2
6 мая 2025 г., 00:33
1984
Лето в этом году выдалось на редкость теплым и безветренным. Над холмами, где жил дедушка Фрэнк, воздух стоял почти недвижимо, прогретый солнцем до самой земли, и только резкий запах хвои и тень от старой сливовой аллеи приносили облегчение. Карина шла босиком по садовой дорожке, чувствуя под ногами горячие камешки, а в груди — знакомое, немного тоскливое волнение. Она снова была в Румынии. Снова у дедушки. Снова в доме, где пахло душицей, старой бумагой и пирогами с вишней. Она была… дома?
Здесь все казалось таким же, как и прежде, как будто время не шло: те же потрескавшиеся деревянные ступеньки у крыльца, тот же глиняный кувшин с веточками лаванды на подоконнике (Фрэнк, на самом деле, никогда ее особо не любил, но продолжал ставить в память о своей почившей жене), тот же скрип половиц в гостиной. И дедушка — седой, добрый, с глазами, в которых всегда теплилось что-то родное, непоколебимое. Он мог часами рассказывать истории, смешивать сказки с магическими байками, и Карина, даже повзрослев (конечно, в свои одиннадцать девочка считала себя самой взрослой на свете), все равно слушала, затаив дыхание.
Но теперь все было не совсем так. Она сидела на веранде, укутавшись в тонкий плед, хотя вовсе не мерзла, и смотрела вдаль, где за деревьями прятались дома соседей, оставшиеся в ее детстве. Где-то там жили Лаура, Надя, Мариус — ее друзья, о которых она все еще вспоминала, но с которыми почти не переписывалась. Дороги разошлись, ребята, вскоре после ее отъезда, пошли в магическую школу, а Карина… она продолжала ждать. Места, в которых она играла, больше не звали с той же силой. И хотя сердце сжималось от нежности, воспоминаний и легкой грусти, Карина знала — теперь ее дом там, в Англии.
Там ее мама, папа, пусть и вечно занятые, но все же родные, ставшие совсем другими за последние годы. Там ее ждали друзья. Те, с кем она смеялась, делилась тайнами, спорила и мирилась. Там семья Уизли, письма от Билла и Чарли, рисунки от малышки Джинни. И, наконец, там Хогвартс. Школа, о которой она мечтала уже много лет, и которая наконец распахнет свои двери этой осенью.
Карина понимала, что это, возможно, одно из последних ее по-настоящему долгих лет в Румынии. И это знание заставляло сердце биться чаще. Но вместо привычного чувства потери в этот раз было что-то другое. Тихая благодарность. За дедушку, за тепло этого сада, за детство, в котором она успела вырасти прежде, чем все изменилось, и за друзей, которые, пусть больше и не были рядом, сделали ее такой, какая она есть.
ком она хотела спросить. Что угодно, лишь бы не расстраивать ее в этот день — женщине и без того было нелегко. Но тревога, буквально съедающая изнутри, так никуда и не ушла.
***
Возвращение в Англию в середине августа выдалось чуть суматошным, но в приятном смысле — Карина словно сразу нырнула обратно в тот привычный, родной ритм, которого ей так не хватало в Румынии. Нет, ей нравилось гостить у дедушки, навещать старых знакомых и любимые в детстве места. Но здесь, в Лондоне, все было другое: воздух, запахи, даже шум улиц. А главное — здесь была та жизнь, которая за последние годы стала по-настоящему ее. Жизнь, где были друзья. Где ее ждали. Карина стояла на краю перона, плотнее прижимая к себе потертый чемодан с румынской биркой и полураскрывшейся застежкой. Девочка моргнула, вдыхая все разом: запах камней под ногами, перегретого от внезапного потепления асфальта, влажной травы за пределами станции и… лаванды. Мамины духи. — Карина! Голос — знакомый, родной, но слегка дрогнувший. Шатенка повернулась, и вот она — мама. Джордана, как всегда элегантная, даже в простом летнем платье, с растрепанными от ветра волосами и внезапной тревогой в глазах. Она наклонилась, обняла Карину крепко, почти до боли — так, будто боялась отпустить. — Ты изменилась, — прошептала она, не отпуская. — Похорошела. — Ты тоже, — глухо ответила Карина, улыбаясь где-то глубоко внутри, пряча укол тоски. Дедушку было жаль оставлять, почти до слез. Как и утренний чай с медом, и их вечера в саду, и румынские звезды, огромные, почти мифические, о которых Фрэнк мог говорить часами, а она — слушать с неиссякаемым интересом. — А папа… — начала было девочка, когда они уже ехали в такси, но мать тут же отвела взгляд к окну. — Он сейчас очень занят на работе, милая. Попросил меня тебя встретить. Он обязательно будет дома позже. Карина кивнула, но не поверила. В голосе мамы была та самая нотка — та, которая появлялась всякий раз, когда в доме творилось что-то, что детям знать было нельзя. Она больше не стала спрашивать, но сжала в ладони лямку рюкзака. Дома все было почти по-старому. Кухня с бежевыми стенами, любимая кружка отца стояла на полке — пыльная. Книги в его кресле — нетронутые. Странное чувство: как будто он исчез, оставив только тень. Только ведь так не должно было быть? Но не было времени в это погружаться. Ведь впереди ее ждал Хогвартс. Она нашла письмо на тумбочке — совсем не тронутое, с гербом школы. Карине пришлось перечитать его несколько раз, чтобы поверить, будто бы она боялась, что пергамент исчезнет, стоит ей моргнуть. — Мы сходим на Косую Аллею завтра, — сказала мама за ужином, который они, конечно же, провели вдвоем. — Купим все, что нужно. Мантии, котел, перья, палочку… Палочку. Сердце Карины забилось чаще. — А если я… — она запнулась. — Если вдруг окажется, что я не подхожу? Что в письме ошибка? Мать посмотрела на нее удивленно и отложила вилку. — Что за глупости. Конечно, ты подходишь. Ты волшебница. — Но я не сделала ничего… по-настоящему волшебного. Только когда злилась. Или пугалась. Может, это… случайность? Женщина тяжело вздохнула и, протянув руки, взяла ладошки дочери в свои. — Ты жила, окруженная магией, с рождения. Это не сказка. Не все дети устраивают фейерверки в три года. Ты просто… другая. Сдержанная. Наблюдательная. Карина опустила взгляд в тарелку. Ее лихорадило. Ужасно хотелось, чтобы все было правдой. Чтобы письмо, школа, платформа девять и три четверти, учебники — все это не оказалось сном. Или, того хуже — чьей-то жестокой шуткой. Но все было слишком реально. И все же… она боялась. Вечером девочка разложила свои вещи на кровати и села рядом, прижимая письмо к груди. Она вдруг показалась себе чужой — будто играла в кого-то другого. Будто бы магия была совсем не для нее. А потом, среди всего, достала с полки старую, потрепанную тетрадь — ту самую, в которую записывала свои фантазии: как выглядит кабинет трансфигурации, как разговаривают призраки, как чувствуется в руках настоящая палочка. Она всегда любила писать (правда, не понимала, откуда в ней это), а излагать свои мысли — и страхи — оказалось весьма действенным способом, дабы успокоиться. Села на кровать, подогнув ноги, и уткнулась лбом в страницы. — Пожалуйста… — шепнула она в пустоту. — Пусть это будет по-настоящему. Пусть я никого не подведу.***
Мама с самого утра была собрана, одета в лаконичное светло-серое пальто (на улице заметно похолодало к концу месяца), волосы аккуратно заплетены — никаких лишних эмоций на лице. Лишь глаза выдавали напряжение. — Готова? — спросила она, появившись в дверном проеме комнаты Карины. Девочка стояла у окна, прижимая к себе сумку через плечо. — Почти, — кивнула она. — А папа…? — Он еще в отъезде, — как всегда спокойно, чуть тише, чем стоило бы. Джордана отвела взгляд и добавила слишком быстро. — Нам и вдвоем справиться несложно. Карина кивнула, но чувствовала: что-то происходило. Что-то, о чем ей по-прежнему не рассказывали. Путь до Дырявого Котла, как всегда, был тихим и осторожным. Джордана вела дочь узкими улочками, обходя шумные перекрестки и не раз озираясь — привычка, укоренившаяся за долгие годы тревог. Но как только они вошли в тень старого, незаметного со стороны здания, завуалированного для маглов, Карина впервые за утро почувствовала возбуждение. Внутри пахло тыквенным элем, пряностями и старым деревом. Густой разговорный гул витал в воздухе, здесь перекликались чудаки в цилиндрах и старушки в странных шляпах, мимо прошмыгнул официант в мятом жилете с увесистым подносом. Мама мягко подтолкнула ее к кирпичной стене во внутреннем дворике, и, достав палочку, привычным движением постучала по нужным кирпичикам. Щелк. Щелк. Щелк. Кирпичи заскрежетали, начали расступаться, словно открывая портал в другой мир — хотя, по сути, так оно и было. — Добро пожаловать… — шепнула Джордана. Косая Аллея. Карина не могла оторвать глаз. Мостовые были выложены кривыми плитами, здания — яркие, накренившиеся. Люди в длинных мантиях сновали туда-сюда, шумно обсуждая цены, новинки, последние выходки каких-то «Гарпий» и, разумеется, новый учебный год в Хогвартсе. Карина стояла, всматриваясь в толпу, и тут услышала: — Ну наконец-то! Из потока людей им навстречу шагнул Билл Уизли — он выглядел почти по-взрослому: в новой мантии, с чуть отросшими волосами и книгой под мышкой. Он широко улыбнулся. — Билл! — Карина бросилась к нему, почти не заметив, как из-за его спины вынырнул Чарли. — А я уж думал, ты вообще не вернешься, — сказал тот и, чуть склонив голову, добавил с притворной серьезностью. — Мы уже стали думать, что тебя похитили гномы и держат где-нибудь в кроличьей норе. Почти собрались вылетать на подмогу. — Очень смешно, — отозвалась Карина, закатывая глаза. — Гномы бы с ума сошли от тебя раньше, чем я от них. — Ну-ну, ты