Панацея

      Лондон, 1980              Город казался бесконечно влажным и шумным, словно дышал дождем и камнем. Узкие улочки, вымощенные булыжником, поблескивали под мелкими каплями, падающими с неба с ленивым постоянством. Над крышами тянулись ряды черных дымоходов, как замершие в шаге к небу старики, закутанные в клубы сизого дыма. Повсюду витал запах мокрого кирпича, машинного масла и чайных булочек из ближайшей пекарни. Воздух был густым, прохладным, словно его можно было нарезать ломтями и складывать в старый деревянный комод.              Карина стояла у большого окна в гостиной, слегка приоткрыв его, чтобы услышать уличные звуки — гудки автобусов, шлепанье шагов по лужам, чьи-то голоса, глухо отражающиеся от стен. Она прижималась лбом к стеклу, за которым мир казался немного размытым и отдаленным, словно находился по ту сторону сна.              Дом, куда они только что переехали, был высоким, узким, с крутой лестницей и скрипучими половицами, пахнущими полиролью и старой бумагой. В нем было что-то иное, непривычное: холодные стены, потолки выше, чем нужно, и окна, будто нарочно устремленные вверх, к непрестанно хмурому лондонскому небу. Все это пугало и притягивало одновременно.              С мамой ей было спокойно. Джордана всегда знала, как обнять, чтобы стало тепло, и что сказать, чтобы больше не было страшно. Она была высокой, стройной, с серебристо-русыми волосами, которые всегда пахли чем-то успокаивающим — жасмином или ромашкой. Она говорила медленно, ласково, будто пела. А главное, всегда слышала Карину, даже когда та молчала. Ее любовь была обволакивающей, как шерстяной плед, под который хотелось спрятаться от всего нового и непонятного. И именно сейчас это ощущение было так кстати…              Отец, Роберт, был другим. Моложе, подвижнее, с вечной искрой в глазах. Он работал в Министерстве Магии — на самом деле, сколько Карина себя помнила — и часто говорил о новых заклинаниях, протоколах, каких-то «высоких кабинетах». Его голос звучал иначе — быстрее, тверже, по-английски. Но он тоже очень старался. Каждое утро он гладил Карине волосы, целовал в лоб и обещал, что скоро все станет легче. Она верила. Почти.              Ей было всего семь, но девочка уже знала, что этот переезд — не просто путешествие. Она родилась здесь, в Британии, но вспоминала об этом лишь по рассказам родителей. Почти сразу после ее первого дня рождения они переехали в Румынию, в мир горных пейзажей, домиков с черепичными крышами и густых лесов, где бабушки шептали старинные молитвы под луной, а магия витала в воздухе, как аромат сушеной лаванды и свежего хлеба. Там она чувствовала себя частью чего-то большого и теплого. Здесь же все казалось чужим, даже язык.              Английский она понимала. Ну, по большей части. Но он ощущался чужим, как обувь на размер больше. Иногда слова срывались с языка слишком быстро, иногда не шли вовсе. Ее мысли, как правило, были на румынском — родном, мягком, певучем. Порой девочка ловила себя на том, что говорит сама с собой, тихо, шепотом, просто чтобы услышать его. А потом вздрагивала, если рядом кто-то появлялся, словно ее ловили за чем-то запретным.              А еще… она скучала.              Скучала по дедушке Фрэнку. По его теплым, шершавым рукам, которые пахли табаком и чернилами. По его голосу, который всегда начинал день с новой истории из его прошлого. Он часто показывал ей созвездия, придумывал истории про них, объяснял, как устроена вселенная, и Карина была готова часами слушать его рассказы, так сильно они завлекали. Он всегда знал, что сказать, когда ей было грустно. А сейчас дедушка остался дома, в Румынии. Старенький, с пледом на коленях, совсем один.              Скучала по друзьям — Лауре, Наде и Мариусу. Лаура всегда приносила странные бутерброды и делилась ими. Надя умела корчить смешные рожицы, от которых живот надрывался от смеха, даже если учительница потом сильно злилась. А Мариус… Мариус рисовал магических животных и давал им имена, обещая в будущем непременно связать с этим свою жизнь. Они обещали переписываться, но Карина знала, как это бывает: сначала пишешь, потом реже, а после только вспоминаешь.              Скучала по Иоану и Дорин. Старички, которые иногда сидели с ней, когда мама с папой были на работе. Дорин пекла странные булочки с тмином, а Иоан показывал ей старые монеты и говорил, что одна из них точно волшебная. Когда Карина была совсем крошкой, она называла их «бабушкой и дедушкой с нижнего этажа». Взрослые, конечно, веселились, а для нее это было самым настоящим показателем доверия.              И больше всего скучала по квартире. По той, родной. По книжным полкам вдоль стены, по шуршанию страниц, по мягкому креслу в гостиной, которое скрипело, когда она в нем засыпала. По звукам трубы с отоплением, которая гудела по вечерам. По ее комнате, где на потолке висела большая звездная карта, подаренная дедушкой, а стены были обклеены распечатками звезд и планет, как будто она жила внутри телескопа. Здесь, в Лондоне, не было даже половины ее книг. Часть осталась у дедушки, часть — в коробках, не распакованных с самого переезда. Даже воздух в комнате казался не тем — не бухарестским, не домашним. Возможно, ей нужно было время. Может, все не так плохо, как казалось?              В ту ночь, лежа в новой постели, Карина тихонько прошептала: Я скучаю по тебе, дедушка. И вслушалась в тишину. Вдруг он услышит. Вдруг звезды над Лондоном — те же самые, что над Бухарестом. И он смотрит на них тоже, вспоминая ее, как она вспоминала его каждое мгновение, проведенное в Англии.              Тогда, может быть, она была не так уж и одинока…              

***

             Через несколько недель после переезда Лондон казался Карине уже не таким враждебным, но все равно холодным — не столько из-за погоды, сколько из-за людей, чужих лиц и языка, от которого у нее ужасно уставала голова. Она ходила в начальную школу на севере города, рядом с парком, где деревья склонились, будто прислушиваясь.              Школа, старая кирпичная постройка с окнами в черных рамах, казалась ей сначала слишком большой, слишком шумной, слишком чужой. Звонки были громче, чем в Румынии, классы — ярче, дети — болтливее. А учеба… учеба давалась с трудом. Учителя говорили быстро, дети — еще быстрее, и Карина часто улавливала только обрывки. На уроках она сидела тихо, старалась не попадаться на глаза, в тетрадях ее буквы были немного кривые, а мысли — все еще по привычке на румынском. Иногда в голове всплывали знакомые слова, но язык не повиновался, как будто все еще был в пути — между двумя странами, — а ребята тихонько хихикали за ее спиной из-за любой ошибки.              И все же она старалась. Ради мамы. Джордана каждое утро расчесывала ей волосы, аккуратно заплетала тонкие косы и улыбалась, даже если глаза были тревожными. Она неустанно повторяла, что все получится, что Карина умная, сильная, что язык — это только дело времени, и неизвестно, кого из них двоих женщина хотела убедить в этом больше. Девочка знала, как сильно мама переживает, хоть та и старается это скрывать. Поэтому она терпела — и перемены, и чужой язык, и пугающие школьные коридоры, пахнущие мелом и мокрыми тряпками.              С утра она всегда крепко держала маму за руку, пока они не подходили к школьным воротам. А потом та наклонялась, обнимала и напоминала шепотом на родном румынском: Будь смелой, девочка моя. И Карина кивала, хотя сердце у нее сжималось от тоски по дому и нежелания быть вдали от родных.              Ее класс был шумный и разноцветный. На стенах висели буквы алфавита, таблицы с умножением и странные, непонятные ей вначале надписи вроде «Show your best self!» или «Kindness counts!». Учительница, мисс Тернер, носила яркие платки и говорила с быстрым, музыкальным акцентом. Она всегда улыбалась Карине и повторяла медленно:               — У тебя отлично получается, милая. Продолжай в том же духе!              Карина почти все понимала. Но ответить вслух — особенно перед всем классом — было сложно. Слова в голове крутились на родном языке, а когда она пыталась перевести их на английский, они теряли форму, как песок, который не держится в ладонях. Она все еще путалась в временах, забывала артикли и не могла отличить «would» от «should». Но дети постепенно перестали смеяться, когда она говорила с акцентом, и это немного успокаивало.              Одна девочка, Милли, с веснушками и зелеными заколками, однажды на перемене подошла и протянула ей яблоко.              — Хочешь сыграть с нами? — вдруг спросила она, улыбаясь своей самой милой улыбкой.              Карина улыбнулась и кивнула. С тех пор у нее вроде как официально появился друг. И этого было достаточно. Пока что.              

***

             В ту ночь в доме царила тишина. Только стрелки часов в гостиной лениво отсчитывали секунды, а за окнами лондонская мгла мягко обнимала улицу. Карина уже лежала в постели, закутавшись в одеяло почти до носа, но не спешила засыпать. Лампа у кровати отбрасывала теплый свет, отчего книжные корешки на полке казались чуть более волшебными, чем днем.              Отец заглянул в комнату, как всегда, проверить, все ли в порядке перед сном. Он уже собирался пожелать спокойной ночи, но девочка приподнялась на локтях и вдруг спросила:              — Пап… а расскажи мне про Хогвартс. Ты ведь там учился, да?              Роберт, уже на полпути к двери, остановился и улыбнулся:              — Да, учился, — кивнул он и подошел ближе, присев на край кровати. — Целых семь лет. Лучшие годы, если честно.              — А что там было? Расскажи!              Мужчина провел рукой по ее волосам и слегка их взъерошил (к огромному неудовольствию дочери).              — Ну… замок старый-престарый, с башнями, как на иллюстрациях в сказках. Там лестницы сами по себе двигаются, иногда прямо под ногами. А еще есть привидения, но они не страшные. Почти.              — Правда? — Карина распахнула глаза. — А там учат превращения? И зелья? И полеты?              — Все это и даже больше, — кивнул он. — Я был на Когтевране, факультете ученых и ребят «с приветом». Хотя не все там были такими, — усмехнулся он.              — А когда я туда пойду? Следующей осенью?              Роберт приподнял бровь и чуть нахмурился:              — Малышка… в Хогвартс берут с одиннадцати лет. Так что тебе еще четыре года ждать.              — Четыре?! — переспросила девочка с таким выражением лица, будто ей сообщили, что зиму отменили навсегда. — Но это же… это почти целая жизнь!              Мужчина рассмеялся, но быстро понял, что дочь вовсе не в настроении шутить. Она недовольно уставилась в подушку, надув губки и нахмурившись.              — Дома я бы пошла в магическую школу через год, — пробормотала она. — Это нечестно.              — Ну, такие тут правила, — пожал он плечами. — У британцев вообще все через… — и осекся. — В общем, сначала письмо, потом распределение по факультетам…              — Мне уже не нравится этот ваш Хогвартс, — буркнула Карина, отвернувшись. Роберт молча провел рукой по ее плечу.              — Знаешь, — сказал он мягко. — Мне тоже не сразу там понравилось. Я скучал по дому, боялся профессоров… Но потом нашел друзей. И понял, что это место особенное. Может, оно и тебя однажды удивит.              Девочка не ответила. Она лежала, упрямо свернувшись калачиком, как сердитый котенок, которому отказали в сливочном мороженом. Только уже в полудреме, когда отец накрыл ее одеялом и поцеловал в макушку, она тихо прошептала:              — Но все равно, четыре года — это несправедливо…              Роберт лишь усмехнулся в ответ и погасил свет.              

