Tell me your happy ending story

Во сне звучит воздушная тревога, и город рушится, Библиотека имени Ленина тонет в пыли, складывается Арбат, но это не похоже на бомбежку – земля стала тонкой, ломкой, как слоеное тесто, и дома уходят вниз, ноги проваливаются в асфальт, не убежать, он пытается выбраться, на руку не опереться, она болтается, ни костей, ни мышц, кожаный мешок с топленым жиром. Гена порезался – обломки асфальта здесь острые, как битое стекло. Жир вытекает, но крови нет. Гена просыпается – руку он отлежал, с кухни – музыка, «Cookie Thumper» Die Antwoord. Наволочка мокрая, ресницы слиплись, но во сне не было страшно, не было больно – был торжественный вес смирения: всему настал конец. На спасенье не было шансов, он упал – и в праве был не подниматься. На грудь наступил абсолютный, неподъемный покой. Пора вставать. Пахнет курицей. Тошнит. Йоланди глушит его, пока Гена корчится над унитазом, но блевать нечем, это просто сухие позывы. Он долго кашляет. Сплевывает излишки слюны. Смывает. Глаза опять слезятся. Слава включил музыку – чтобы не слушать, как он во сне плачет? Да ну на хуй. На хуй, на хуй. Еще спроси его. Нет? Тогда кончай загоняться. В ванной нет второй щетки, Гена полощет рот, чистит зубы Славиной. В зеркале – опухшее ебло, сальные патлы и красные свиные глазки. Сука, приходи в себя. Ночью ты будешь в своей квартире. Вот там – охуевай, сколько влезет. «Cookie Thumper» идет на репите. Слава в халате «праздник к нам приходит» стоит у плиты. Пасмурно, на кухне горит свет, глаза режет, а в оконном стекле Гена видит Славино лицо. Губы движутся очень быстро, он серьезный, загруженный, ему тяжело дышать и попадать в чужую читку. Он сбивается. - Бля. Покачивается под бит, успокаивается – ему досадно, очень, - потом снова вступает. Слава тренирует дикцию. Чудо из чудес. Так он и текст для батла с Мироном начнет писать не в последнюю ночь. Гена громко закрывает дверь: предупреждает, что он тут. Слава не оборачивается, но перестает читать: принял, понял. Потом: - Утричко. Три часа дня. Гена ставит чайник. Коха зевает. Гена чешет ее за ушами. Если деньги торчат из чужого кармана – это не повод их спиздить. Если за четыре года тебе засветили более ли менее все свои секреты – это по-прежнему не повод трогать чужое. Гена бережно хранит Славу от Гены. Мысль, что Слава может делать то же самое, не вызывает ничего, кроме сухой едкой злости. В голове – пульсирующая, опасная боль, кажется, с каждым тактом из колонок в мозгу растет нарыв, он вот-вот лопнет. Только не опять блевать. Гена прижимается лбом к стеклу, оно холодное, должно полегчать. На уши мягко, целительно ложится тишина. Слава выключил музыку – хотя Гена не просил. Ему не нужна игра в поддавки – он не прокалывался. Он отвел концерт, отгулял всю ночь, пошли третьи сутки, как он не жрет, но даже Алфа ничего не заметил – а у Алфы шансов, скажем прямо, было больше. Слава пробует суп деревянной ложкой. - У-гу. Многозначительно кивает Кохе, выключает огонь. Гена улыбается. - Хозяюшка. И про себя подбирает слова, чтобы вежливо отказаться, но Слава ничего ему не предлагает. Слава последний, кому Гена позволит себя жалеть. Гене на хер не нужна его помощь, чтобы сберечь остатки достоинства – какие, на хер, остатки, рядом с ним конченный торчок, хлебавший мочу из кроссовки, сосавший на автовокзалах и выскребавший дозу из помойки. (не надо) С какой стати Гена должен чувствовать себя вторым сортом, если этот обсосок живет и не парится? (это не правда) Слава ставит кружку ему под руку – Гена отпивает раньше, чем успевает спохватиться, Гена выпивает половину – даже при том, что уже понимает: в кружке