просто не умеешь признавать, что скучала, — парировал мальчик, закатывая глаза и притворно зевая. Карина возмущенно ахнула и стукнула его кулачком по плечу. — Как дети… — вздохнул Билл, стоя между ними как некий дипломат мира, хотя, по сути, ими они и были — детьми. Он прикрыл книгу, оглядел их и, натянуто улыбнувшись, добавил. — Можете не ссориться хотя бы до лавки с учебниками? Хватит с меня и того, что в этом году придется быть нянькой двум первокурсникам. Карина и Чарли тут же притихли, но все равно исподтишка переглянулись и скорчили друг другу рожицы. Потом, будто по команде, прыснули от смеха. Ссора была, как всегда, не по-настоящему — так, просто способ снова почувствовать их особую связь. За эти пару лет они стали почти неразлучны, и даже подколки казались теплее объятий. Билл же — уже официально третьекурсник! — по праву занял место «старшего и вечно страдающего». Карина смеялась — искренне, впервые за день, позабыв обо всех проблемах и переживаниях. С этими двумя ей было легко. Они болтали почти как родные — перебивая друг друга, подкалывая, будто не прошло нескольких месяцев с их последней встречи. — Привет, Джордана, — с уважением кивнул Артур, немного разволновавшись от внезапной серьезности ситуации — он всегда немного стеснялся маму Карины, как будто ее аристократическая сдержанность оказывала на него магический эффект. А может, напоминала о тех, кого вспоминать не следовало. — Рад видеть вас. Мы как раз пришли прикупить пару книг… и новых перчаток. Молли клянется, что кто-то сжег старые, но, кажется, я подозреваю кто именно, — при этом он покосился на младшего из сыновей. — Я же говорил — они сами загорелись, — с непоколебимой уверенностью отозвался тот. — Конечно, — подхватила Карина. — Наверное, ты просто стоял рядом, смотрел, как горят, и ел пирог? — Не пирог. Пудинг, — важно поправил Чарли. — Клубничный. Джордана сдержанно улыбнулась и предложила продолжить путь вместе. Дети пошли чуть вперед, оживленно переговариваясь и временами ввязываясь в новую «ссору». Бедняга Билл только и успевал, что кивать прохожим да извиняться перед продавцами, попутно оттаскивая младших за руки подальше от «нормальных, цивилизованных людей». К вечеру Карина уже чувствовала приятную усталость во всем теле, но на лице ее сияла такая улыбка, какой не было с самого возвращения из Румынии. Она наконец была дома. С семьей. С друзьями. И совсем скоро отправится в школу мечты.***
Вечер тридцать первого августа тянулся бесконечно долго. Дом был тихим, даже слишком — без смеха, без шагов, без привычного шарканья папиных ботинок по коридору. Карина сидела на подоконнике в своей комнате, уже собранный чемодан стоял у двери, аккуратно застегнутый, но словно придавленный грузом ожидания. Она надеялась до последнего. Даже заставила себя не спрашивать у мамы весь день — не хотела слышать в ответ то, что и так уже чувствовала. Все равно в каждом ее движении, в каждом вздохе читалось одно и то же: Роберт не придет. За окном сгущались сумерки. Воздух был липким, густым от августовского тепла, и в какой-то момент Карина чуть приоткрыла створку, впуская легкий вечерний ветер. Снизу с улицы доносились голоса — кто-то возвращался с покупками, кто-то провожал детей домой. Все шло своим чередом. Все, кроме ее семьи. Она пыталась не злиться. Говорила себе, что он, наверное, очень занят. Что, возможно, случилось что-то важное, и он просто не мог вернуться. Он же обещал… где-то в начале августа папа точно писал в одном из писем, что будет. Обязательно. Но день тянулся, солнце клонилось к закату, ужин был съеден в тишине, и даже мама уже не пыталась скрывать своего разочарования. Она просто погладила Карину по голове, когда та в который раз выглянула в окно, и, ничего не сказав, ушла в гостиную. От нее пахло чем-то теплым, пряным — запах, который Карина всегда ассоциировала с домом. Сейчас он казался особенно тоскливым. Карина уткнулась лбом в колени. Ей было одиннадцать — вроде бы уже не маленькая, но почему-то так хотелось, чтобы именно сегодня папа был дома. Сел бы рядом, как раньше, обнял, подбодрил. Рассказал бы еще раз историю о своем первом дне в Хогвартсе — про то, как заблудился в бесконечных коридорах и по ошибке попал на урок к старшекурсникам. Или стал бы вместе с ней гадать, куда бы отправила ее Шляпа. Раньше они частенько так развлекались. Папа, правда, неустанно твердил: «Когтевран, по моим стопам, или, если ты пошла в маму, Слизерин». И этого девочка никогда не понимала, ведь мама даже не училась в Хогвартсе, откуда ему знать? На часах было уже почти одиннадцать, когда Карина наконец встала с подоконника. Она подошла к чемодану, машинально проверила застежки, затем взяла пижаму и пошла переодеваться. У самой двери остановилась и тихо, почти шепотом, спросила в пространство: — Ну и почему ты не пришел? Но ответом ей была только тишина.***
Утро первого сентября выдалось на удивление ясным — небо было голубым, по нему едва расплывались облака. Сад утопал в росе, листья блестели, как посеребренные. Но все это будто проходило мимо Карины, оставляя лишь ощущение, что день этот — не настоящий. Что все это — красивая иллюзия, сон, в котором она задержалась слишком надолго и который вот-вот развеется, как дым. Шатенка стояла у окна, закутавшись в плед, босыми ногами на полу, и смотрела на двор, в котором когда-то играла. А рядом с ней, у кровати, стоял ее чемодан. Огромный, почти до пояса, уже набитый всем необходимым: книгами, мантиями, котлом, перьями и пергаментом. Карина провела пальцами по подоконнику, все еще не до конца веря в происходящее. — Я правда еду? — прошептала она себе под нос. — Сегодня? Даже голос звучал странно, неуверенно. Как будто это не она говорила. Как будто подглядывала за кем-то со стороны. Собака в соседнем дворе залаяла, где-то проехала машина — все казалось слишком обыденным, слишком земным. Она ожидала чего-то… другого? Волшебного? Может, чтобы само солнце приветствовало ее, чтобы с неба падали письма, чтобы мантия вдруг сама наделась на плечи, а сова постучалась в окно… Но ничего такого не происходило. Карина вздохнула и обернулась. Мама хлопотала на кухне — не суетливо, а скорее тихо, почти нервно. Звуки посуды, запах кофе и ванильных тостов — все было слишком… нормальным. Повседневным. Правильным. Слишком простым для первого дня самой настоящей магической школы. А вдруг это ошибка? Вдруг ее письмо — все же какая-то нелепая случайность? С этими мыслями Карина подошла к кровати и медленно, словно в замедленном кино, открыла чемодан. Потрогала корешки учебников. Нет, все на месте — «История Магии», «Основы трансфигурации», «Школьный курс чар»… В углу лежала мантия, аккуратно сложенная мамой. Карина провела рукой по ее ткани. Она была холодная, чуть шершаво-глянцевая. И будто чужая. Но все еще на месте. — Я правда еду, — произнесла девочка вслух, сильнее, почти с вызовом, будто старалась убедить саму себя в реальности происходящего. Но сердце сжалось. Когда она вошла на кухню, мама уже ждала ее с кружкой какао. На столе стояли горячие тосты, пар от них поднимался, заворачиваясь в прозрачные клубы. — Тебе нужно поесть, — мягко сказала Джордана, пододвигая тарелку. Она пыталась улыбнуться, но ее глаза выдавали тревогу. — Путь неблизкий. Карина кивнула, села, взяла тост… и тут же отложила в сторону. В горло кусок не лез. Не этим утром, не сейчас. — Мам, — начала она, потом замолчала. Слова запутались, как нитки. — Что, солнышко? — Нет, ничего… спасибо, — девочка попыталась улыбнуться в надежде, что мама не поймет, о***
Такси до станции двигалось по утреннему Лондону неспешно, и каждый остановивший их светофор будто нарочно тянул время. Карина сидела на заднем сидении, сжимая пальцы в кулаки. Чем ближе был вокзал, тем более нервной она становилась. Мама, казалось, тоже не находила слов — лишь поглаживала дочь по спине, как в ту ночь, когда Карине снились кошмары. Они прибыли почти за полчаса до отправления. Толпа суетилась на платформе 9, но настоящая жизнь кипела чуть дальше — между девятой и десятой. Мама крепко взяла Карину за руку, и, пройдя сквозь кирпичную перегородку, они оказались на волшебной платформе 9¾. Поезд уже стоял, пышно дымив из трубы, словно и сам волновался не меньше первокурсников. Крики, смех, хлопки чемоданов, визг сов — платформа бурлила, как живой организм. И в этом кипении мира Карина внезапно почувствовала себя очень маленькой. Но, что примечательно, не одинокой. — О, Джорджи! Карина! — окликнул их хорошо знакомый голос. Молли Уизли, немного раскрасневшаяся от суеты, уже махала им рукой. Рядом стоял Артур — с растрепанными волосами, в жилете и с добродушной улыбкой. Их младшие — Перси и Джинни — жались к родителям, глядя на новоприбывшую Карину с интересом. Близнецов и Рона видно не было. — Билл с Чарли уже в вагоне, — тут же пояснила Молли, подходя ближе и крепко обнимая мать Карины. — Наверное, спорят, кто быстрее найдет свободное купе. — А что остальные? — Наказаны, — коротко отозвалась Молли, и Карина не решилась задавать еще больше вопросов. Она всегда сможет выведать подробности у друзей. Девочка огляделась по сторонам и вдруг почувствовала, как к ней тянется тонкая ручка. Перси, в аккуратном жилетике (наподобие того, что был на мистере Уизли), важный, как всегда, потянулся к ней, чтобы пожать руку — по-взрослому, как делал самый старший брат. — Удачи, — торжественно заявил он. — Только не забудь писать. Билл вот забывал. Она не смогла не улыбнуться. Какой бы педант ни был Перси, в нем было что-то умилительно-трогательное, особенно сейчас, с этими глазами, полными завистливого восхищения. Ему так хотелось быть на ее месте. — Спасибо, Перси. Постараюсь не забыть, — ответила она мягко, а потом перевела взгляд на младшую Уизли. Джинни, совсем крошка, пряталась за подолом матери, но все равно выглядывала, с интересом наблюдая, как «старшие» уезжают. — Пока, — ласково протянула Карина и даже помахала ей рукой, а Джинни вдруг прошептала: — Возьми меня с собой… Молли тут же рассмеялась, взяла дочь на руки и чмокнула в лоб. — Еще чуть-чуть, и ты тоже поедешь. Подождать-то осталось совсем немного! Артур уже подал Карине сумку, а мама поправляла ей воротник рубашки, торчащий из-под свитера, тщательно разглаживая складки, словно пытаясь запомнить каждую линию ее одежды. — Пиши, как только приедешь. И веди себя хорошо. И… — она запнулась. — …будь собой, солнце. И не бойся ничего. Карина кивнула, снова. Не доверяя голосу, просто кивнула, стиснула пальцами ручку чемодана и шагнула к вагону, вдруг осознавая… Все это действительно происходило с ней. И больше не исчезнет.***