***

             Очередное осеннее утро выдалось прохладным, но удивительно ясным: тонкий туман все еще стелился по асфальту, а солнце осторожно пробивалось сквозь сухие, прозрачные кроны деревьев. Улицы были усыпаны оранжевыми и медными листьями, которые с шуршанием перекатывались под ногами, когда Карина, с плотно застегнутой курткой и вязаной шапкой, шагала между родителями, держа каждого из них за руку. В этот день Роберт взял выходной, и вся их небольшая семья отправилась по магазинам — обустраивать ее новую комнату.              — Ты точно хочешь такие темные шторы? — с сомнением переспросила Джордана, держа в руках отрез глубокого хвойно-зеленого бархата.               — Мне нравится, — тихо, но уверенно ответила Карина, погладив ткань. Она была мягкая, почти бархатистая на ощупь, и немного напоминала лесные мхи, что она видела в старых книгах.              Женщина посмотрела на дочь, потом перевела взгляд на Роберта, будто ища поддержки, но он только усмехнулся:               — Она просто не любит слишком светлое. Гены твои, наверное, — подмигнул он супруге. — Дорогая, ты просто отстала от моды.               — Говорит человек, который считает, что джинсовая куртка с подкладкой — это верх элегантности, — фыркнула Джордана, закатывая глаза.               — Разница в возрасте, Джорджи. Чего ты ожидала? — с ленивой улыбкой протянул Роберт.               — Всего шесть лет, — напомнила она, хотя в голосе не было ни капли раздражения.              Джордана никогда не воспринимала все это всерьез. Да, она была старше на шесть лет, и да, кому-то это казалось поводом для язвительных замечаний. Но ей было все равно. Она знала, кем была и чего стоила, а Роб, несмотря на свой порой слишком юношеский задор, всегда умел быть взрослым там, где это действительно было необходимо. Со временем это даже стало внутренней семейной шуткой. Он подтрунивал, что она «отстала от молодежи», когда она отказывалась пробовать что-то новое, а женщина вздыхала и говорила, что жить с «большим ребенком» — уже почти как иметь второго. Но в этих словах никогда не было злобы. Только теплая привычная ирония.              Карина не вмешивалась, но улыбалась, слушая их. С детства она любила, когда родители так перебрасывались словами — с легкой насмешкой, но по-доброму. Это был их язык. Их привычная игра.              В магазине пахло деревом, краской и чем-то острым, как корица. Они перебрали несколько обоев: Карина остановилась на темно-синих с серебряными вкраплениями, словно звездное небо. Попросила еще лампу в виде луны, полку под книги — «обязательно высокую» — и мягкий ковер, глубокого болотного цвета. Джордана пару раз прикусила губу, но все же одобрительно кивала.              — Главное, чтобы тебе было уютно, — сказала она, поглаживая девочку по голове.              — И чтобы ты нас не превратила в летучих мышей, — добавил Роберт. — А то тут скоро будет готическое подземелье.              Карина только фыркнула, но глаза ее светились. Комната становилась по-настоящему ее. А день — таким, который она запомнит надолго: с золотым светом, шуршащими листьями, родительскими подшучиваниями и ощущением, что в этой новой стране она все-таки может пустить корни.              

***

             В тот день их отпустили пораньше — учитель заболел, и занятия закончились сразу после обеда. Она шла домой медленно, шаркая ногами по листьям, которые ветер гнал по тротуарам. Дождя не было, но небо, как обычно, было свинцовым, и Карина втянула шею в шарф. Возвращаться домой раньше обычного было странно — в это время квартира казалась особенно тихой и пустой, это она запомнила еще по первым дням, проведенным в Англии, когда папа уже вышел на работу в Министерство, а она еще не начала ходить в школу.              Девочка поднялась по ступенькам, тяжело вздыхая от мыслей о домашнем задании на завтра, вставила ключ… и замерла. За дверью кто-то говорил. Голос отца. И мамин — высокий, напряженный. Они спорили.              Карина бесшумно прикрыла дверь и, едва разувшись, притаилась за углом. Их голоса не были громкими, но в них звучала та острая, режущая напряженность, которую даже дети без труда распознают.              — Ты знал, — Джордана говорила тихо, но твердо. — Ты знал, что эта… война, или как ты ее там называешь, уже идет. Если бы я знала, Роберт… если бы я хоть что-то знала, я бы не повезла ее сюда.              — Это не война, Джорджи. Пока еще нет, — голос отца был уставшим, но не сердитым. — И нам ничто не угрожает. Мы не маглорожденные, не предатели крови. Если мы не будем вмешиваться, сохраним нейтралитет, нас не тронут.              — Ты серьезно?! — в голосе матери прозвучала боль. — Ты действительно веришь, что можно просто отмалчиваться, когда этот… этот безумец набирает силу?              Карина затаила дыхание. Ей было страшно. Не потому что она понимала, о чем речь — нет, большинство слов звучали для нее как абстрактные имена и угрожающие звуки, но она ощущала страх кожей. «Война», «угроза» — слова, как осколки, складывались в что-то пугающее, темное, холодное. Ей это определенно не нравилось.              — Мы не можем просто уехать, — отец говорил теперь тише, будто бы не хотел, чтобы его слова долетели до чужих ушей. — Меня вызвали не просто так. Моя работа в Министерстве… я не могу все взять и бросить. И если честно… что это изменит? Дома тоже неспокойно, не мне тебе говорить.              — Если бы ты сказал мне об этом раньше… — Джордана замолчала, и в тишине Карина почти услышала, как мама вытирает глаза. — Если бы я знала, я бы не увезла ее из дома, или мы бы уехали к моему отцу, не знаю… Это не ее война, Роб.              Карина сжалась, прижавшись к стене. Она больше не хотела ничего слышать. В груди стучало что-то тяжелое, и даже любимые обои с зелеными веточками вдруг показались чужими.              Той ночью она долго не могла уснуть. Джордана обняла ее, как всегда, но в глазах у мамы больше не было привычной уверенности. Карина не стала задавать вопросов — она только лежала, вцепившись в ее пижаму, и слушала, как за окном шумит ветер в надежде, что завтра все забудется, как страшный сон.              

***

             На следующее утро, в субботу, квартира проснулась не сразу. Лондон за окном лениво моргал тусклым светом сквозь облака, будто сам еще не решил — утро это или просто продолжение ночи. Дождя, на удивление, не было, но воздух стоял влажный, пропитанный сыростью старых стен. Роберт ушел на работу рано, бесшумно, как тень. Только хлопнула входная дверь и чуть дрогнула занавеска в коридоре. После этого в квартире повисла странная тишина. Не уютная, не та, что бывает в выходные, а напряженная, будто воздух стал гуще и двигаться сквозь него стало сложнее.              Карина сидела на полу в своей комнате, уронив подбородок на колени, и рассматривала свои носки с полосками. В груди снова появилось то ощущение, с которым она уснула: что-то давящее, тяжелое, как будто она съела камень и теперь не может его ни переварить, ни выплюнуть. «Это не ее война» эхом звучал голос мамы в голове, и девочка отчаянно жмурилась и стучала кулачком по лбу, стараясь отогнать от себя этим мысли.              Джордана была на кухне. Там тихо журчал чайник, пахло обжаренным хлебом и медом, но даже запахи казались не такими, как всегда. Карина, не зная зачем, медленно встала и пошла туда.              Женщина стояла у плиты, спиной к ней, в длинной вязаной кофте. Ее волосы были собраны в пучок, небрежный и усталый. Погруженная в свои мысли, она смотрела в окно, не замечая, что чайник уже давно вскипел и выплевывает пар.              — Мама? — тихо, почти шепотом позвала шатенка, прижавшись к дверному косяку.              Та вздрогнула, обернулась и быстро улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.              — Доброе утро, солнце, — она подошла и погладила дочь по голове. — Ты сегодня рано проснулась.              — Не совсем… — Карина посмотрела в сторону, потом снова на маму. — Все в порядке?              Джордана замерла на секунду. Потом присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с дочкой. В ее глазах снова появилось что-то влажное, но она быстро моргнула.              — Дорогая… — начала она, потом перевела дыхание и, как будто вспомнив, добавила: — Все хорошо. Правда. Просто… взрослые дела.              Девочка покачала головой, упрямо сжав губы.              — Но ты плакала вчера… — она говорила быстро, с нажимом. — И вы ссорились. Я слышала. Папа сказал, что… — она замялась, подбирая слово. — …что мы должны молчать?              Джордана побелела, словно ее ударили. Она быстро отвела взгляд, а потом вдруг обняла Карину, крепко прижимая ее к своей груди.              — Тебе не стоило подслушивать, дорогая… это сложные вещи. Взрослые дела, — она замолчала, так и прижимая дочь к себе, будто бы это могло показать, убедить ее в том, что все будет хорошо.              Карина ответила не сразу. Потом, все еще прижавшись к маме, тихо спросила:              — Он… он плохой, тот человек? О котором вы говорили?              Джордана медленно отстранилась, взяла девочку за плечи и посмотрела в глаза. Лицо ее стало очень серьезным, голос — ласковым, но твердым:              — Да. Он очень плохой. Но ты в безопасности. Я и папа будем тебя защищать. Всегда, — потом, уже по-румынски, будто это заклинание, которое нужно повторять вслух, чтобы оно сработало, добавила. — Ты в безопасности. Никто тебя не обидит. Никогда.              Карина кивнула, но тяжелое ощущение в груди так никуда и не исчезло. Просто стало чуть тише, как будто завернутое в шерстяное одеяло маминых слов. Их мир изменился, и она это чувствовала. Пусть взрослые притворяются, что все в порядке — она уже знала: если мама говорит вполголоса, если папа уходит, не поцеловав в лоб, если чайник свистит дольше обычного — значит, что-то не так.              Но пока все, что ей оставалось — это верить. Маме. Папе. В магию. И в то, что даже в чужой стране, даже в городе дождей и серых стен, добро все еще сильнее зла.              

