, что Никита с двойной силой прет на него: - Но все хуевое, концерт хуевый, мы хуевые – блядь, позвонил бы ты домой, хуй знает – может случилось что-то, ну люди просто так с концерта не уходят – - А что вся моя семья съебалась, мне во сне приснилось. Это уже не про Гнойного, это было три дня назад, на концерте в Ебурге: все Генино семейство кроме мамы в середине концерта, на его треке, молча покинуло зал, - и три дня назад Гена не хотел «начинать», сейчас Гена не хочет продолжать, нет сил дальше на него нападать, а Никита вообще не хотел нападать, Никита бы в два счета ебало разбил: любому, кто Гену вот так доебет, но… - Да поговори ты с ними. - Не хочу. Теперь Гена смотрит на него прямо, и Никита чувствует, что вот отсюда – его не сдвинешь. Ничем, вообще. - Я и так представляю, что они скажут. Не надо. - А что Гнойный скажет? - Да Слава все сказал давно. Никита ждет. Гена улыбается – с нежностью, которую кто-кто, а Гнойный точно не заслужил. - Я хуевый, ты хуевый, мы хуевые, все два последних года – хуйня, я не расту, а шкварюсь… я не могу это слушать сейчас. Вообще никак. У них тяжелый тур, двадцать четыре города, адовый загруз, осенняя хандра, нервяк, плохое настроение бывает у каждого… и все это хуйня, потому что у Гены в голосе – не осенняя хандра, Никита знает, что это, Никита эту срань слышит не в первый раз. После первого Гена пропал на неделю, и Оксид звонил Никите спросить, как связаться с его родителями – и, ну вдруг, Никита знает, кто в Москве может вскрыть на чужой квартире замки. Таких не было, и Никита лез к нему через окно второго этажа, чуть не сорвался, боялся, что соседи вызовут ментов, хотя была глубокая ночь, еще боялся, что после того, как он расхуячит Гене окно, Гена решит, что он ебнутый пидор и на хуй, на хуй, на хуй его пошлет, - а потом он увидел Гену на разложенном диване, и тот не пошевелился, когда в окно постучали, и не пошевелился, когда Никита выбил стекло. После второго раза, Никита вышел за ним в тамбур – и поймал его за капюшон, в одном шаге, а колеса стучали, и дверь была открыта. Через десять минут, Никита блевал – за эту дверь, и чувствовал, что его колотит, но озноб бил не от Гениных сухих всхлипов и не от пристыженного молчания, которое пришло за ними, а от мысли, что Никита запросто мог бы ничего не спалить. И не успеть. Не было догадки. Ни предупредительных выстрелов, ни сигнальных огней. Смутное тревожное предчувствие заставило его поднять жопу с полки – но с тем же успехом он мог бы его отогнать, он мог проебать. Никита не хотел об этом думать, но знал – знал отлично – у Гены это были не первый раз и не второй. Никита знал, что будет третий, но блядь – как он надеялся, что уж на третий – ему будет, чем эту срань встретить. Она здесь. Никите двадцать два года. Он не чувствует себя взрослым. Он не чувствует себя мужиком. Он не знает, как быть, и даже не знает, кого спросить. У каждой задачи есть решение, Гена напоминал об этом им обоим – пока мог: напоминать, - но Никита решения не видит. Отменить концерт в Москве? Позвонить его матери? Записать его к психиатру? Это все равно, что голову от бомбежки закрывать целлофановым пакетом и убеждать себя, что снаряды превратится в весенний дождь. А час назад он пялил сучку в кладовке и всех проблем было, что у нее подкачала жопа. - Но ты пока в порядке? Хорошо бы себе самому за такие вопросы вломить подсрачник, но Никита не знает, как сказать иначе – «Скажи мне, пожалуйста, если станет никак, если что-то решишь с собой сделать. Ну не надо. Я тебя прошу, не надо». В каждый такой разговор вспоминается - как-то раз Никита полез рукой в переполненную мойку, а там на глубине, среди тарелок и остатков, был нож, и Никита чуть не отхватил мякоть с большого пальца. Кровь потекла, а наверху, в мутной воде, плавал капустный лист. Гена трет глаз – его подрубает – и вроде как даже он хочет ответить, но открывается дверь, и Гнойный очень деликатно стучит по косяку: воспитанный гость заглянул в чужой дом. Дальше он не проходит. Это Гнойный – стопудово, но мозг почему-то его нормально не опознает: он иначе выглядит, и тут одно из двух – либо Никита впервые видит его трезвым, либо впервые на его памяти Гнойный не исполняет – вообще ничего, совсем ничего, - и в это поверить еще сложнее, это верный признак, что дело – хуже некуда. Гена надевает куртку. - Я вечером приеду на вокзал. И он в две секунды сваливает: легко и просто. А Никита допивает его пустую колу и надеется, что Гнойный по крайней мере завтра его покормит.