Внутри поезда было тепло и уютно, с легким ароматом дыма и старых деревянных сидений, как в старой библиотеке. Карина сжимала в руках коробку с шоколадной лягушкой, не решаясь открыть ее, пока еще не до конца отошла от прощания. Она уже сидела в купе, напротив Билла и Чарли. Старший Уизли, как всегда уверенный и оживленный, сразу заговорил о новинках в школьной программе, о каком-то новом преподавателе ЗОТИ, которого, по слухам, прислали из самого Министерства. Он так увлекся, что не заметил, как из-под приоткрытой двери в их купе показалась знакомая светлая шевелюра, а когда обратил на это внимание — наскоро извинился, похлопал братца по плечу и поспешил присоединиться к друзьям. Карина вздохнула — не от обиды, скорее с облегчением. С Биллом было хорошо, но он говорил слишком быстро, слишком много, и у нее просто не оставалось времени на свои мысли. С Чарли было… тише. Он сидел у окна, вытянув ноги, и наблюдал за пробегающим мимо пейзажем: холмы, поля, редкие фермы. Поезд уже давно выехал из Лондона. В отражении окна Карина видела его лицо — чуть повзрослевшее за это лето, непривычно серьезное. Даже глаза стали как будто глубже, тише. — Не думай, что Билл сбежал, — вдруг сказал мальчик с усмешкой. — Он просто пытается сделать вид, что взрослый, — Карина была просто уверена, что эту фразу он подслушал от кого-то из старших. — А на самом деле до сих пор не может нормально наколдовать даже «Репаро». Карина хмыкнула, закусив губу, чтобы не рассмеяться. — Я вообще не думала об этом. Но спасибо, что сказал. А то обиделась бы через пару минут. Чарли чуть наклонился вперед, подперев щеку рукой, и склонил голову набок. — Нервничаешь? Шатенка молча кивнула. Потом, чуть подумав, добавила: — Все это… до сих пор как будто не настоящее. Как будто я сижу тут, но в любой момент проснусь у себя дома. И никакого Хогвартса нет. Ни мантий, ни платформы, ничего… Уизли пожал плечами, откидываясь обратно на спинку своего сидения: — А по-моему, ты очень настоящая. Даже слишком. Она усмехнулась, но лишь на мгновение, а после снова опустила взгляд. — А ты что же, не боишься? — Конечно, боюсь, — ответил он неожиданно серьезно, думая про себя о том, что подобный разговор между ними был уже раз двадцать. — Просто стараюсь этого не показывать. Все равно же интересно. Карина замолчала. Сердце сжалось внутри от чего-то теплого — будто Чарли в очередной раз сказал вслух то, что она сама не смогла бы выразить. В голове сразу всплыли обрывки тревог: на какой факультет она попадет, найдет ли друзей, будет ли скучать мама… вернется ли отец. — А если вдруг мы с тобой окажемся в разных факультетах? — спросила она, не поднимая взгляда. — Тогда все равно от меня не отвяжешься, — уверенно сказал Чарли. — Буду приходить и таскать еду с твоего стола. Только не попади на Пуффендуй, там, говорят, еда самая вкусная. Я точно не выдержу, и прощайте билловские поношеные мантии. Девочка облегченно засмеялась и тут же почувствовала, как напряжение немного спадает. Впервые с того момента, как она проснулась этим утром. Поезд стучал колесами по рельсам, как сердцебиение, ровное, ритмичное. За окном начинали появляться низкие деревья — значит, они уже приближались к северу. Небо потемнело, и из вагонного коридора доносились шум, шаги, визги, кто-то торговался с леди, что торговала сладостями, кто-то уронил клетку с совой. А Карина все сидела напротив Чарли, уже с распакованной шоколадной лягушкой в руках, и, кажется, впервые за последние дни чувствовала, что ее внутренний мир не разваливается от тревоги. Просто чуть гудит, как поезд, который несет ее навстречу чему-то новому. Да, впереди было все, что угодно: новые лица, шляпа, выбор факультета, незнакомые уроки. Все пугало и одновременно до жути манило. Но с этой странной смесью спокойствия, упрямства и поддержки становилось немного легче. И, может, все-таки — лишь на мгновение — она могла представить и поверить, что это был вовсе не сон.***
Большой Зал Хогвартса был окутан полумраком, мерцающим светом свечей, плавающих под зачарованным потолком, точно отражающим серое вечернее небо. Ряды учеников за столами четырех факультетов тянулись вдоль зала, как реки из мантий, лиц, волнения и шепота. На возвышении в самом конце — преподаватели, во главе с директором — Альбусом Дамблдором, глаза которого блестели с мягкой, но внимательной насмешкой. Перед всеми — простая, поношенная, с заплатами на полях, Распределяющая Шляпа, лежащая на табурете. Казалось бы — просто головной убор. Но стоило ей заговорить, как зал затих, будто сам замер в предвкушении. Шляпа распевала свою ежегодную песню, которую, как казалось Карине, она придумала специально, чтобы растянуть момент мучительного ожидания. Девочка стояла в середине строя первокурсников, сердце колотилось где-то под самой мантией, ладони вспотели. — Андерсон, Джастин! — мальчик с аккуратным пробором и румяными щеками нервно пошел вперед, и Карина судорожно вздохнула. Началось. Один за другим дети подходили к табурету. Некоторых шляпа определяла мгновенно, даже не касаясь головы, над другими раздумывала подолгу. Карина ловила чужие фамилии как в тумане: Берк, Даймонд, Коулсон… — Николеску, Карина! Имя ударило по воздуху звонко, как выстрел. Ноги вдруг стали ватными, но она заставила себя идти, чувствуя взгляды со всех сторон. Казалось, даже воздух вокруг плотнее. Чарли, конечно, улыбался, но мельком бросил взгляд на подругу. Странный, почти тревожный, будто хотел что-то сказать, но не успел. Она села, Шляпа упала ей на голову, и тьма накрыла глаза. — О-о, — прошептала Шляпа прямо в ее сознание. — Вот это да… сложная ты, дитя. Карина едва сдерживала дрожь. Все внутри нее сжалось. Шляпа… говорила. С ней. По-настоящему. — Хм. Храбрость — есть. Но она осторожная. Ты не та, кто ринется вперед. Ты любишь думать, разбирать. Шляпа усмехнулась. Да, именно усмехнулась в голове. — Когтевран… мм, туда тянет разум. Ты любишь наблюдать, искать. Ты бы подошла. Но… — голос стал более задумчивым. — Есть в тебе что-то… скрытое… много страха, но и силы. Проницательность, холодный ум, желание знать и понимать. Не ради власти, не-е-ет, ради контроля, порядка в хаосе, который ты ненавидишь. Ради безопасности. А еще… — голос стал почти ласковым. — Ты хочешь доказать себе и другим, что ты не просто выживешь. Ты будешь лучшей. Карина не ответила. Она только подумала, слишком ярко: Папа… как ты узнал? — Интересная семья у тебя, — заметила Шляпа, будто уловив ее мысль. — Отец — Когтевран. Мать… о, мать совсем другая история… интересно… очень интересно… Карина напряглась. Ей казалось, что прошла уже вечность с тех пор, как на нее надели эту чертову Шляпу. Руки затекли от того, как она с силой сжимала табурет, так нервничала, а поджатые от напряжения губы уже начали побаливать. — Ну конечно. Я знаю, где ты сможешь добиться успеха. Да… Слизерин. Карина на секунду подумала, что все это розыгрыш. Что вот сейчас Шляпа скажет: «Да шучу, конечно же, беги на Когтевран!» Но… — СЛИЗЕРИН! Слово ударило, как гонг. За столом серо-зеленого факультета раздались аплодисменты, кто-то даже встал поприветствовать новую ученицу. Карина чуть дрожащими руками сняла Шляпу, встала, будто во сне, и пошла к своему столу. Села, не чувствуя под собой скамьи, и машинально подняла голову, на секунду встречаясь взглядом с другом. Он смотрел на нее широко распахнутыми глазами. Не с презрением, нет. Скорее, с изумлением и легкой… досадой? Разочарованием? Или это ей показалось? — Уизли, Чарльз! Карина вздрогнула. До этого она не осознавала, как сильно ждала этого момента. Чарли шагнул вперед, уверенный, высокий, с едва заметной усмешкой. Шляпа коснулась его головы и почти мгновенно закричала: — ГРИФФИНДОР! Билл за столом Гриффиндора едва не подпрыгнул. Ученики рядом с ним хлопали и одобрительно кричали, но Карина, на миг вновь встретившись взглядом с Чарли, заметила: он не улыбается. Он размышляет. Смотрит на нее с неуверенностью, как будто что-то не сходится. Она быстро отвела взгляд. Слизерин, значит. Что ж, ей всегда нравился зеленый… И пускай Чарли был ошарашен. Пускай ее саму до сих пор немного трясло (и это мягко сказано!). Но это был ее путь. И она пройдет его. Должна была пройти. Иначе совсем нельзя…***