***

             Прошла неделя — может, чуть больше — с того разговора с матерью. Лондон жил своей хмурой, шумной жизнью. Утром Карина шла в школу, днем — возвращалась уставшая, почти опустошенная после тяжелого дня, но с чуть более подросшей уверенностью в себе. Однако в душе все еще не хватало чего-то важного. Как будто ее оставили в чужой стране с недособранной душой.              Письмо она нашла утром — лежало у тарелки с овсянкой, чуть покрытое пылью, с аккуратным адресом, выведенным густыми чернилами. Почерк был знакомым до боли: немного неуверенный, чуть наклоненный — почерк Фрэнка.              — От дедушки… — прошептала девочка, и сердце у нее подпрыгнуло.              Первое время она часто ловила себя на том, что ждет, будто дедушка Фрэнк вот-вот постучит в дверь, как это бывало по вечерам в Бухаресте. Ей не хватало его добрых глаз, тихого голоса, запаха табака и мяты, с которым он всегда приходил, принося с собой истории, загадки или что-то вкусное. В доме было слишком тихо без его смеха, а книги на полках — словно не такие интересные без его комментариев.              — Да, пришло вчера вечером, — отозвалась мама, улыбаясь уголками губ, но с непонятной тенью в глазах. — Я решила, пусть тебя порадует с утра.              Карина осторожно развернула письмо. Бумага была шероховатой, как будто дедушка сам ее вырезал из старого блокнота. Внутри, помимо самого письма, был тонкий кусочек ткани — вырезанный лоскут с изображением созвездия Ориона, вышитый мелкими серебристыми нитками. Карина провела по нему пальцем и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.              Письмо было написано по-румынски, аккуратно, с пропусками — Фрэнку было трудно долго писать из-за возраста, но каждое слово дышало теплом:              Милая Карина,              Как ты? Как Лондон? Погода такая же переменчивая, как говорят?              Джорджи писала, что ты уже пошла в школу. Очень жаль, что не могу быть рядом. Но тебе наверняка нравится. Ты уже говоришь по-английски, как настоящая леди? Или мама все еще лезет с подсказками, просят ее об этом или нет?              Я думаю о тебе каждый вечер, когда смотрю на звезды. Орион — он там и для тебя, и для меня — значит, мы ближе, чем ты думаешь. Я вышил попросил Дорин вышить для тебя этот маленький кусочек неба. Носи его или держи рядом с кроватью — он будет напоминать тебе, что где бы ты ни была, кто-то безмерно любит тебя.              И скажи своей маме, что я все-таки нашел конверт с фотографиями с гор! Берегу его для твоего возвращения.              Будь смелой, девочка моя. И помни, самая великая магия — в твоем сердце.              С безмерной любовью,              Дедуля Фрэнк              Карина прижала письмо к груди. Комната вдруг перестала казаться чужой. Впервые с переезда ей стало по-настоящему тепло. Не потому, что зажгли камин, и не потому, что было солнечно — нет, Лондон все еще моросил. Но теперь у нее была ниточка. Связь. Дом, пусть и далекий, теперь снова дышал рядом.              В тот вечер, ложась спать, она положила вышитый лоскут рядом с подушкой и долго разглядывала его с глупой улыбкой на лице. Звездной карты здесь не было. Но она уже знала, где искать Орион.              

***

             Декабрь в Лондоне пах мокрыми камнями, глинтвейном и холодом, который забирался под пальто, даже если оно было застегнуто на все пуговицы. Снаружи, за окнами их квартиры в Мейфэйре, вечер разливался медленно, будто чернила по промокашке. Огни на улицах светились мягко, размыто, как будто город сам устал и решил отдохнуть вместе со своими жителями.              Карина сидела у окна в своем вязано-теплом одеяле, уткнувшись носом в запотевшее стекло. Она рисовала на нем кружочки — большие и маленькие. Один был мама. Один — она сама. Один — папа. А потом она нарисовала еще один кружок и подписала по-румынски: Magie.              Ей все чаще хотелось говорить о магии — по-настоящему, свободно, взахлеб. О волшебных существах, заклинаниях, о том, каково это — летать на метле или варить зелья, которые меняют цвет волос. Она копила вопросы, как другие дети собирают наклейки: в голове у нее жили целые списки из «почему», «а что если» и «можно ли». Но поговорить об этом было особо не с кем.              В их районе, насколько она знала, не было других волшебных детей. Все вокруг были обычными — с обычными домами, велосипедами, собакой по имени Бобби и шкафами без единого намека на волшебство. Девочка надеялась, что в школе кто-то случайно проговорится про мантии или волшебную палочку, но увы — максимум, что обсуждали, это чей папа круче или кто лучше может жонглировать ластиками.              Так что оставались мама и папа. Папа — сдержанный и деловой, как и всегда, когда дело касалось работы, говорил о магии осторожно, будто проверяя, не подслушивает ли кто. Он рассказывал о Министерстве, но скупо и не слишком интересно: «отдел международного сотрудничества», «протокол», «обсуждение с коллегами». Мама была теплее, и иногда, если у нее было хорошее настроение и они были наедине, она все же делилась — как пахнут молодые мандрагоры, почему нельзя гладить крылатых котов против шерсти, и как однажды, еще в школе, перепутала любовное зелье с бодрящим настоем и проспала три дня.              Карина слушала затаив дыхание. Но все равно этого было мало. Ей хотелось ровесника, друга, с кем можно спорить, смеяться, воображать, строить магические замки из веток и листьев и быть уверенной, что тебя понимают. Хоть на чуточку.              Дверь хлопнула. Роберт вернулся. Его шаги были быстрыми, торопливыми, как всегда, когда он был в хорошем настроении. Он снял пальто, что-то пробормотал в коридоре, и Джордана ответила ему — негромко, чуть сдержанно, как это бывало с тех пор, как они впервые поссорились после переезда.              Карина сразу почувствовала, что сегодня в воздухе что-то другое. Папа зашел в гостиную и, увидев дочку у окна, улыбнулся:              — Ну что, малышка, у меня есть новости.              Она повернулась, с интересом уставившись на отца. Он всегда сначала начинал загадку, а уже потом говорил, что случилось.              — Мы приглашены на рождественский ужин, — объявил мужчина, скидывая пиджак с плеч. — К моему коллеге.              Карина моргнула.              — Коллеге… он маг? — с надеждой вопросила она, пока сердце, казалось, замедлилось в ожидании.              — Конечно. Артур Уизли работает в Отделе по борьбе с неправомерным использованием магловских артефактов. Очень интересный человек. И, — Роберт улыбнулся. — У него есть дети. Самому старшему, Биллу, десять. Чарли почти как ты, всего на пару месяцев старше. Остальные будут помладше. Их шестой сын еще совсем младенец, только родился.              — Шестеро мальчиков…? — прошептала Карина.              — Ага. Весело будет, да? — мужчина рассмеялся. — Ты сможешь с ними поиграть. Может, даже подружишься с кем-то.              Девочка кивнула, но неуверенно. Где-то внутри нее уже начали клубиться страхи: А если они будут смеяться, когда она, как обычно, скажет что-то не так? Если будут говорить слишком быстро? Но в то же время — это были волшебники. Такие же, как она. Такие, как ее семья. Не как ребята в школе.              Роберт присел рядом, погладил ее по плечу.              — Ничего необычного в том, что ты боишься. Новые люди в новой стране… но, поверь, Артур — добрейший человек, его жена Молли — чудо, а дети… ну, дети везде шумные, но они точно будут рады новому другу. Да и ты сможешь наконец разговаривать с кем-то, кто живет магией.              Из кухни выглянула Джордана. Лицо ее было напряженным, но, услышав разговор, она немного смягчилась.              — Если тебе не понравится, мы в любой момент можем уйти.              Карина кивнула. И впервые с переезда почувствовала нечто новое. Это была не радость, не тревога, а легкое-легкое тепло, похожее на огонек свечи в темноте. Как будто она вдруг осознала — в этой чужой стране ее кто-то уже ждал.              

***

             Письмо пришло в плотном зеленом конверте — ее любимый цвет, — с аккуратно приклеенной еловой веточкой в углу и красной сургучной печатью, на которой едва различалась буква Ф. Оно пахло корицей, медом и пылью со старой полки — запахом, который Карина всегда ассоциировала с уютом, домом и дедушкиным письменным столом.              Внутри — аккуратно сложенный лист бумаги, несколько мелких свертков, перевязанных ниткой, и записка с тем самым знакомым почерком:              Моя дорогая Карина,              Скоро Рождество, и я представляю, как Лондон весь в огнях и пахнет имбирными пряниками. Здесь, в Бухаресте, идет снег. Он укрыл все, как теплое одеяло, и, кажется, Мош Крэчун уже готовится в путь.              Ходил на рынок с Дорин и Иоаном. Они попросили передать тебе пакетик засахаренных орешков — я хорошо их упаковал, чтобы не раскрошились. Они сказали, что скучают по твоему смеху. Я тоже очень скучаю.              Лаура сделала тебе браслетик из красной и белой нитки — говорит, на удачу. Надя прислала рисунок, а Мариус дал сложенный листок бумаги с надписью «для звездных исследований». Я его не открывал — ты сама открой.              А я… я сделал тебе маленький дневник. Он зачарован. Не бойся, он не пишет сам, но если вдруг захочешь сохранить мысли только для себя, он с этим справится.              Я люблю тебя и думаю о тебе каждый вечер, когда загораются звезды.              Счастливого Рождества, моя золотая девочка.              С любовью,              Твой дедушка Фрэнк              Тем вечером Карина долго сидела у окна, прижимая письмо к груди. За стеклом шел мелкий снег, а у нее в руках был целый мир — из Бухареста, из дома. Рядом лежали сладкие орешки, запакованные с любовью, браслетик из ниток, рисунок с драконом, запечатанный лист Мариуса и маленький, словно живой дневничок в темной обложке.              Рождество становилось все ближе. И больше не казалось одиноким.              