бульон, и он повелся. Хочется допить и попросить еще, но это еда, это еда, масло плавает на поверхности, в кружке – тонкие волокна вареной курицы, по пизде три дня, в которые он не кормил и не растил эту блядскую тушу, а Слава не смотрит на него, пока он хлебает (помои из корыта, свиньи на ферме) и утирает рот, Слава вроде как страшно занят, моет посуду, ебаная сука – (тормози) Не передать, как трудно взять себя в руки, но этой ночью он стонал фальцетом, как школьница-целка, пока Гена его натягивал, и Гена опускает кружку (допей) ударить он Славу не может (ты не хочешь) даже по колено в разъебе, но не беда - пока он может Славу выебать. Гена подходит к нему со спины. Обнимает его за живот, сует руку под майку. У него торчат ребра, он опять долбит, тело горячее, живот под пальцами вжимается, Гена кусает его шею, присасывается к коже за ухом, царапает ногтями левый сосок, член в боксерках – мягкий, но Слава тихо стонет и зажимает рот рукой, Слава хватается за мойку, когда Гена толкает его вперед, гремят тарелки, шумит вода, Слава трется задом о его пах, Гена толкает его снова, откидывает халат на сторону и сжимает его тощие ягодицы, лапает его так, чтобы Слава стискивал зубы от боли. Он длинно, рвано выдыхает, Гена гладит его – нажимая на спину со всей силы, не давая ему распрямиться. Гена ждет, пока он сам засунет руку в трусы, и резко дергает его за шиворот, отбрасывает к стене. Слава налетает на нее с разгона, рот открыт, рот опух – после долгого минета в шесть утра, после длинных поцелуев в полусне. В глазах растерянность, как будто он за последние десять лет не переебал весь Хабаровск и половину Питера, - но эта растерянность, полет на дно колодца, к холодным звездам, это все, чего Слава ищет, и когда Гена целует его, Слава обеими руками хватается за его плечи, притягивает его к себе. Возня вслепую, игра в пятнашки, свои, чужие руки повсюду, суходрочка через одежду, темно перед глазами, Гена чувствует волну слабости, на второй заход его не хватит, и он с трудом от Славы отрывается, он хочет очутиться внутри него, прежде чем все кончится. Слава облизывает кончики пальцев и гладит его по щеке. Искры из-под челки, алмазная синева из рекламы «Бонаквы», улыбка ползет по его губам – ударить ладонью, размазать, как насосавшегося комара, Слава, дождевые черви, лиловые тени, сливовая гниль, глаз косит, голые коленки, домашняя стрижка, упрямо неловкий, старательно мимо, сумбур в каждом движении, ошибка в каждой линии, он вымораживает, даже когда мирно спит, вот от такого чувства кошки бьют хвостом, и люди срываются посреди ночи из дома, и у Гены - от раздражения, от брожения в крови стояк такой мощный, что сносит крышу. - Геночка. Расстегивает Гене ширинку. Он на четыре года старше, но когда он вот так смачивает губы, кажется, что трахать Гена будет малолетнюю шалаву. В такие моменты бесконечно легко забыть о том, что у них было, что у них есть – кроме ебли и голода, кроме похоти и разделенной ненависти к себе. Перед этой ненавистью слаба и тщетна любовь друг к другу, и когда Гена представляет, что любовь улетучилась, исчезла, что ее никогда не было - он не чувствует ни потери, ни сожаления, и это все, чего ищет он. Кто будет любить двуличный посредственный кусок сала? Проще сдаться первым – чтобы эту наивную веру, пустую надежду не швырнули тебе в ебало. - Гена! Уже заткнись и отсасывай - Но что-то не так Что-то не так. Славино испуганное лицо где-то очень далеко – высоко – и оно расплывается. Гена лежит на полу. Не пошевелиться. В голове эхо. Слава над ним. Кровь на руках. Слюнявое мычание - с онемевших губ, вместо "я в порядке". Потом картинка отключается.