Первые два месяца в Хогвартсе прошли для Карины словно в странном полусне — насыщенном, новом, тревожном и удивительном. Иногда она просыпалась среди ночи и вглядывалась в зелено-серые полупрозрачные занавески своей кровати с балдахином, не сразу вспоминая, где она. Но каждый раз, когда взгляд цеплялся за кованые змеиные узоры на спинке кровати, становилось ясно: все это — наяву. Слизерин. Она все еще не могла до конца поверить, что Шляпа выбрала именно его. Ей все чаще вспоминались слова отца, сказанные однажды в полутемной гостиной — теперь они звучали совсем иначе. Будто он что-то знал. Что-то чувствовал. Карина старалась не думать об этом. А значит, она старалась не думать и о нем. Вообще, с тех пор, как девочка получила ту скупую, почти официальную записку, где он всего лишь поздравил ее с поступлением, он не писал. Мама отвечала на каждое ее письмо — с любовью, длинно, иногда даже с прикрепленными фотографиями, — но отец… исчез. Впору было бы привыкнуть, но каждый раз сердце болезненно сжималось, когда сова не приносила его письма. Было по-настоящему обидно, но она знала, что если бы что-то произошло, мама бы не стала скрывать. А значит, это был лишь вопрос времени. Учеба затягивала. Особенно на любимых занятиях — Астрономия стала для Карины настоящим спасением. Она проводила часы, разглядывая небо, с лежащими рядом аккуратно расчерченными схемами и заколдованными картами, напоминая себя саму — пятилетнюю — сидящую на крыльце дедушкиного дома в Румынии и слушающую его голос, рассказывающий, как звезды «поют» в особые ночи. Профессор Синистра как будто сразу заметила ее увлеченность, хвалила сдержанно, но с настоящим одобрением — в ее голосе не было ни капли иронии. А Карина, сама того не замечая, начинала выпрямлять спину и поднимать голову чуть выше каждый раз, как ее работа оказывалась образцовой. История Магии тоже пришлась шатенке по вкусу — да, монотонный голос профессора Бинса мог убаюкать кого угодно, но Карина любила копаться в датах, понимать, как, когда и почему происходило то или иное событие. Она вела аккуратные, разлинованные тетради, чем удивляла некоторых чистокровных однокурсников, заполняла поля заметками, понятными только ей. Это помогало чувствовать контроль, которого ей так не хватало в другой части жизни. Полетов же она искренне боялась. Уже на первом занятии ее ноги дрожали, когда метла впервые поднялась в воздух. Тогда девочка сжала рукоять так, что побелели костяшки пальцев, а сердце билось с такой силой, будто бы вот-вот собиралось выскочить из груди. Упала она, к счастью, не больно — но достаточно унизительно. Преподаватель сделала кислое лицо и буркнула, что «кому-то, может быть, стоит заранее подумать о земных профессиях». Карина же лишь плотнее сжала губы и отмахнулась от посмеивающихся однокурсников, решив не забивать себе голову подобной ерундой. А вот Зелья… Ее зелья никогда не получались такими яркими, как у лучших учеников. Часто с ошибками, не тем цветом, а иногда — с дымком. Но, к ее облегчению, профессор Снейп, их декан, ни разу не выказал раздражения. Он молчаливо проходил мимо, поправлял над котлом ее движения, иногда даже лично демонстрировал технику нарезки. А еще не снижал баллы. Это значило многое. Вообще, при первом знакомстве профессор Снейп не вызвал у Карины ни симпатии, ни отвращения — только странную настороженность. Его тень появлялась в коридоре быстрее, чем шаги, а голос резал воздух так, будто в нем действительно была сталь. Он был холоден, сдержан, порой язвителен — особенно на занятиях, особенно к тем, кто не носил зеленые и серебряные цвета. Но очень быстро Карина заметила: что бы он ни говорил, он никогда не унижал учеников Слизерина. Если кто-то ошибался, он, конечно, мог бросить недовольный взгляд или съязвить, но делал это мягче, чем в адрес других факультетов. И, что особенно удивляло, в этих язвительных замечаниях не было истинной злобы. Он словно защищал их всех — по-своему, грубо, отчужденно, но очень надежно. Особенно по сравнению с некоторыми другими преподавателями, которые, несмотря на учтивость, порой глядели на слизеринцев чуть подозрительно, словно напоминая: «мы знаем, кто вы и кем вам суждено стать». Конечно, таковыми были далеко не все, но их было достаточно. А Снейп не осуждал. Он видел их такими, какие они есть — детьми — и, казалось, требовал лишь одного: быть сильными. Не умными, не добрыми, не даже успешными, а способными постоять за себя. Карина старалась. Пусть ее зелья были не самыми блестящими, пусть у нее не всегда все получалось — она читала, училась, перепроверяла рецепты, записывала замечания Снейпа дословно — в отдельную тетрадь — и ей казалось, что он это замечает. Один-единственный раз он даже произнес: «На этот раз — неплохо. Почти правильно, мисс Николеску» — и Карина потом вспоминала это еще неделю, будто похвалу. Но дело было даже не в зельях. Она все чаще ловила себя на том, что в профессоре чувствуется нечто большее. В том, как он говорил, как двигался, как смотрел на мир. Будто он тоже носил внутри себя что-то скрытое, тяжелое, болезненное, потому так хорошо понимал тех, кто не был «светилом школы». Тех, кто молчал в библиотеке, кому было трудно разобраться с полетами, кто не был душой компании, но слушал и смотрел, и ждал своего момента. Иногда, в особенно трудные дни, когда Карине не хотелось писать домой, когда она скучала по отцу, когда пугали кошмары, она представляла, как идет в кабинет к Снейпу и просит совета. И каждый раз понимала, что не сможет. Потому что им, первокурсниками, четко дали понять, что к нему нельзя просто взять и подойти с проблемой. Но, тем не менее, она знала: если с кем-то из них что-то случится — он заступится. Не будет жалеть, не обнимет, не успокоит, как это могли бы сделать другие деканы. Но, если кто-то причинит вред его подопечным, мужчина этого не оставит. И этого пока было достаточно.***
С однокурсниками все складывалось неожиданно хорошо. Соседкой по комнате у Карины стала девочка с необычным именем — Талия Нотт. Из старинной волшебной семьи, но без высокомерия, присущего многим потомственным слизеринцам. Талия была спокойной, почти флегматичной, с огромными темными глазами, в которых будто прятались все тайны мира, и вечно растрепанными волосами, потому что «расчесываться — скучно». Они сошлись почти сразу — не с дружеской вспышки, не с детского восторга, а как-то тихо и органично. Уже в первую ночь, когда девочки остались вдвоем в просторной спальне — первокурсников в этом году было не много, так что им посчастливилось делить комнату на двоих — с изумрудными шторами и старинными кроватями, Карина услышала тихий шорох и повернулась: Талия стояла у окна и смотрела на озеро. — Спать не хочешь? — спросила Карина, сама чувствуя себя чужой в новом мире. — Не умею в новых местах, — пожала плечами Талия, не оборачиваясь. — А ты? Карина помолчала, потом кивнула. — Тоже. Страшно немного. — Угу, — отозвалась Талия и вернулась к кровати. — Я не страшная. И храплю редко. Они рассмеялись. С тех пор — были вместе. Талия была не особенно общительной. Ее не интересовали шумные сборища, и, как оказалось, она терпеть не могла летать — но не от страха, как Карина, а потому что «все это выглядит глупо, пока кто-то не падает». Она быстро стала одной из самых способных по зельям и заклинаниям, но не хвасталась — наоборот, будто бы старалась прятать успехи, лишь бы не вызывать лишнего внимания. Карина чувствовала, что Талия многое знает — больше, чем говорит. Она не расспрашивала новую соседку про детство, но, когда та однажды проговорилась о Румынии и дедушке, вдруг оживилась: — Мой отец когда-то был в Брашове. Говорит, там красиво. — Очень, — тут же закивала шатенка. — А ты была? — Нет, — покачала головой Талия. — Но хочу. Только не с отцом. Он все время рассказывает, как «правильно», а хочется увидеть самой. Так они делились, кто чем мог. Карина — эмоциями, историями, письмами. Талия — знаниями, тонкими наблюдениями, удивительным умением находить правильные слова в нужный момент. Иногда они сидели допоздна у окна, читали, болтали вполголоса. Бывали и ссоры — Карина однажды вспылила, когда Талия назвала Гриффиндор «геройской шайкой», но девочки быстро помирились — неловко, тихо, по-детски искренне. К концу октября Карина уже не представляла, как бы она справлялась с этим первым учебным годом без соседки, с которой можно было говорить — или молчать — и не чувствовать себя одинокой. Нет, Талия не была ее лучшей подругой в привычном смысле (и, наверное, навряд ли смогла бы ей стать). Но она была рядом. Словно якорь. А для Карины, столько лет жившей между страхами, тайнами и тревогами, это значило очень много.***