***

             В доме витал сладковатый запах мандаринов, хвои и чего-то пряного, что Джордана поставила на плиту с самого утра. Утро Рождества тянулось неспешно, как и положено праздничному дню, но вот к вечеру все стало как-то неожиданно живо: Карина с мамой суетились в спальне, перебирая платья, заколки и теплые чулки, а Роберт, закутавшись в домашний халат, сидел в гостиной с газетой, закинув ногу на ногу и лениво поглядывая на часы.              — Он даже не начал собираться! — возмущенно прошептала Карина, выглянув из спальни и тут же вернувшись к маме.              — Потому что у него все просто, — вздохнула Джордана, поправляя дочке волосы и слегка приглаживая тонкую прядь у виска. — Мужчинам вообще легко. А мы с тобой — женщины со вкусом.              — Женщины со вкусом всегда чуть-чуть опаздывают, — донеслось из гостиной.              — Что он сказал? — шепнула девочка, не успев уловить быстрой английской речи.              — Что женщины со вкусом всегда чуть-чуть опаздывают, — улыбнулась Джордана, закалывая волосы. — Пусть только попробует сказать иначе.              Карина хихикнула, и на сердце у нее стало легче. Она немного волновалась: все-таки это был первый раз, когда они шли в гости к кому-то здесь, в Британии. По-настоящему. Не просто «чай с соседкой» или «поход в лавку», а целый ужин в доме коллеги папы. В доме волшебников.              — Мам… — начала она, когда Джордана стала искать серьги в маленькой шкатулке. — А ты правда не волнуешься?              — Немного, — честно ответила та. — Но это нормально. Давно мы не выходили в свет, — она ненадолго замолчала и вдруг, поглядев на дочь, неуверенно добавила. — Знаешь, я решила. После каникул выхожу на работу.              Карина подняла голову.              — Правда?              — Да. Тут, неподалеку, в оранжерею при Хампстедском ботаническом саду. Небольшая, но уютная. Они как раз искали кого-то, кто умеет обращаться с редкими растениями… они не то чтобы опасные, но капризные. Цветы с характером, — улыбнулась Джордана. — Я по ним скучала.              — Очень хорошо, — откликнулся Роберт из-за газеты. — Ты всегда там расцветаешь вместе с ними.              Он наконец отложил газету, потянулся и все же поднялся с кресла, протягивая руку за костюмом, висящим на вешалке.              Карина в это время застегивала туфли и думала: все меняется. Мама выходит на работу, а у нее впереди целый вечер с самыми настоящими волшебниками. В голове был целый рой вопросов: Какие у них палочки? Им вообще разрешают колдовать? Знают ли они что-то о Хогвартсе?              Сердце билось чуть быстрее обычного, но девочка вдруг поняла — она ждет этой встречи. Почти как праздника.              — Ну что, готовы? — спросил Роберт, наконец собравшись — быстрее, чем они, как и обещал — и подмигнув в зеркало. — Вся семья в сборе.               — Только не начинай с пафоса, — насмешливо закатила глаза Джордана, подхватывая ручку дочери.               — Кто, я? Никогда.              

***

             Дорога до дома мистера и миссис Уизли была длинной, странной и очень запоминающейся — особенно для Карины, которая, хоть и привыкла к неожиданностям в магическом мире, все же не могла не чувствовать легкое волнение. Да и давно не было подобных «путешествий».              По настоянию Джорданы, они поехали магловским методом — сначала на поезде, потом на автобусе, а потом еще пешком через сырую проселочную дорогу, покрытую тонким слоем инея. Роберт то и дело поглядывал на карту и бормотал, мол, «трансгрессия была бы намного быстрее», на что Джордана сухо отвечала: «Мы не опаздываем, а ребенку полезно посмотреть, как живут обычные люди.» Разумеется, это не была первоочередная причина, но в основную Карину и не собирались посвящать.              Девочка крепко держала маму за руку и то и дело отставала, вертя головой и стараясь запомнить все, на что падал ее взгляд. В воздухе пахло дымом из каминов и мокрой землей, за полями редкими огоньками мерцали фермерские дома. Она чувствовала, как внутри будто пульсирует ожидание — что-то знакомое и волшебное, но не совсем понятное.              — Это точно здесь? — прошептала она, когда они свернули на узкую тропинку между зарослями терновника.              — Да, смотри вон туда, — сказал отец, кивая на здание, едва различимое в сгущающемся сумраке.              Дом выглядел так, будто его строили не по плану, а по вдохновению: из кирпича, дерева, железа и, возможно, чуточку магии. Он был высокий и немного кривой, с множеством надстроек, балкончиков, дымоходов и окон, свет из которых лился наружу золотыми пятнами. Крыша взбиралась вверх уступами, будто лестница в небо. Где-то сбоку качалась дверь, криво висящая на петлях, и от нее вился легкий дым от готовящегося ужина.              — Он будто держится только потому, что не хочет падать, — прошептала Карина и сама смутилась от своих слов. Мама недовольно цыкнула, но ничего не сказала, лишь крепче сжав ее руку в своей ладони.              — Почти так, — Роберт же улыбнулся. — Только он еще и гостей любит.              Подойдя ближе, они услышали детские голоса и громкий хлопок — что-то определенно взорвалось внутри. Джордана на мгновение остановилась, взглянула на мужа с приподнятой бровью, но тот уже стучал в дверь, из которой мгновенно выскользнуло облако пара и голос:              — О-о, Роберт! Заходите же, скорее!              Стоило только переступить порог, как Карину будто накрыло теплой, пестрой волной — запахов, звуков, света. Просторная, но немного захламленная кухня была полна движения, будто сама дышала. Воздух густо пах корицей, печеными яблоками и чем-то мясным, пряным, только что вытащенным из духовки. Где-то в глубине весело потрескивал огонь в камине, от которого шел сухой, уютный жар.              На потолке висели связки сушеных трав, пучки чеснока, мерцающие медные сковородки и кастрюльки. Длинный деревянный стол был уставлен стопками тарелок, мисками с печеньем, небрежно сложенными салфетками. Клетчатая скатерть имела пару пятен от варенья, и все казалось небрежным, но теплым — как дома. По полу ползали… игрушки. Сами. Маленький солдатик в оловянных доспехах отбивался от плюшевого дракона, который при каждом прыжке издавал хриплый рык.              Карина застыла на месте, зачарованно глядя на происходящее.              Из-за угла кухни выбежал малыш — аккуратно зачесанный, в вязаном жилете с большой буквой П, красовавшейся на груди, и с очень серьезным для своего возраста лицом. Он что-то бормотал, отгоняя от себя летающий клубок пряжи. За ним на четвереньках полз странный гибрид совы и медведя.              — Перси, не трогай его за клюв! — раздался голос из глубины дома. — Он снова начнет петь!              Карина захихикала. Все было таким шумным, живым, совершенно не таким, как в их тихом доме. И как же ей это нравилось.              Чуть позже, с грохотом открыв боковую дверь, вбежали двое крошечных, рыжих до ушей малышей — определенно близнецов. Один тащил за собой перевернутый ночной горшок, другой — огромную деревянную ложку. Они громко спорили и оба были абсолютно не заинтересованы в гостях.              Карина едва успела сделать шаг в сторону от мамы, как в кухне появилась невысокая полная женщина с пушистыми рыжеватыми волосами, заколотыми в торопливый пучок, и цветастым передником, испещренным мукой и совсем свежими пятнами от варенья. Глаза у нее были добрые и веселые, щеки румяные, а сама она словно излучала тепло.              — Ах, вы уже пришли! — всплеснула руками Молли, бросив взгляд сначала на Роберта и Джордану, а потом — прямо на Карину. — Ну ты только посмотри на нее! Какая лапочка! Такие волосы, а глаза… Артур, почему ты не сказал, что гости уже здесь!              Тот самый Артур — мужчина в очках, с взъерошенными волосами и слегка растерянным, но добродушным выражением лица, — до этого говоривший с ее папой, тут же обернулся.              — А ты, значит, Карина?              — Да, сэр, — тихо, но ясно произнесла девочка, как ее учили.              — Ой, ну зачем так официально, милочка? — засмеялась Молли. — Здесь можно просто «дядя Артур» и «тетя Молли». Или вообще просто Артур и Молли. Никаких «сэров» у нас дома, мы ж не в Министерстве.              Карина улыбнулась, неуверенно, но искренне. Молли, каким-то поистине волшебным образом, будто обволакивала словами, и даже если становилось немного неловко, было все равно приятно. Особенно после школы, где на нее смотрели не иначе, как на странную иностранку.              — Ты говоришь по-английски просто замечательно! — продолжала Молли, наклоняясь ближе. — Правда ведь, Артур?              — Лучше, чем я говорил в этом возрасте, это точно, — кивнул тот с серьезным видом. Карина, конечно, понимала, что это был лишь жест вежливости — но до чего умилительный!              — А сколько тебе лет? — продолжила расспросы миссис Уизли, отступив на шаг, чтобы не давить на ребенка (мысленно Карина поблагодарила женщину за это).              — Семь, — ответила она, глядя на новую знакомую немного снизу вверх.              — Семь! Самый чудесный возраст. Нашему Чарли столько же. У нас, знаете ли, все мальчишки. Мерлин, какая же ты милая. Как бы я хотела когда-нибудь такую же дочку…              Джордана усмехнулась, встречаясь взглядом с Молли, и как-то незаметно, по-женски, между ними проскользнуло молчаливое понимание.              Карина же вновь потянулась рукой к ладошке матери. Она не привыкла к такому бурному приему, но что-то в Молли, в ее хлопотливости, в еле уловимом запахе ванили и чабреца напоминало о чем-то родном. Может быть, о бабушке, которую она почти не помнила, кто знает…              — Билл! Чарли! — позвала Молли, поворачиваясь к лестнице и прерывая мысли девочки своим властным голосом. — Спускайтесь, у нас гости! Только не притворяйтесь, что не слышите!              Наверху раздались шаги, легкий грохот и приглушенный смешок, а потом на лестнице показались двое рыжих мальчиков. Первым спустился, видимо, самый старший из детей — высокий и худощавый, с аккуратными волосами и серьезным выражением лица. Он выглядел так, будто всегда старается быть «старшим» — самым ответственным и взрослее, чем есть на самом деле. Подойдя ближе, он чуть переминался с ноги на ногу, но держался прямо.              — Здравствуйте, — сказал он, глядя на гостей. — Я Билл, — он на мгновение задумался, а после протянул руку Роберту. — Приятно познакомиться.              Мужчина хохотнул, но протянутую руку пожал, оценив жест. Билл же немного улыбнулся и кивнул в ответ, затем посмотрел в сторону отца, будто проверяя, правильно ли все делает.              Следом за ним спрыгнул на две ступеньки младший братец — такой же веснушчатый и немного взъерошенный. Его рубашка была наполовину выпущена из штанов, а один носок отличался по цвету от другого. Он, похоже, не заметил или не счел нужным поправиться. Мальчик не сказал ни слова, только посмотрел на Карину, прищурился, будто оценивая, и чуть наклонил голову.              — Это Чарли, — пояснил Билл вместо брата. — Он немного молчаливый, но это только сначала.              — Привет, — отозвался «молчаливый» коротко и тихо, почти не улыбаясь, но в глазах у него прыгала какая-то озорная искра.              Билл (кажется, чуть нервно) поправил челку, что то и дело спадала на глаза, и тихо добавил:              — У нас есть домик на дереве. Правда, не очень крепкий… но если хочешь, я потом покажу.              Карина кивнула, и что-то теплое дрогнуло у нее внутри. Это было не как дома — совсем не так. Но и не плохо. Просто… по-новому.              

***

             Карина чувствовала приятную усталость — за день в доме Уизли она успела испытать куда больше, чем за последние недели. Билл оказался внимательным и спокойным, и хотя он был старше на три года, с ним было легко: он знал, когда говорить, а когда просто рядом посидеть. Он показал Карине свои школьные книги, по которым уже вовсю готовился к Хогвартсу, аккуратно хранившиеся в ящике, рассказал, как мечтает поступить на факультет Гриффиндор, и даже предложил сыграть в мини-шахматы, хотя она с трудом понимала, как эти фигурки вообще слушаются команд.              С Перси она играла в простую настольную игру, где надо было угадывать, под какой чашкой прячется волшебная фигурка. Мальчик все время подглядывал и с важным видом говорил: «Это не жульничество, это логика!» — и Карина никак не могла решить, то ли он шутит, то ли на самом деле так думает.              Близнецы, двухлетние Фред и Джордж, с визгом бегали по коридору, где-то разлили сок, высыпали конфеты на ковер и в какой-то момент оба оказались в чулане, откуда весело щелкали створкой двери, пока Молли не пришла на выручку. Все взрослые только улыбались — казалось, к такому хаосу в доме привыкли.              Чарли же почти весь вечер был где-то рядом, но будто не с ними. Он то листал книжку с иллюстрациями — там были драконы, Карина это успела заметить, — то спорил о чем-то с Перси, то просто сидел на подоконнике и смотрел в окно. Сначала девочка не обращала на это особого внимания, но потом ей стало немного обидно — он ведь был ее ровесником, и единственным, с кем она действительно могла бы поговорить как с равным.              Когда Билл с Перси ушли пить чай, Чарли вдруг сам подошел к ней и коротко сказал:              — Пойдем. Покажу домик. Пока никто не занял.              Карина кивнула и, накинув куртку, вышла с ним в прохладный сад. Домик на дереве оказался кривоватым, но милым: низкая крыша, перекошенное окно, внутри — пара подушек и жестяная коробка, в которой кто-то держал конфеты, карандаши и старые пуговицы.              Сначала было тихо. Они сидели молча, слушая ветер в ветвях. Но потом что-то всплыло в разговоре о метлах, полетах и, конечно же, квиддиче.              — Вратари самые важные, — вдруг сказала Карина с уверенностью, глядя на тонкий деревянный пол. — Без них все бы заканчивалось за минуту.              — Нет, ловец, — упрямо ответил Чарли. — Он решает игру. Если ты не поймаешь снитч — все бесполезно.              — Но ловцу должно повезти, — нахмурилась Карина. — Он просто ловит мячик. А вратарь защищает все время. Он старается!              — Все стараются, — насупившись, возразил Уизли. — Но без снитча ты не победишь. И вообще, ты просто не понимаешь.              — А ты просто хочешь быть главным, вот и все! — вспылила девочка, вскочив на ноги.              — Нет! — резко сказал Чарли и также поднялся с пола. — Ты ничего не знаешь о квиддиче. И вообще, ты даже не умеешь летать нормально!              Карина вскинула подбородок, глаза ее вспыхнули.              — Вообще-то мой дядя был капитаном «Стоунхейвенских сорок»! — с вызовом бросила она, сама поражаясь тому, что смогла выговорить название команды без запинки. — Так что я точно знаю про квиддич больше, чем ты!              Это было правдой… почти. С дядей она никогда не встречалась — он умер, когда Карина была еще малышкой, — но в их семье о нем говорили с гордостью. Его фотографии висели в коридоре, рядом с зачарованным плакатом с логотипом команды, а мама часто рассказывала, как он делал невероятные финты на метле и как его любили болельщики.              Чарли прикусил губу, будто не ожидал такого поворота. Он не знал, что сказать, и просто отвернулся, шумно выдохнув.              Карина почувствовала, как сердце все еще колотится, но вместо злости теперь была лишь глухая, детская обида. Она быстро направилась к выходу из домика, стиснув зубы, дабы не сказать лишнего и не испортить праздник остальным.              А Чарли остался внутри, молча глядя в окно.              

***

             Каникулы закончились почти незаметно. Теплая праздничная суета улеглась, огоньки в окнах погасли, и в воздухе снова повисло что-то обыденное — чуть прохладное и строгое. Утро за утром Карина снова поднималась пораньше, надевала школьную форму, с трудом заплетала косу и выходила вместе с отцом, который шел до ближайшей станции, прежде чем свернуть в сторону Министерства. Теперь, когда мама вышла на работу в оранжерею, утренние сборы стали чуть более напряженными. Джордана старалась делать все вовремя, но все равно то спешила найти Карине перчатки, то вдруг вспоминала, что не собрала с собой ланч.              Карина не сердилась — ей даже нравилось наблюдать, как мама на удивление быстро влилась в работу и будто снова засияла. Но все же ей немного не хватало прежних, ленивых утренних сборов, только для них двоих: когда они пили чай, обсуждали книги, читали вместе сказки или рассматривали растения, о которых Джордана могла говорить часами.              В школе все снова стало привычным. Одноклассники вели себя как обычно — кто-то молчаливый, кто-то слишком шумный. Учительница была терпелива, но Карине все равно приходилось часто напрягаться, чтобы уловить суть заданий, особенно когда речь шла о письменных работах. Словно бы два языка жили у нее в голове одновременно, и стоило сосредоточиться на одном, как второй начинал толкаться и мешать. Иногда она сама злилась на себя за ошибки, а иногда — просто смотрела в окно и мечтала о том, чтобы уже поскорее наступила та самая осень. Чтобы она получила письмо и поехала в магическую школу, как положено.              А еще она вспоминала Нору.              Дом Уизли остался в памяти почти сказочным. Не по-британски уютным, шумным, живым. Все в нем двигалось, звучало, жило — как будто даже стены могли шептаться между собой. Карина вспоминала, как Молли прижала ее к себе перед уходом, как Билл незаметно передал ей книжку о фантастических существах, сказав: «Почитай, тут про одного, которого я видел в лесу», и как близнецы, даже не умея толком говорить, напоследок принесли ей вязаный носок и торжественно вручили, как приз.              Даже Чарли, с которым они разругались под вечер, все же вспоминался с каким-то странным теплом. Он злился, фыркал… но в его глазах мелькало то самое: интерес. Он знал, о чем она говорила. Пусть и не соглашался.              Теперь, сидя в классе, Карина не раз ловила себя на том, что мысленно возвращается туда — в вечернюю Нору, где пахло корицей и волшебством, где все было живое и немного нелепое. Где не нужно было объяснять, почему тебе хочется говорить о метлах и магических шахматах.              И от этих мыслей день в школе становился хоть чуть-чуть, но легче.              — Сегодня, дети, вы нарисуете дом своей мечты, — голос учительницы заставил Карину вернуться в реальный мир. — Не бойтесь фантазировать! Это может быть дом в горах, в деревне, на дереве… хоть в облаках! Главное, чтобы вы представляли, что вам там будет хорошо.              Девочка посмотрела на чистый лист бумаги. Рука сама потянулась за зеленым карандашом.              Сначала она нарисовала неровную крышу. Не красивую, как в книгах, а покосившуюся, сложенную из нескольких кусочков. Потом стены, будто слепленные из всего подряд: кирпич, дерево, камень. И крыльцо, совсем маленькое, зато с горшками, из которых росли разноцветные цветы.              Она не задумывалась. Просто рисовала — кривовато, с ошибками в пропорциях, но с таким усердием, что не замечала, как класс постепенно наполняется шепотом.              — Это что, башня?              — Ха, глянь, у нее труба криво стоит!              — И сколько там этажей? Пять? Это что, для великанов?              Карина слышала их, но не оборачивалась. Где-то в углу класса девочка по имени Дженна хихикнула и прошептала кому-то:              — Опять она что-то странное рисует.              Но Карина держала карандаш крепче и продолжала. Она дорисовала окошки — круглое, прямоугольное, и одно — совсем малюсенькое, сбоку. Добавила скворечник. Дерево сбоку — кривое, но высокое, как то, на котором стоял домик у Уизли. А потом — дым из трубы и курочек на заднем дворе.              Когда она закончила, на листе перед ней стоял не дом, а целый мир. Нора. Только нарисованная ее рукой. Дом, где пахло пирогом, где было шумно и не страшно, где мама кого-то окутывает шарфом, папа смеется, а дети ссорятся, играют и говорят о магии, словно это — обычное дело.              Карина посмотрела на рисунок и впервые за день улыбнулась.              Да, она выполнила задание правильно. Именно этот дом — ее мечта.              

***

             Весна пришла не спеша, но уверенно — с первыми солнечными бликами на лужах, с клейкой зеленью на кустах вдоль тротуаров и мягким шелестом свежих листьев. В школе все чаще говорили о каникулах: учителя становились чуть добрее, контрольные — чуть короче, а дети — шумнее и нетерпеливее. Карина тоже радовалась приближению свободных дней, мечтала читать, рисовать, писать дедушке… Но несмотря на то, что на улице становилось теплее, дома росла едва уловимая тревога, как облако, набирающее силу.              Папа все чаще не возвращался к ужину, а потом и вовсе перестал приходить ночевать. Вначале Джордана объясняла это «важной работой в Министерстве», «сезонными отчетами», потом просто замолкала, делая вид, что слишком устала, чтобы говорить.              Мама будто изменилась. Ее голос стал тише, движения — медленнее, и хотя она все еще улыбалась Карине, в глазах что-то пряталось. Она почти перестала ходить в оранжерею, где раньше работала с удовольствием, и проводила дни дома, как будто чего-то ждала, все время прислушиваясь к звукам снаружи. И самое странное — она больше не разрешала Карине гулять одной.              — Можно мне пойти к Ханне после уроков? Она сказала, у ее собаки щенки родились…              — Нет, милая, сегодня лучше побудь дома.              — А завтра?              — Посмотрим, хорошо?              Сначала Карина не возражала — ей было приятно проводить вечера с мамой, лепить что-то из глины, читать или вместе готовить. Но потом запреты стали постоянными. На улицу — только с мамой. В школу — только за руку. И обязательно, чтобы ее забирали ровно по звонку. Даже если шел дождь или ветер гнал по тротуару пакеты — Джордана стояла у школьных ворот, как будто не могла позволить себе опоздать ни на минуту.              Карина начинала волноваться. Вопросы копились внутри, как снежный ком. Но каждый раз, когда она пыталась их задать, мама уводила разговор в сторону:              — Почему папа не ночует дома?              — У него… много работы, солнышко. Он скоро вернется, обещаю.              — Но ты ведь говорила, что он должен был быть вчера. И позавчера…              — Он придет, родная. Просто пока так безопаснее.              Безопаснее? Это слово врезалось в память Карины и никак не хотело уходить. Безопаснее, чем что? И для кого?              Она замечала, как мама закрывает шторы даже днем, как несколько раз запирала входную дверь заклинанием, когда думала, что Карина не видит. А еще — странные взгляды, которыми родители обменивались, когда Роберт все же появлялся: короткие, молчаливые, будто между ними происходил целый разговор, полный опасений и сомнений.              Весна цвела, а сердце Карины сжималось. Казалось, будто она стоит на краю чего-то важного, большого… но никто не собирался ей ничего объяснять.              