Сдвоенное занятие Трансфигурации у профессора Макгонагалл проходило в одном из светлых классов на втором этаже, где высокие окна заливались утренним светом, а стены были увешаны портретами, которые внимательно наблюдали за происходящим. За преподавательским столом стояла сама профессор — прямая, строгая, с цепким взглядом, будто насквозь видящая каждого ученика. Ее мантия шуршала при каждом движении, а голос звучал четко и безапелляционно, не терпя промедлений и болтовни. Гриффиндор и Слизерин — вечно соревнующиеся факультеты — рассаживались по кабинетам не без внутреннего напряжения. Но профессор Макгонагалл, будто предвидя возможные «столкновения», заранее продиктовала список пар. В классе прошел легкий ропот — кто-то был рад, а кто-то откровенно недоволен. Карина, привыкшая сидеть с Талией, внезапно оказалась рядом с Чарли (что это, если не магия?). Он махнул ей рукой еще с порога, весело подмигнул, и теперь, устроившись рядом, с трудом сдерживал ухмылку. — Ну что, Слизерин, готова блистать? — шепнул он, пока профессор раздавала задания. — Только если ты не будешь мне мешать, — усмехнулась Карина в ответ и подняла взгляд. — Итак, — громко сказала профессор Макгонагалл, и в классе сразу воцарилась тишина. — Сегодня мы переходим к следующему уровню: трансфигурация живого объекта. А именно — превращение жука в пуговицу. Ваша задача: полное изменение формы, консистенции и структуры. Без причинения вреда существу, разумеется, — она поглядела на кого-то с задних рядов. «Кто-то» лишь хмыкнул в ответ. На партах уже лежали крошечные коробочки с отверстиями для воздуха. Когда Карина приоткрыла крышку, жук лениво пошевелил лапками. Он был черный, блестящий, с крошечными золотистыми пятнышками. — Привет, дружок, — пробормотала она и с сомнением посмотрела на свою палочку. И как это превратить в пуговицу? — Ты разговариваешь с жуками? — тихо спросил Чарли, склонившись ближе. — Лучше с жуками, чем с людьми вроде тебя, — парировала девочка, но беззлобно. Ей нравилось это подкалывание, да и ему, как она знала, тоже. — Ох, как больно, прямо в самое сердце, — притворно застонал Уизли и усмехнулся. — Ладно, соревнуемся? — На что? — Не знаю… на желание? Потом придумаем, какое. — Хм… по рукам. Заклинание, как объясняла профессор, требовало максимальной сосредоточенности, четкого произнесения формулы и внутреннего намерения. Карина сжала палочку. Это был сложный этап — живое существо, пусть и крошечное. Она медленно вздохнула, представила пуговицу — круглую, с дырочками, серую. Потом — жука. И мысленно потянулась к заклинанию, ощущая, как пальцы чуть дрожат. Профессор Макгонагалл неторопливо обходила ряды, раздавая редкие, но весомые замечания. Когда она подошла к их парте, оба резко выпрямились. — Неплохо, мисс Николеску, — коротко сказала волшебница, взглянув на блестящую серую пуговицу, лежащую на парте Карины. — Хотя трансмутация слегка нестабильна. Видите, край дрожит? Над этим еще стоит поработать. Мистер Уизли, я смотрю, Вы решили и вовсе не приступать к заданию? Чарли лишь закатил глаза, как только профессор прошла мимо их парты: — Ладно-ладно. Ты выиграла. Но только потому, что жук у тебя посговорчивей. — Конечно, — шепнула девочка с легкой усмешкой. — Он чувствует родственную душу. — Ты точно сумасшедшая.***
Башня Слизерина, несмотря на мрачные рассказы и репутацию факультета, оказалась совсем не такой уж пугающей. Каменные коридоры подземелий, прохладный воздух, чуть влажные стены — все это, как ни странно, успокаивало Карину. В этих стенах не требовалось делать вид, будто все в порядке. Никто не ждал от нее постоянной улыбки, вежливости или желания дружить со всеми подряд. Слизерин был честен в своей строгости, и Карина это ценила. А больше всего она ценила Талию. На пути в Хогвартс Карина и не ожидала, что будет делить комнату всего с одной соседкой — она готовилась к толпе, шуму, ночным разговорам. А вместо этого — тишина и один взгляд: чуть ироничный, чуть настороженный. С этого все и началось. Без принуждения, без пафоса, просто — одна девочка увидела в другой не угрозу, не соперницу, а кого-то, кто тоже чувствовал себя немного не на своем месте. Карина привыкала медленно, но с каждым днем Талия становилась ей все ближе. Вообще, девочка оказалась на удивление умной, но не демонстрировала это открыто. Она знала, когда стоит промолчать на уроке, а когда вовремя подбросить точное замечание, чтобы произвести впечатление. Она могла быть язвительной, особенно с надменными однокурсницами, но Карина быстро поняла: под этим слоем иронии скрывается чуткость и какая-то почти взрослость. По вечерам они иногда возвращались в свою комнату и заваливались на кровати, болтая обо всем на свете. Талия рассказывала о своих родителях — мать-целительница, отец — сотрудник Министерства, вечно занятой. Карина же поначалу молчала. Она не знала, с чего начать — с того, как отец исчезал на недели? Как игнорировал все ее письма? Или с того, что она сама до сих пор не была уверена, понимает ли его вообще? Но Талия не давила. Просто однажды сказала: — Я не настаиваю. Но если когда-нибудь захочешь — просто скажи. Я умею слушать. Особенно если у нас есть шоколад. Шоколад действительно появился — в виде присланных из дома посылок. Они ели его поздними вечерами, лежа на ковре, переговариваясь шепотом, чтобы не разбудить портрет на стене, который недовольно бурчал, когда в комнате становилось слишком шумно. А бывали дни, когда они и вовсе не разговаривали. Просто сидели рядом, читали, писали, думали. И в этой молчаливой близости было больше дружбы, чем в самых веселых посиделках в зале. Вообще жизнь на Слизерине удивляла Карину. Атмосфера была… не жестокой, как она боялась, а скорее строгой, с четкими правилами и ожиданиями. Среди однокурсников она не чувствовала себя с кем-то особенно близкой — за исключением Талии, — но это было и не удивительно. Слизеринцы никогда не стремились быть друзьями всему свету. Здесь ценилась верность, а не излишняя болтовня. Она знала, что в трудную минуту ребята будут рядом, а большего и не ждала.***
Канун декабря в Хогвартсе ощущался совершенно особенным. Первые снежинки уже кружились в воздухе, а в коридорах стало заметно прохладнее, отчего студенты все чаще кутались в шарфы своих факультетов даже в помещении. На занятиях все чаще пахло мятой, пряностями и чернилами, а в коридорах уже начинали обсуждать, кто поедет домой на каникулы, а кто останется. Карина Николеску знала, что останется в школе. Мама написала совсем короткое письмо в начале недели: «Любимая, мне придется уехать в Румынию. У дедушки вновь начались приступы, и мне нужно быть рядом. Пожалуйста, оставайся на Рождество в школе — я знаю, ты не будешь одна. Папа не сможет быть дома в это время. Объясню позже. Обнимаю, Мама» Карина прочитала письмо трижды. Оно было почти безэмоциональным — короткие, сжатые строчки, будто мама торопилась, будто писала его не она, а кто-то посторонний. В нем не было ни тепла, ни уверенности, ни — главное — толкового упоминания об отце. Ни «он передает привет», ни «он очень занят», ни «он скоро обязательно напишет». Просто — «не сможет». Девочка аккуратно сложила письмо и спрятала его в ящик прикроватной тумбочки, стараясь не выдать эмоций. Талия сидела рядом, листая учебник, но, конечно же, бросила на нее внимательный взгляд. — Все в порядке? — тихо спросила она, не отрываясь от книги, но чуть замедлив перелистывание страниц. Карина кивнула. Пожалуй, слишком быстро. — Мама уехала к дедушке. Останусь тут на все каникулы. — Понятно, — отозвалась Нотт, и на мгновение ее лицо стало почти мягким. — Ну, если что, я тоже остаюсь. Мои на каком-то очередном рождественском приеме в Швейцарии, жуть еще та. Так что скучно нам с тобой уж точно не будет. Карина улыбнулась уголками губ. И правда, скучно не будет. Уже сейчас она ловила себя на мысли, что остаться в замке на праздники вовсе не казалось таким уж плохим вариантом. Конечно, где-то в глубине все еще жила мечта о том самом теплом, семейном Рождестве — с запахом глинтвейна и пирогов, со смехом родителей, подарками, украшенной именно ей елкой, со звездой, сверкающей под потолком… Но все это оставалось лишь в мечтах. Она знала, что квартира наверняка была пустой и совсем не праздничной. Что мама вряд ли готовила ее любимый пирог для одной лишь себя. Что не стала развешивать игрушки на елке без домочадцев. А Хогвартс — он уже начал меняться. В холле появился огромный венок, выложенный из шишек, еловых веток и магически неувядающих ягод омелы. В Большом зале профессор Флитвик каждый вечер репетировал рождественские песни со студенческим хором, и звуки фальшивящих, но старательных голосов разносились по замку. А ближе к концу недели обещали установить рождественскую ель. Карина же старалась не думать слишком много. Занятия все еще шли, профессора готовили их к тестам, Снейп задавал сложные эссе по Зельям, а по Астрономии начались ночные наблюдения — в мороз, с дыханием, превращающимся в пар. И, как ни странно, это помогало. Она чувствовала себя частью чего-то большого, важного, живого. Вечерами они с Талией сидели в комнате, порой в общей гостиной или где-то поближе к библиотеке, где было теплее и меньше шумных старшекурсников. Они играли в шахматы, обсуждали преподавателей, мечтали, куда бы отправились на каникулах в теории. — Ты бы куда поехала, если бы могла отправиться куда угодно? — спросила Нотт как-то вечером, растянувшись на диване у окна. Карина задумалась. — Наверное… в Исландию. Хочу увидеть северное сияние. А ты? — Египет. Пирамиды, мумии… красота! — восхищенно протянула слизеринка. — Уж точно не снежные пустоши, — она сморщила нос и с удовольствием закинула мармеладку в рот. — Хотя, ради северного сияния, может быть, составила бы тебе компанию. Они засмеялись, и Карина впервые за долгое время ощутила внутри тепло, не связанное с заклинаниями или чарами обогрева. Просто человеческое, тихое, настоящее. До Рождества оставалось всего три недели, и девочка понимала: пусть ее семья и не рядом, но она уже не одна. У нее был Хогвартс. Были звезды, которые она наблюдала по ночам. Были письма от мамы, даже если короткие. И были друзья.***
Встреча произошла на выходе из библиотеки, в тот самый момент, когда Карина с Талией уже собирались вернуться в подземелья — в гостиную Слизерина, спрятанную за холодными каменными стенами. Снег за окнами падал густо, закручиваясь вихрями, а коридоры Хогвартса становились все тише: ученики один за другим уезжали домой. В руках у Карины был свиток с домашним заданием по Чарам, а Талия что-то бормотала себе под нос, прокручивая в уме рецепт сложного зелья, которое, как удалось выяснить, они будут варить первым делом после каникул. — Эй! — раздалось откуда-то сбоку. Карина вздрогнула и обернулась. Билл Уизли с улыбкой шагал к ним по коридору, придерживая за локоть младшего брата, у которого выражение лица было явно не таким дружелюбным. — Мы тебя искали, — начал Билл, подойдя ближе. — Привет, Талия, — он вежливо кивнул, но быстро перевел взгляд обратно на шатенку. — Мама спрашивала, не хочешь ли ты приехать к нам на каникулы. Мы как раз завтра уезжаем. Будет весело: много еды, подарки, праздничное безумие. Джинни уже приготовила тебе самодельную открытку. Карина на секунду опустила глаза, ощущая теплую волну внутри от того, что ее помнят, что зовут. Но тут же покачала головой. — Спасибо… правда. Но я остаюсь. Мама уехала к дедушке, и… ну, я уже решила. Тут будет тихо. Даже приятно. Девочка, стоявшая рядом, никак не отреагировала, лишь чуть склонила голову, словно просто ждала, когда разговор закончится. — Конечно, — сказал Билл. — Мы не настаиваем, просто… мама хотела, чтобы ты знала — тебе у нас всегда рады. — Я знаю, — Карина улыбнулась. Немного натянуто, как она часто поступала в последнее время, ведь улыбаться по-настоящему, в свете последних событий, совершенно не хотелось. И тут подал голос Чарли, впервые за весь разговор: — Может, ты бы все же подумала? Последние месяцы тебя почти не видно. Только Талия да Слизерин. Как будто других людей вообще не существует. Карина вздрогнула. Не от слов — от тона. В нем было что-то раздраженное, колкое. Совсем не похожее на Чарли. — Что ты хочешь сказать? — ее голос стал холоднее. — Что я должна дружить только с кем-то «правильным», вроде тебя? — Ты изменилась, — буркнул Уизли, отводя взгляд. — И не в лучшую сторону. — А ты стал несносным. Особенно с тех пор, как начал изображать из себя мини-Билла. — Эй, — вмешался сам старший Уизли, уже настороженно глядя то на Карину, то на брата. — Хватит. Мы же просто хотели… — Ничего вы не хотели, — отрезала Карина и тут же глубоко вздохнула, на мгновение прикрывая глаза. — Прости, Билл. Передай маме спасибо, но я уже решила, что остаюсь в школе на каникулы. Счастливого Рождества. Талия, молча стоявшая до этого момента, еле заметно кивнула — не как знак поддержки, а как сигнал: хочешь — уходим. И Карина, после секунды тишины, резко развернулась и пошла прочь по коридору, не оглядываясь. Из-за спины она слышала: — Чарли, ну хватит уже, — Билл. — Пошли. Не сейчас. Девочка не обернулась. Не позволила себе. Только когда шаги стихли, когда коридор снова погрузился в приглушенную тишину, она выдохнула. Глубоко. Резко. Она не чувствовала себя виноватой. Совсем. Ни в словах, ни в тоне. Ни в выборе остаться, ни в том, что больше времени проводит с Талией. Это был ее факультет, ее дом. И пусть он не похож на уютную кухню у Уизли, не наполнен смехом и пирогами, в нем было место, где она наконец могла быть собой. Хорошо, что на каникулах мы не увидимся, подумала Карина. Хорошо, что впереди хоть немного спокойствия. Без ненужных вопросов и обидных намеков. И вдруг ощутила, как на губах появляется едва заметная улыбка.***
Каникулы в Хогвартсе оказались совсем не такими одинокими, как Карина себе представляла. После напряженных первых месяцев учебы тишина старинного замка показалась почти благословением. Большинство учеников разъехались по домам, и в просторных коридорах теперь звучали только редкие шаги, шелест пергамента и потрескивание каминов. Утро начиналось поздно. Карина просыпалась без надоедливого звона колокольчиков, которые Снейп зачаровал на время занятий, и могла спокойно валяться в кровати под теплыми одеялами, слушая, как ветер завывает за узкими окнами. Иногда в ее спальне было так холодно, что на подоконнике образовывалась изморозь, и Карина теперь заворачивалась в шарф, сидя с книгой в кресле у камина. Она читала много. Повторяла теорию по Зельям, записывала схемы звездных карт, делала краткие конспекты по Истории Магии — на случай, если после каникул внезапно дадут опрос. Но все это — без давления, без дедлайнов. Ради себя. Иногда она спускалась в библиотеку, где сталкивалась с другими учениками, оставшимися на праздники — в основном старшекурсники и несколько младшекурсников, таких же, как она, предпочитавших уединение домашнему шуму. Они не становились друзьями, но легко переговаривались в коридоре, иногда делились книгами или советами. И вот настал Сочельник. Карина проснулась рано. В комнате было тихо и почти темно, но в ногах кровати уже лежала аккуратная кучка свертков, украшенных лентами. Она на мгновение задержала дыхание, рассматривая их, прежде чем медленно пересела с кровати на ковер и начала разворачивать подарки. Первым оказался подарок от мамы — тонкий кулон на серебристой цепочке. Внутри маленькой стеклянной сферы благоухал живой цветок: крошечная серая лаванда, что, несмотря на отсутствие земли или воды, была свежей, будто только что сорвана. Кулон она тут же надела. От дедушки пришла увесистая коробка: книга, затянутая в черную обложку с золотым тиснением, «Ночное небо Северного полушария. Сезонные изменения. Иллюстрации и приметы». Внутри — вручную сделанные рисунки созвездий, анекдоты древних астрономов. Он знал, что подобное внучка любила — а еще порой, заучившись, совсем забывала развлекаться. Также внутри девочка нашла вязанные перчатки и смешную совиную брошь из дерева, присланную, видимо, кем-то из старых друзей. Она развернула еще несколько свертков, обнаруживая, помимо всего прочего, мягкий зеленый свитер с большой буквой К посередине, набор заколок и несколько пакетиков сладостей. От отца тоже был подарок. Шатенка хмыкнула. Она и не надеялась получить что-то от него после столь затяжного молчания. Но под плотной бумагой оказался набор медовых сладостей и новая сумка для учебников, крепкая, с множеством карманов. Роберт написал лишь пару слов на открытке: «С гордостью, папа». Строгий, как всегда. Без лишних слов. Но он помнил. Это было важно. Последним в кучке оказался узкий, продолговатый сверток. Без подписи. Только короткая записка на клочке пергамента: «Ты любишь писать. Это перо лучше справится с темпом твоих мыслей, чем ты сама. Пусть помогает. Удачи в новом году.» Карина развернула ткань — внутри лежало прытко пишущее перо. Аккуратное, чернильно-черное, с серебряной жилкой по перу. Она провела пальцем по его изгибу, гадая, кто мог его прислать. Мама? Нет, она всегда подписывалась. Дедушка? Маловероятно, да и с чего бы ему присылать именно этот подарок отдельно. А может, отец? Или кто-то из друзей? А вдруг Чарли? Мысль появилась неожиданно, как озорная искра, и тут же исчезла. Нет, он бы не стал. Не после того, что случилось перед каникулами. Да и такое перо — вещь недешевая. Кроме того, подарок от Уизли она уже открыла, не стал бы Чарли присылать свой отдельно. Решив не ломать голову над этой загадкой — раз отправитель решил остаться неизвестным, с чего бы ей об этом думать сейчас? — Карина вновь завернулась в одеяло, взяла с полки дедушкину книгу и, под тихое потрескивание камина, углубилась в описание зимнего неба над Европой.***
Каникулы завершились, и Хогвартс вновь ожил — наполненный суетой, шуршанием мантий, запахом чернил и звоном голосов, разносящихся по коридорам. Зимние снега таяли медленно, оставляя на дорожках мокрые разводы, а в воздухе уже чувствовался намек на приближающуюся весну. Ученики нехотя возвращались к строгому ритму занятий, эссе, лабораторных и контрольных, и Карина — вместе с ними. После уединенных дней рождественской тишины снова оказаться среди десятков учеников казалось одновременно странным и обыденным. Карина быстро втянулась в привычную колею, особенно погрузившись в учебу. С Уизли же все оставалось натянуто. Нет, Билл по-прежнему был доброжелателен. Встречая ее в библиотеке или на переменах, он кивал, обязательно перекидывался парой слов — о погоде, о занятиях, о книгах. Спрашивал, не нужна ли помощь, не обижает ли ее кто на факультете, не хочет ли как-то прогуляться и поиграть в снежки на заднем дворе. Его улыбка оставалась такой же мягкой, как прежде, но теперь в ней чувствовалось что-то еще. Осторожность. Словно он боялся случайно заступить на запретную территорию. А Чарли… Чарли словно исчез. Он не то чтобы избегал ее открыто, но Карина быстро заметила: если он заходил в класс и видел, что она уже села — он выбирал место в другом конце кабинета. Если оказывались в одной компании — он молчал или уходил. Даже в Большом Зале они больше не встречались взглядами. Это начинало казаться почти комичным. А еще стало жутко раздражать. Карина, разумеется, не собиралась