***

             Дом словно сжался за последние недели — как будто стены приблизились, потолок стал ниже, а окна, хоть и открывались, больше не выпускали свободу. Конец июня, школа закончена, дети на улице кричат и играют в мяч, за соседним забором смеется Ханна, а Карина… Карина сидит дома, как в заточении.              — Это временно, дорогая, — повторяла мама каждый день, как мантру.              — А сколько «временно» длится? — шептала Карина себе под нос, глядя в потолок.              Они не позволяли ей писать дедушке. Не разрешали даже спрашивать, почему не приходят письма. Один раз она осмелилась намекнуть, и мама так побелела, что Карина тут же замолчала, чувствуя вину за этот один-единственный вопрос.              И вот однажды ночью, когда дом спал и только часы в гостиной лениво тикали в полумраке, Карина выскользнула из своей комнаты. Ей хотелось просто попить воды, подышать чем-то иным, чем воздух тревожной спальни. Она ступала босиком, чтобы не разбудить скрипучие половицы, как будто играла в прятки с тишиной.              На кухне было прохладно. На столе лежали обрезки старых газет, перо в чернильнице, оставленный кем-то недоеденный бисквит. И рядом, у стула, стояла папина сумка. Она была полуоткрыта, и из нее торчал уголок свернутой газеты — не обычной, а шевелящейся, искрящейся заголовками. Волшебной.              Сердце застучало. Глупо, конечно — просто газета. Но внутри нее чувствовалось что-то, от чего под ложечкой потянуло холодом.              Она села и развернула первую страницу. И сразу, как удар, заголовок жирными, дрожащими буквами «Трагедия семьи МакКиннон». Под ним — фотография улыбающегося семейства: мама, папа, дети… Фото двигалось — они смеялись, махали, будто не знали, что через пару дней исчезнут. И больше не будут улыбаться.              В статье говорилось о том, что некий волшебник — «Тот-Кого-Нельзя-Называть» — вновь дал о себе знать. Что никто не знает, где он ударит в следующий раз. Что даже самые скрытные семьи больше не могут чувствовать себя в безопасности. И что Министерство, хоть и обещает контроль, «призывает граждан к максимальной осторожности и соблюдению мер безопасности».              Карина не поняла всех слов, но суть — суть пронзила до глубины души.              Значит, родители боятся. Не только за себя. За нее.              Она сложила газету, вернула ее, как была, и сидела на краю стула, обхватив колени руками. Шум ветра за окном показался ей зловещим, а тень от занавески — слишком длинной и живой.              Ей казалось, что эта ночь стала точкой. После нее ничто уже не вернется к прежнему.              

***

             С тех пор, как девочка увидела ту газету, сон больше не приносил покоя — только обрывки страха, клубящиеся в темноте. Иногда ей снилось, как улыбчивое семейство с фотографии вдруг застывало в кадре, а затем исчезало — один за другим, будто кто-то стирал их с пленки реальности. Иногда — как их собственный дом разносил взрыв, и она кричала, но звук вяз в горле. А иногда… просто черный-черный лес, в котором кто-то шептал, медленно, неразборчиво, пугающе близко.              — Мама… не хочу спать, — шептала она в полумраке, прижимаясь к женщине.              И мама оставалась. Ночевала рядом, гладила по голове, бормотала сказки вполголоса, даже когда Карина уже спала. Временами — затихала, прислушиваясь к прерывистому дыханию дочери, а потом сидела, опершись спиной о стену, с кругами под глазами и тревогой, от которой не спасали даже ромашковый чай и пижма в подушке.              Роберт делал все, что мог: приходил пораньше, пробовал разговорить Карину, предлагал рассказать, что ее пугает. Он даже попробовал заглянуть в ее сны с помощью старого детского амулета с защитным заклятьем, но все безрезультатно. Шатенка просто не могла объяснить, что именно происходит. Все было слишком размыто, как будто в тумане. И ужасно, по-настоящему страшно. А она была всего лишь ребенком. Впечатлительным, тревожным, не привыкшим к молчаливому ужасу, что крадется по ночам.              — Что-то не так, — шептала она однажды ночью, глядя в потолок, который казался чужим.              — Все в порядке, моя дорогая, — шептала мама в ответ, крепко прижимая к себе.              Но Карина не верила. Не могла. Потому что с каждым днем ей все сильнее казалось, будто тьма действительно рядом, и что бы ни говорили взрослые, они тоже ее боятся.              А, может быть, она просто начинает сходить с ума.              

***

             Карина снова проснулась в крике.              Но в этот раз он не остался внутри. Он вырвался наружу — громкий, пронзительный, как рана, словно выл в ней кто-то другой. Джордана уже сидела рядом, успокаивающе гладила по голове, что-то шептала, но Карина не слышала. В глазах стояли слезы, одеяло совсем сбилось, и только ужас никуда не исчезал, будто вжился в кожу, как змея под тонкой тканью сна.              Во сне было другое место. Не их дом. Какое-то поле, залитое серым светом, где даже трава была будто выгоревшая и сломанная. Она стояла босиком, в легком платье, и ее никто не держал, но она не могла сдвинуться с места. Будто земля под ногами схватила ее холодными пальцами.              Впереди — дом. Маленький, чем-то даже похожий на Нору, только почему-то мертвый. Без запаха пищи, без света в окнах, с чердаком, из которого сочился дым. Дверь скрипнула сама по себе. Она вошла. И почти сразу почувствовала запах. Не магии, не еды.              Запах гари. Железа.              Там, в тишине, лежали тела. Она не знала, чьи, но это было неважно — все было в крови. Мебель, игрушки, кукольный домик, даже обои на стенах. Маленькие руки свисали с кресла. Тень мелькнула на лестнице. Кто-то высокий, в капюшоне. Лицо — как белая пустота. Она хотела закричать, но слова будто бы застыли в горле, не смея вырваться наружу.              Он подошел. Медленно. Она чувствовала, как пол под ногами начинает трескаться, как будто весь мир рушится под ней, а сердце бьется, как пойманная птица.              — Ты все видела, — сказал он. Голос был, как ржавый нож по стеклу. — Теперь ты — следующая.              

***

             Когда Карина проснулась, мир был все еще смазан, словно сквозь воду. Все тряслось — тело, голос, дыхание. Мокрая от пота, сжав руки в кулаки так сильно, что ногти оставили следы в ладонях, она не могла дышать.              — Он меня видел, — всхлипывала она. — Он знает, что я видела. Мама… я… я не хочу спать. Больше никогда!              Джордана прижимала ее к груди, раскачивалась вместе с ней, как будто в руках у нее был младенец, а не восьмилетняя дочь.              — Это просто сон, просто сон… — шептала она, но голос ее дрожал. Потому что она знала: магические дети порой видят то, что больше, чем просто сон.              И Карина это тоже чувствовала. Где-то очень глубоко, на уровне инстинкта. Тот-Кого-Нельзя-Называть был не сказкой. Не страшилкой. Он был настоящим. И она — всего лишь ребенок — совершенно не понимала, что делать с этим знанием.              

***

             Август выдался жарким и душным, но небо было ясным, и день будто специально выбрался — первый, по-настоящему свободный за долгое время. Порт-ключ закружил, и Карина стиснула зубы, когда ноги оторвались от земли, а в животе закололо, как при падении с качелей.              Они появились прямо у входа в Нору. Дом все такой же кривой, добрый, уютный. Пахло пирогами и свежей землей. Ветви деревьев лениво шелестели, а с крыльца уже бежали навстречу Уизли. Первым подскочил Билл — уже повыше и чуть более уверенный в себе. Перси важно кивнул, но через секунду уже цеплялся за мамину юбку. Близнецы… близнецы сразу же исчезли где-то в кустах, после послышался подозрительный шум, и Молли с порога крикнула, не оборачиваясь:              — Фред, Джордж, только попробуйте снова тронуть куриц!              Карина улыбнулась — немного вяло, больше по привычке. Радость других казалась далекой, как за стеклом. Она старалась не показывать этого, но все тело было в напряжении, будто где-то внутри застряла пружина, не давая расслабиться.              — Ну вот, познакомься, — мягко сказала Джордана, беря дочь за плечи и подводя к Молли, что стояла с младенцем на руках. — Это Джинни. Молли, поздравляю вас еще раз.              — Благодарю, дорогая, — Молли светилась. В глазах ее стояла нежность, гордость и — как бы рыжеволосая не пыталась этого скрыть — тревога.              Карина заглянула в крошечное личико, аккуратно прикрытое пеленкой. Румяные щечки, чуть вздернутый носик. Ресницы такие тонкие, что их почти не видно. Она ничего не сказала. Просто смотрела. Как-то отстраненно.              — Она чудесная, — все же проговорила она, очень тихо. Из вежливости.              Молли, видимо, почувствовала. Провела ладонью по волосам Карины, как это делала ее мама. Девочка почти вздрогнула — прикосновение было слишком мягким, слишком добрым.              Позже, когда Билл повел ее в сад, рассказывая о Хогвартсе, его факультетах и том, как ждет письмо следующим летом, Карина только кивала. Ее мысли блуждали где-то далеко. Говорили в основном мальчики — смеялись, играли, спорили. Перси нес метлу, важно объясняя, как держаться во время взлета (он не был фанатом полетов, но искренне гордился тем, что знал все правила поведения на метле), однако в голове Карины вновь было то фото из газеты. Улыбка матери семейства МакКиннон. Маленькие дети, что махали в камеру. И их не стало.              — Ты слушаешь? — спросил Билл, наклоняясь чуть ближе. — Я говорю, в Хогвартсе у нас будут настоящие зелья! Даже оборотные!              — Угу, — пробормотала Карина.              Он заметил. Чуть нахмурился.              — Все хорошо?              — Просто… жарко, — солгала девочка, опуская глаза.              Она хотела забыть. Хотела смеяться, как раньше. Хотела стать такой же, как они — беззаботной. Но страх, липкий, холодный, незаметный, поселился в ней. Он не кричал. Не давил. Просто жил внутри — спокойно, как сосед по комнате, который никогда не уходит.              