делать первый шаг. — Если он хочет вести себя, как обиженный ребенок, пускай, — заявила она как-то Талии, возвращаясь вечером из библиотеки. — Я виноватой себя не чувствую. Нотт, привычно закатив глаза, только пожала плечами. Она не особо следила за драмами вне их круга. Но Карина все равно чувствовала, что должна сказать это вслух. Чтобы утвердиться в собственной правоте. Доказать самой себе, что поступает верно. Тем временем, сближение с другими однокурсниками продолжалось. Талия, конечно, оставалась ее главной опорой. Они жили вместе, делились историями, совместно обсуждали преподавателей и иногда — сплетни о других факультетах, хоть Карина и не проявляла к этому особого интереса. Талия была едкой, умной, немного язвительной, но в ее сарказме не было злобы — скорее, защитный рефлекс. Они понимали друг друга все лучше, и Карине было приятно, что рядом всегда был кто-то вроде нее — с кем можно и поболтать, и помолчать, не скрываясь. Однако, кроме Талии, совершенно внезапно, во всей этой истории появился еще один неожиданный элемент. Роксана Берк была образцовой слизеринкой: статная, с четкой речью и пронзительным взглядом, словно всегда оценивала — полезен ты ей или нет. Она относилась к магловскому миру с холодным презрением, не скрывала своего происхождения из древнего чистокровного рода, и, казалось, совсем не интересовалась ничем, кроме предметов, в которых можно было превзойти всех. И все же, на удивление, Карина нашла с ней общий язык — сперва на уроках Истории Магии, где они обе вели себя активнее других, а потом и в библиотеке, где они обсуждали тексты старых хроник, которые им рекомендовали для «ознакомительного чтения» (и которые, разумеется, мало кто кроме них двоих вообще удосужился открыть). Иногда Роксана отпускала резкие замечания в сторону маглорожденных, и Карина, несмотря на неприятие, сдерживала себя от споров. Потому что не хотела портить то шаткое подобие доверия, что между ними возникло. А еще из-за того, что Берк порой бывала весьма полезной. А еще был Рик. Родерик Эйвери — второкурсник, с вечно растрепанными темными волосами и задумчивым взглядом. Он был тихим, немного странным, но вежливым. Они познакомились, когда одновременно оказались в библиотеке у одного и того же стеллажа. Книгу — «Мифы эпохи Мерлина» — он уступил Карине, но тут же предложил обсудить ее позже, если ей будет интересно. С тех пор они пару раз сидели за одним столом, работая каждый над своими заданиями, иногда перекидываясь короткими фразами. Он говорил немного, но всегда по делу. Карине нравилось его спокойствие, и, как ни странно, рядом с ним ей было легко сосредоточиться. Он, похоже, тоже не был из тех, кто стремится к популярности. Может, именно это их и сблизило — желание просто заниматься своим делом, без лишней суеты. Погруженная в занятия, обсуждения и редкие вечера в общей гостиной, Карина почти перестала думать о Чарли. Почти. Иногда — в особенно тихие вечера — она вспоминала, как они переписывались, как подкалывали друг друга на Косой Аллее. Как он раньше замечал, когда она волновалась. Как умел рассмешить, когда было плохо. Но все это теперь казалось частью другого мира. Далекого, будто бы придуманного. Она вытянула ноги на диване у камина, аккуратно помешивая пером свежие чернила в тетради. Талия читала что-то в кресле напротив, свернувшись с подушкой под боком. Тишина была слишком уютной, чтобы ее нарушать, и все же… — Знаешь, — вдруг сказала Карина, не отрывая взгляда от страницы. — Я все чаще думаю, что мне повезло попасть на Слизерин. Ее собеседница вскинула бровь: — Разве были сомнения? А Карина лишь улыбнулась. Нет. Уже не было.***
Март выдался холодным и сырым — один из тех месяцев, когда весна вроде бы уже пришла, но за окнами все еще колышется серая завеса тумана, а ветер пронизывает насквозь, заставляя кутаться в мантии даже в коридорах Хогвартса. За окнами Большого Зала уныло моросил дождь, медленно стекая по свинцовым стеклам, и лишь мерцание свечей над столами и ароматы ужина наполняли пространство уютом. Карина сидела на привычном месте за слизеринским столом, с краю, ближе к преподавательскому подиуму. Напротив — Талия, разрезавшая жареную тыкву с видом глубокой сосредоточенности, как будто это было зелье, требующее точной дозировки. Рядом по обе стороны гомонили их однокурсники — кто-то обсуждал контрольную по Зельям, кто-то жаловался на профессоршу Трелони, предсказавшую сразу пятерым «приближающуюся трагедию» на следующей неделе. Карина ковыряла в тарелке запеченную курицу, ловя себя на том, что слушает шум зала, не особо вникая в разговоры. — Ты опять о чем-то думаешь, — сказала Талия, не отрываясь от еды. — Снова этот взгляд, будто готовишь эссе у себя в голове. — Не эссе, — отозвалась Карина, чуть улыбнувшись. — Просто… размышляю. — Надеюсь, не про гриффиндорцев, — хмыкнула Нотт, бросая мимолетный взгляд через зал, где за дальним столом сидели Билл и Чарли. — А то у тебя такое выражение лица, будто тебя только что заставили проглотить живого глизня целиком. Карина усмехнулась, но ничего не сказала. Чарли действительно сидел там — немного дальше от брата, опершись локтями о стол. Он что-то говорил соседу слева, и, кажется, улыбался. Не смотрел в ее сторону, как и прежде. И слава Мерлину. Она не думала о нем весь день. Не специально. Просто было слишком много всего: новая глава по Астрономии, Талия притащила статью о звездных картах друидов, и они почти весь вечер рисовали схемы у камина. Потом занятия, библиотека, и вот — ужин. А теперь он снова маячил на краю ее зрения, как пятно, которое нельзя стереть. — Ты знаешь, — вдруг проговорила шатенка. — У меня появилось странное ощущение, что я впервые за долгое время чувствую себя… как дома. Талия подняла взгляд, занесенная ранее вилка с куском тыквы так и осталась на уровне подбородка. — Здесь? В Хогвартсе? — получив утвердительный кивок, девочка закинула ужин в рот и ухмыльнулась. — Ну, это потому что ты обрела меня. Очевидно же. Карина фыркнула. — Конечно. Все только благодаря тебе. — Не только, — пожала плечами Талия. — Но, будь честна, это помогло. И в этом, пожалуй, была львиная доля правды. В мире, где слова нужно было выбирать осторожно, а враждебность могла прятаться за улыбками, их дружба казалась неожиданной и потому, как ей казалось, особенно ценной. Без масок. Без ожиданий. Просто две девочки, оказавшиеся на одном факультете и сумевшие понять друг друга. С подиума доносились голоса преподавателей. Профессор Флитвик что-то живо рассказывал профессору Вектор. Макгонагалл просматривала какие-то бумаги — возможно, уже планировала расписание на апрель. Неугомонная женщина (Карина искренне восхищалась ее преданностью своему делу). Девочка вдруг подумала о письмах. Надо бы написать маме. Рассказать про задания по Зельям и, может, про новых друзей. Отец снова молчал. Не прислал ни строчки с Рождества. Она почти перестала ждать. Почти. Потому что где-то глубоко в груди еще жило чувство, надежда, что однажды — может, через неделю, а может, через год — он объяснит. Или просто вернется. Но эти мысли она уже не подпускала близко. Не сейчас. Не хотела расстраиваться понапрасну. Шатенка посмотрела на свою тарелку, на которой осталась половина ужина. Пальцами пробежалась по краю — тонкому, слегка теплому от еды. Снаружи все еще шел дождь. Но внутри было тепло. — Слушай, — сказала она вдруг. — А давай, как только погода улучшится, найдем одно из тех старых заклинаний для наблюдения за звездами? Ты говорила, у бабушки были книги. Талия подняла бровь, явно заинтригованная таким предложением. — У бабушки есть книги на все случаи жизни, — гордо подтвердила она. — Особенно если это можно использовать в учебных целях. — Или против гриффиндорцев, — хмыкнула Карина. — Это даже предпочтительнее. Девочки рассмеялись, и зал на миг наполнился эхом их голосов.***
Библиотека в мае напоминала улей. Шепот, шелест страниц, легкое постукивание перьев — все смешивалось в ритм, почти магический, успокаивающий. За большими окнами, сквозь пыльные стекла, пробивалось солнце: золотые лучи ложились на деревянные столы, освещая стопки книг и открытые тетради. Весна наконец пришла всерьез, и ее теплое дыхание ощущалось даже в прохладных залах замка. Карина сидела у одного из дальних столов, где тени падали гуще, и почти никто не мешал. Рядом — открытые учебники по Истории Магии и Трансфигурации, черновик с заметками, краем зацепившийся за старую чашку с давно остывшим чаем. Рик ушел всего полчаса назад — на тренировку, как обычно без лишних слов, просто попросил: «Если закончишь раньше, оставь все на полке справа» — и исчез, унося с собой ощущение спокойствия, которое обычно сопровождало их тихие занятия. Карина аккуратно подчеркнула слово «Эбублио» в тексте, когда кто-то остановился рядом. Она почувствовала его присутствие, не поднимая головы — как будто воздух стал чуть напряженнее. — Привет, — тихо, с чуть хрипотцой, сказал голос, который она узнала бы даже сквозь уличный грохот. Чарли. Она подняла глаза, и, как ни странно, не ощутила гнева или раздражения. Только усталость, мягкую, словно от слишком долгого сна в неудобной позе. — Привет, — отозвалась шатенка, отмечая закладкой место и закрывая книгу. Он не сел сразу. Постоял секунду, глядя на нее с тем выражением, которое она помнила с осени — настороженное, будто готовился к тому, что