***

             Обед у Уизли был шумным, как и следовало ожидать от семьи с таким количеством маленьких детей. На столе дымился мясной пирог, тарелки наполнялись сами собой — Молли одним взмахом палочки приказывала подливке наливаться, а жареным овощам раскладываться ровно по краям.              Карина сидела между Биллом и мамой, иногда кивала, когда кто-то к ней обращался, но все словно проходило мимо нее. Смех, разговоры, даже стакан сока, случайно пролитый Фредом (или это был Джордж?) — все было как в замедленной съемке. Раньше она была бы в восторге — все же, как ни крути, ей нравилось находиться в окружении магии, пускай и повседневной. Но теперь…              Краем глаза девочка заметила, как мама переглядывалась с миссис Уизли. Быстро, как будто нечаянно. Но в этих взглядах читалась тревога. Та самая, что Карина уже давно научилась распознавать по голосу, по походке, по тому, как мама закрывает двери чуть громче обычного. Взгляд Молли был наполнен участием, чуть хмурый, словно они с Джорданой понимали что-то, о чем другим — в особенности детям — лучше не знать. И обе делали вид, что все хорошо.              Карина уткнулась в свою тарелку и сделала вид, что не замечает.              После обеда все разошлись кто куда: близнецы куда-то унеслись, Перси с важным видом пошел строить что-то из кубиков на веранде, Билл показывал Джордане свою коллекцию карт с волшебниками. Молли кормила малышку и попутно занималась маленьким Роном, что так и норовил уползти от нее на исследование дома. Карина стояла у окна, в руках была чашка с вишневым компотом, но пить не хотелось.              И тут рядом, словно из ниоткуда, появился Чарли. Он постоял секунду, не говоря ни слова, а потом просто протянул к ней руку.              Карина моргнула, удивленно уставившись на него. Они не говорили с той самой ссоры в домике на дереве, и она была почти уверена, что он зол. Или забыл. Но нет — мальчик смотрел прямо на нее, с тем самым упрямым выражением, которое у него бывало, когда он решал, что хочет на улицу даже в проливной дождь.              Она нерешительно положила свою ладонь в его, и он повел ее. Молча. Без слов. Тропинка к домику на дереве была заросшей, но он шагал уверенно. Залез первым, подождал, пока поднимется она.              Там все было, как в декабре. Даже коробка с сухими листьями, в которой когда-то прятались игрушки. Чарли сел на старое одеяло, привалившись спиной к деревянной стенке. Карина устроилась напротив.              Чарли первым нарушил тишину.              — Я знаю, — совершенно без предисловий вдруг заявил мальчик. — Мы с Биллом видели газеты.              Карина вздрогнула. В груди что-то кольнуло, перед глазами вновь всплыло фото из «Пророка».              — Родители не говорят, но… мы все понимаем, — продолжал он, глядя куда-то в угол. — И я не хочу, чтобы ты боялась одна.              Девочка долго молчала. Потом, почти шепотом, спросила:              — А ты не боишься?              Уизли пожал плечами. Очень по-взрослому.              — Боюсь, — словно нехотя признался он. — Но… по-моему, если все будут молчать, станет только хуже. А я… говорить красиво не умею, но могу просто быть рядом. Если хочешь.              Он не протянул руки, как делали его братья, не пытался обнять, как поступала мама. Просто сидел рядом, как будто это и было самое важное.              И почему-то Карине стало чуть легче. Совсем немного. Не потому что стало безопаснее, нет. Просто она вдруг поняла, что в этом странном, пугающем мире все еще был кто-то, кто не притворялся.              А еще потому, что в этом домике — высоко над землей, где пели птицы и пахло смолой — страх отступал хоть на шаг.              

***

             Это случилось неожиданно, почти волшебно. В один из серых дней, когда Карина совсем перестала ждать хоть какой-то весточки из дома. Осень была в полном разгаре: мокрые листья сбивались в сугробы на крыльце, в доме пахло пылью, натертыми досками и тревогой.               Она сидела у окна, глядя, как по стеклу ползут тяжелые капли, когда мама вдруг вошла в комнату, держа в руках тонкий, потрепанный конверт.              — Для тебя… — только и сказала она, едва слышно, неуверенно глядя на дочь, будто боялась, что письмо обожжет пальцы.              Карина узнала почерк сразу. Она села на кровать, аккуратно вскрыла конверт, будто боясь повредить сокровище, и почувствовала, как к горлу подступает ком. Внутри — один аккуратно сложенный лист и несколько разноцветных, сбившихся в кучу записок от друзей. Пахло домом. Бумага чуть хранила аромат дедушкиных чернил, а еще почему-то лаванды.              Моя милая Карина,              Я надеюсь, что это письмо дойдет до тебя. Я долго не решался писать — не потому, что не думал о тебе, а потому, что не знал, будет ли это безопасно. Мир изменился, как ты могла заметить. Но ты — мое маленькое солнце. Ты должна знать: каждый день я смотрю на небо и думаю о тебе. Я скучаю. Очень скучаю. Сад пуст, книги скучают по тебе, как и я. Иоан и Дорин передают привет — они часто спрашивают, нет ли от тебя вестей.              В этом конверте кое-что еще. Мне передали записки твои друзья. Они очень хотели написать тебе, и я подумал, что, возможно, ты улыбнешься, увидев их послания. Понимаю, сейчас, может, не время, но знай — я рядом, пусть и далеко. И когда настанет день, ты вернешься домой — даже если ненадолго — я все еще буду ждать тебя с чаем и старым телескопом.              Как и всегда с любовью,              Дедушка              Карина едва успела смахнуть слезу, как один из листочков с ярко-синим краем выпал на колени. Почерк — неровный, порывистый. Лаура.              Кари! Ну ты где вообще? Ни письма, ни открытки. Без тебя так скучно! Мы с Надей начали новый «проект» — хотим вырастить говорящую герань (Надя уверена, что бабушка знает как). А ты? Есть у тебя там магические растения? И вообще, расскажи, какая у тебя новая школа! У нас скучно без тебя. Знаю, уже говорила. Возвращайся!              Следующая записка — аккуратная, украшенная крохотными рисунками, с маленькой печаткой в правом нижнем углу:              Привет, Карина! Это Надя. Я надеюсь, ты счастлива в новом городе. Правда-правда! Мы очень скучаем. У нас тут осень, как ты любишь — листья повсюду. Я стараюсь вести дневник, как ты учила. Ты всегда умела находить слова. Пиши, если можешь. Просто чтобы знать, как ты там и что все хорошо.              И последняя, короче всех, от Мариуса:              Хей! У нас опять уронили тиле телескоп с крыши, дед так ругался. Без тебя никто не спорит про звезды. Надеюсь, в Англе в Англли у тебя там классно. Возвращайся. Или хотя бы напиши.              Карина держала все письма в руках, прижимала их к груди. Что-то подсказывало — отвечать будет сложно. Может, нельзя. Может, не стоит.              Но все равно было приятно. И в этот вечер, впервые за долгие недели, она уснула спокойно.              

***

             Октябрь вполз в их жизнь, как серая тень, не принося с собой ни золотистого уюта, ни хрустящих листьев под ногами — только слякоть, холод и ощущение тревожного ожидания, которое, казалось, поселилось в каждом углу их дома.              Отец больше не появлялся.              Сначала он хотя бы присылал короткие весточки с совой. Потом и это прекратилось. Джордана ничего не объясняла, лишь с каждым днем становилась все тише, все замкнутее. Она почти не отходила от Карины ни днем, ни ночью. Теперь они спали в одной комнате — в гостиной, где рядом с диваном всегда лежала палочка. Иногда Карина просыпалась среди ночи и видела, как мама просто сидит у окна, не двигаясь, не моргая, будто пытается уловить что-то в темноте.              Карина больше не задавала вопросов. Ответов все равно не было. Только взгляд, полный ужаса и бессилия. Даже если мама старалась улыбнуться, пальцы у нее дрожали.              Она больше не ходила в школу. Не видела друзей. А еще вернулись кошмары. На этот раз они стали слишком живыми. Слишком реальными. В них все чаще появлялся папа: то в мантии, изорванной и покрытой грязью, то с пустым взглядом, то с раной на груди, которую невозможно было закрыть. Иногда он что-то говорил, но слов Карина не помнила — только тот самый голос, и отчаянное ощущение: «Он не вернется».              Иногда она просыпалась с криком, и мама хватала ее в охапку, прижимала к себе, как в детстве. Только теперь в глазах матери была не забота — страх.              

***

             Единственным светлым пятном за последние месяцы стали письма от Чарли.              Сначала короткие, неловкие, в духе «Привет. Нашел на чердаке старую книжку. Перси от нее смешно чихает». Потом — чуть длиннее, теплее. Один раз он даже нарисовал для нее дракона на полях пергамента. Другой раз рассказал, как Билл отрабатывал заклинания, готовясь к школе, и случайно поджег половик на лестнице.              Она ждала этих писем с замиранием сердца. Читала их под одеялом, по нескольку раз, будто бы боялась пропустить что-то важное. От них становилось тепло, как будто мальчик сидел рядом — тот самый, упрямый, неулыбчивый, но настоящий. Единственный, кто понял ее тогда.              Последнее письмо пришло в начале октября. Там, между строк, Чарли упоминал, что его мама в последнее время много плачет. Что теперь они часто сидят с ней молча, потому что «тетя Джордана, наверное, понимает, каково это». И что у Молли… больше нет братьев.              Карина долго не могла осознать, что именно прочитала. Неужели и правда? Сама Карина раньше никого не теряла — или не помнила об этом. Но она слышала, как мама ночами плакала в годовщину смерти брата — думала, что тихо, но для чуткого детского слуха это было оглушительно громко. Слышала, как она говорила отцу: «Я все еще помню, как он смеялся. Боже, Роберт, как он смеялся…» и замирала, прижав пальцы к губам, будто боялась, что смех брата вдруг исчезнет из ее памяти.              Поэтому, когда Карина узнала, что у миссис Уизли погибли братья — такие же близнецы, как и ее мальчики, — сердце у нее словно сжалось. Она вспомнила мамины глаза — уставшие, покрасневшие, полные чего-то, что ребенок не мог до конца понять, но чувствовал всем телом.              Теперь Молли Уизли тоже будет плакать ночами. Теперь она будет прижимать к груди детей и шептать им, как они похожи на кого-то, кого уже нет. Теперь ее малыши, еще такие юные, будут расти с этой болью внутри — такой же, как была у ее мамы. И, наверное, у нее самой.              Она написала ответ. Не сразу, долго подбирая слова. Но когда подошла к маме с просьбой отправить, та посмотрела на нее как-то особенно резко, как никогда прежде, и сказала:              — Нельзя. Письма могут перехватить. Сейчас и так опасно.              Девочка сжала лист бумаги и молча ушла в свою комнату. Не стала спорить. Понимала — бесполезно. Мама была права. Только потом, поздно ночью, сидела у окна, глядя на звезды — те самые, которые когда-то висели над ее кроватью в Бухаресте. И вдруг ей стало очень одиноко. До боли в груди, где-то там, где, судя по книжкам, должно быть сердце.              Письмо так и лежало в ящике комода. Неотправленное. А Карина ловила себя на мысли, что даже не уверена — жив ли еще ее папа. Или дедушка. Или друзья из Бухареста. Или тот, кто стал чуть больше, чем просто хмурым мальчиком с прошлого Рождества.              И что ей хочется — впервые за все это время — просто исчезнуть. Чтобы не слышать больше этого молчания.              

***

             Она стояла посреди зала, который был одновременно чужим и смутно знакомым. Потолки были слишком высокими, стены — будто сделанные из черного мрамора, холодного и влажного. Тишина — глухая, подавляющая. Только капель за стеной и едва слышный скрип — как будто дом дышал.              Вдруг в этой тишине раздался грохот. Слишком резкий. Слишком настоящий. Она вздрогнула и увидела его.              Папу.              Он стоял у другой стены, в мантии, черной, как эта комната. Только мантия была вся в крови. Не свежей — уже потемневшей, засохшей. И в его взгляде было не узнавание, а… пустота. Он смотрел сквозь нее. Как будто ее не было.              — Папа? — голос дрогнул. — Пап… это я.              Он не ответил. Только качнулся вперед, шаг за шагом подходя к ней. Его движения были резкими, сломанными, будто он был марионеткой. С каждым шагом лицо становилось виднее — искаженное, как будто тенью, как будто половина была сожжена, обуглена. Один глаз не двигался вовсе. Другой был широко раскрыт, но не моргал. Не узнавал.              Карина не могла пошевелиться. В горле стоял ком, как будто кто-то зажал ее голос изнутри.              Он подошел совсем близко. Запах крови и гари стал удушающим. И вдруг — заговорил.              — Почему ты меня оставила?              Голос был его. Но… чужой. Глухой, как будто шел из глубины колодца. Не было в нем ни любви, ни боли. Только обвинение.              — Почему ты не спасла?!              Он поднял руку, из которой свисала сломанная палочка. Она была обуглена, как и все остальное.              — Ты могла! — уже выкрикнул он, и с этими словами мрак за его спиной начал клубиться, вспучиваться, как дым. Из него показались фигуры — люди, обезображенные, кричащие без звука. Один — мальчик в очках, у которого не было лица. Другая — женщина, с пустыми глазницами. И все они смотрели на нее.              Карина зажмурилась, закричала, но голос не вырывался. Только дрожь, только хрип, только ощущение, что она умирает здесь. Совсем одна.              

***

             Она проснулась с рывком, вся в холодном поту. Простынь была сбита, подушка мокрая от слез. Рядом — мама, моментально проснувшаяся от ее движения, прижала ее к себе.              — Все хорошо, все хорошо, родная, это сон… это только сон…              Мамины руки были крепкими, почти до боли. Она гладила ее по голове, словно пытаясь стереть все, что та увидела. Но сон уже впился в сознание когтями. Он не уходил. Он был там, под кожей, в самых глубинах мыслей, и Карина точно знала — то, что она увидела там, ей не забыть никогда.              Она не могла выговорить ни слова. Горло все еще сдавливало, и даже воздух казался слишком густым. Она вцепилась в маму, как в спасательный круг, уткнулась лицом в ее ночную рубашку. Мокрые щеки прилипали к ткани, и в голове звучало только одно: он звал меня… он обвинил меня…              — Он… — прошептала она, наконец. — Он был весь в крови… и… он сказал, что я не спасла его…              — Тсс… не говори глупостей, — Джордана прижала ее еще крепче, но голос ее сорвался на последнем слове. — Это все из-за… из-за напряжения. Все просто… ты скучаешь по папе, и…              Женщина осеклась. Не договорила. Потому что знала: восьмилетнюю девочку не обманешь. И хотя Карина молчала, в голове у нее все повторялось, как по кругу.              «Почему ты не спасла?!»              Это был всего лишь сон. Да. Она повторяла себе это снова и снова, будто мантру, словно это могло как-то помочь поверить. Но он был такой настоящий. Запах. Грохот. Его голос. И этот взгляд — в упор, прямо в душу. Даже теперь, в темноте своей комнаты, в маминых объятиях, Карина ощущала на себе этот взгляд.              — Мама… — чуть громче прошептала девочка, почти не веря, что спрашивает об этом. — С папой все в порядке?              Джордана не ответила сразу. Она смотрела куда-то вдаль, в темноту, а затем медленно поцеловала дочь в лоб и прошептала:              — Он старается.              Карина кивнула. Но в глубине души понимала — мама не ответила. Не сказала ни «да», ни «нет». А значит… она сама не знала. И от этого становилось так паршиво на душе. Как может она оставаться в неведении, когда он где-то там, совсем один…              Этой ночью Карина не уснула до самого утра (благо, на следующий день ей не нужно было никуда идти — как и в предыдущий день, и в следующий, и все дни в последний месяц). Лежала, уставившись в потолок, пока за окном не посветлело небо. Пока не запели птицы. Пока мама, измученная, наконец, не задремала рядом, не выпуская ее руку из своей.              Девочка молчала. И думала. О папе. О голосах во сне. О черной палочке, сломанной, как и все вокруг.              И о том, что, возможно, кошмары — это не просто страх. А предупреждение. Хотя очень хотелось верить в обратное.              

***

             Раннее утро первого ноября было темным, серым и холодным. Мягкий туман стелился по улицам, проникая даже в щели окон. В доме царила редкая, настороженная тишина, как будто само пространство затаило дыхание. Карина спала беспокойно, ее рука сжимала край одеяла, а лоб был покрыт испариной — последствия недавнего кошмара, который снова стерся с пробуждением, но оставил привкус ужаса.              И тут — грохот. Резкий, громкий, как взрыв.              Он раздался внезапно — такой сильный, что Карина подскочила в постели, сердце тут же взбунтовалось в груди. За стеной послышался звон стекла, что-то тяжелое с глухим стуком упало на пол. Карина, все еще не до конца проснувшаяся, выскользнула из постели. Пол был холодный, ночная рубашка прилипала к спине, но девочка, дрожа, подошла к двери и выглянула в коридор.              Джордана уже была там. В одной руке — палочка, в другой — светящийся шарик, что дрожал от ее дыхания. Она застыла, как статуя, напротив фигуры в темном плаще, едва различимой в полумраке. В воздухе чувствовалось напряжение, как перед грозой.              — Не двигайся… — выдохнула Джордана, прищурившись. — Назови себя.              Фигура сделала полшага вперед, и свет от шара осветил знакомое лицо — осунувшееся, с синяками под глазами, но все еще родное. Он смотрел на Джордану с усталостью и нежностью.              — Это я, Джорджи. Роберт.              Он стоял в коридоре, в мятом плаще, с обветренным лицом, небритый, уставший, как никогда прежде. У его ног — разбитая вдребезги ваза, осколки тонкого фарфора рассыпались по полу, вода растекалась лужицей.              — Я… извини, — его голос был хриплым, как будто мужчина не говорил много дней. — Я не хотел. Хотел просто… попасть домой.              Колдунья не двинулась с места. Только дрожь в руке выдала, как тяжело ей было сохранить спокойствие. Не ради себя. Ради дочери.              — Докажи, — выдохнула она. — Докажи, что ты настоящий.              Он медленно опустился на колени, поднял руки ладонями вверх.              — В день, когда ты впервые увидела Карину, ты сказала, что никогда не думала, что любовь может быть такой пугающей. И я ответил, что не знал, что страх может быть такой теплый.              Секунда. Другая. Тишина.              И вдруг — хриплый выдох. Палочка выскользнула из пальцев Джорданы и с глухим стуком упала на пол. Она бросилась к мужу, упала на колени, обхватила руками за шею, вдруг резко срываясь на рыдания.              — Роб… ты жив… господи, ты жив… — шептала она сквозь слезы, вжимаясь в него всем телом, как будто пыталась убедиться, что он не исчезнет.              Карина стояла, не двигаясь, пока слезы катились по щекам. Казалось, весь мир замер. Отец. Он здесь. Настоящий. Живой.              Он поднял взгляд, увидел ее — и в этот момент лицо его изменилось. Мгновенно. Он поднялся, шатаясь, как будто ноги отказывались держать, и медленно подошел к дочери.              — Здравствуй, солнце… — прошептал он.              И она побежала к нему. Бросилась в его объятия так резко, что едва не сбила с ног. Мужчина подхватил ее, крепко прижал к груди, уткнувшись носом в ее волосы. Она плакала. Он тоже.              — Я скучала, пап… ты так долго не приходил…              — Я знаю. Прости. Прости, малышка. Теперь… теперь все будет хорошо.              Он дрожал, и девочка это чувствовала всем своим телом. Но в этих объятиях было то, чего ей так долго не хватало — тепло, запах родного человека, защита, которую не заменит никакая охрана.              — Что случилось? — прошептала Карина. — Почему ты вернулся, сейчас?              Роберт выдохнул, сел на пол прямо с ней на руках, Джордана опустилась рядом, все еще не отпуская его пальцев.              — Он мертв, — сказал он наконец. — Волан-де-Морт… погиб.              — Но как? — едва выговорила его супруга, даже не обратив внимания на то, что мужчина назвал темного колдуна по имени — впервые за все время, что они жили в Англии.              Роберт покачал головой, словно сам не до конца верил в то, что говорил.              — Он пытался убить ребенка. Годовалого мальчика. И… что-то пошло не так. Он исчез. Уничтожен, говорят. Министерство напугано, но ликует. Все… наконец… закончилось.              Карина молчала. Слишком много слов. Слишком много чувств. Но она видела: мама прижимается к отцу, отец гладит ее по спине, и впервые за много месяцев — в этом темном доме, на холодном полу — им снова было позволено просто быть вместе, одной семьей.              И она тоже позволила себе поверить — хоть на мгновение — что теперь, может быть, все и правда будет хорошо.