его снова оттолкнут. И все же сел напротив, отодвинув одну из ее тетрадей в сторону так осторожно, словно это была бомба замедленного действия. — Я, э-э… — Уизли почесал затылок. — Не думаю, что тогда был прав. Карина слегка приподняла бровь, но ничего не сказала. Создавалось ощущение, что говорил он не своими словами, будто бы Билл (или Молли) надавил, и теперь он пришел извиняться. Может, так и было? Мальчик не смотрел ей в глаза — водил пальцем по деревянной кромке стола, как будто пытался выцарапать из нее слова, которые не находил в своей голове. — Ты, наверное, думаешь, что я дурак, — продолжил Чарли. — Но… мне просто показалось, что ты изменилась. Ты почти не появлялась. С этими… — он осекся, дабы снова не ляпнуть лишнего. — Все по-другому стало. — Мы учимся на разных факультетах, — напомнила она сдержанно. — У нас разные расписания. Это не значит, что кто-то «изменился». Он вздохнул и, наконец, встретился с ней взглядом. В этих глазах было что-то странное — смесь упрямства и вины. Карина вдруг вспомнила, как он осенью одергивал ее, как пытался быть «взрослым», в надежде походить на старшего брата. Сколько в нем тогда было обиды. И главное, отчего? И на кого — на нее что ли? — Я скучал, — сказал он наконец, почти шепотом, будто упрямо отказывался признаваться в очевидном. — По тебе. По нормальному общению. Я просто… не знаю, как быть с тобой, когда ты ведешь себя как… — Как кто? — Как настоящая слизеринка, — выпалил рыжеволосый, а потом прикусил губу, словно пожалел. Карина вскинула брови, наклонившись чуть ближе. — Я и есть настоящая слизеринка, Чарли. Не потому что «злая» или «хитрая», а потому что я сюда подхожу. Так решила Шляпа. И ты, кажется, с этим уже согласился. Он отвел взгляд. — Наверное, да. Просто… мне казалось, ты другой будешь. Карина молчала. А потом, с неожиданной для себя мягкостью сказала: — А ты не думал, что и я так же чувствовала, когда ты вдруг начал отстраняться? Чарли на мгновение застыл. Потом опустил голову и снова стал водить пальцем по столу. Пауза между ними повисла долгая. Неловкая. Но не колючая, как прежде. Скорее, растерянная. — Я не хотел ссориться, — признался он. — Просто все закрутилось. Стало сложнее. — Так всегда будет, — пожала плечами девочка. — Мы растем. Заводим новых друзей. Учимся. Иногда не понимаем друг друга, — она нагло цитировала слова матери, что пыталась поддержать ее после этой ссоры через письма. — Но, если ты хочешь перемирия, — и протянула руку через стол. — Я не против. Уизли моргнул, будто не ожидал, что все будет так просто. Потом осторожно пожал ее руку. — Перемирие, — кивнул он. Карина улыбнулась краем губ. — Но если ты снова скажешь что-нибудь глупое про слизеринцев, я напишу твоей маме, что ты тайно посещаешь клуб любителей зельеварения. — Что?! Я не… — гриффиндорец замер, потом понял, что она шутит, и фыркнул. — Ну ты… Она только пожала плечами и вернулась к своим записям. А он все еще сидел напротив, молча, будто пытаясь заново привыкнуть к ее компании. И все же на сердце у Карины будто стало чуть легче. Мир не сошел с ума — просто немного изменился. А дружбы… дружбы иногда тоже меняются. Главное, не терять их окончательно.***
Лето в Хогвартсе наступило не стремительно, а с томительной грацией — сначала капризно задерживаясь в промозглой влажности мая, а потом вдруг рассыпаясь теплыми потоками солнца, ароматами свежескошенной травы с замковых склонов и сладким звоном жужжащих пчел, влетающих даже в окна библиотеки. Однако, для учеников Хогвартса лето означало только одно — экзамены. Этим летом Карина Николеску узнала новый вид беспокойства. Не тот, что мучил ее перед поездкой в Хогвартс, не тот, что жил под кожей после размолвки с друзьями, а нечто особенное — колющее, тихое, изматывающее. Словно в груди поселилась маленькая птица, взволнованно трепещущая крыльями каждый раз, как кто-то упоминал «экзамен по Трансфигурации» или «устный зачет по Зельям». Страницы учебников превратились в цветные лабиринты с заклинаниями, формулами, длинными перечнями имен волшебников и дат. Она просыпалась с книгами под щекой, засыпала, повторяя в уме определения и движения палочки, и даже завтракала с пером в руке, чертя на салфетке магические символы. Порой она замечала, как по Большому Залу проносится странное напряжение — как будто стены чувствовали волнение учеников. Буйные гриффиндорцы внезапно замолкали за столами, пуффендуйцы грызли перья до чернил, а самые отчаянные слизеринцы делали ставки, кто провалится на Травологии. Карина все чаще обращала внимание на то, как старшекурсники — особенно ученики шестого и седьмого курсов — буквально сходили с ума от напряжения. Кто-то метался по коридорам с глазами, полными паники, кто-то без конца повторял заклинания шепотом, а кто-то тихо плакал в библиотеке над горой учебников. Их лица были осунувшимися, движения — дергаными, а голоса — надрывными. Казалось, они жили на грани. Несколько раз она даже становилась свидетельницей того, как ученики буквально валились с ног: одна шестикурсница с Когтеврана, бледная как мел, потеряла сознание прямо в коридоре, зажав в руках свиток с датами экзаменов. Другого — старшекурсника с Гриффиндора — Карина видела рыдающим в углу библиотеки, бормочущим формулы трансфигурации сквозь всхлипы. Ходили слухи, что нескольким ученикам даже пришлось обратиться в больничное крыло с симптомами сильного переутомления — бессонница, истерика, головные боли. Некоторые с трудом ели и едва могли держать перо в руке от дрожи. Учителя старались помогать, но ясно было одно: в Хогвартсе экзамены воспринимались всерьез. И чем старше становились ученики, тем ближе казалась черта, за которой начиналось нечто пугающе взрослое — решение, кем ты будешь, и хватит ли тебе на это баллов. И это ужасно пугало Карину, просто до дрожи: если так выглядит конец учебного пути, неужели она тоже когда-нибудь окажется в подобном безумии? Талия, ее соседка, держалась спокойно, почти вызывающе расслабленно, утверждая, что стресс портит кожу. Карина не могла решиться — то ли завидовать ей, то ли подкинуть под подушку еще один сборник по Истории Магии, «на всякий случай». Даже профессора, кажется, стали другими. Макгонагалл, и та выглядела строже обычного, с пристальным взглядом, за которым читалась тревога за каждого ученика. Особенно выделялся на фоне этого всеобщего напряжения профессор Флитвик. Добрейший, крошечный, с блестящими глазами и неизменной улыбкой, он будто чувствовал каждую дрожь своих учеников. На его занятиях атмосфера оставалась теплой, почти домашней — он шутил, разряжал обстановку, а иногда просто тихо садился рядом с кем-то, кто выглядел особенно изможденным, и спокойно объяснял материал заново, сколько бы раз это ни потребовалось. Карина несколько раз наблюдала, как он, подпрыгивая с волнением, размахивал палочкой, создавая над партами учеников крошечные огоньки или мыльные пузыри — лишь бы заставить их хоть на секунду улыбнуться. Однажды он даже принес на занятие поднос с шоколадными лягушками, сказав, что «лучшие заклинания получаются на полный желудок». В библиотеке едва находилось свободное место. Карина часто сидела там с Риком, иногда в тишине, иногда перебрасываясь парой замечаний. Порой к ним присоединялась и Роксана, хотя ее комментарии в духе «Гриффиндорцы никогда не отличались умом» выводили Карину из себя. Но она старалась не обращать внимания. Чарли держался в стороне. Нет, они не ссорились, даже иногда перекидывались парой фраз, но учебная лихорадка словно отдалила их вновь. Он чаще был на улице, готовился к зачету по Полетам и — как шептали по коридорам — мечтал попасть в команду по квиддичу уже на втором курсе. Иногда Карина замечала, как он останавливает на ней взгляд — задумчивый, немного потерянный. Но в эти недели она не могла думать ни о чьих взглядах, кроме взглядов профессоров. Экзамены начались на второй неделе июня. Первый — Чары. Карина вздохнула с облегчением: «Люмос» и «Алохомора» поддались легко, хотя палочка подрагивала в руке. Профессор Флитвик кивал с улыбкой, записывая оценки. Потом была Трансфигурация. Ей пришлось превратить чайную ложку в брошь, и она с трудом, но справилась. Макгонагалл кивнула — не строго, не доброжелательно, но достаточно, чтобы у девочки отлегло от сердца. Хуже всего прошел устный экзамен по Зельям. Снейп задавал вопросы сухо и быстро. Она знала материал, но запнулась на последовательности добавления ингредиентов. Декан, конечно, не сказал ни слова, но его взгляд был достаточно многозначительным. Мужчина чуть приподнял бровь, когда она перепутала два компонента в описании противоядия, и секунду спустя перевел взгляд на бумаги, словно разочарование было настолько очевидным, что не нуждалось в комментариях. Ее голос дрожал, ладони вспотели так, что бумага с вопросами чуть не прилипла к пальцам, а в голове шумело — слова путались, как клубок из забытых рецептов и неправильных дозировок. Когда она вышла из аудитории, ноги подкашивались. Карина не помнила, как тогда дошла до библиотеки. Она просто очутилась там — за столом, с раскрытыми книгами и разложенными пергаментами, с чернилами на пальцах и пульсом, отдававшимся где-то в горле. В висках стучало так, что, казалось, голова вот-вот взорвется. Привычный шелест страниц не успокаивал, а раздражал — слишком тихо, слишком громко. Слишком. Много. Всего. Ей казалось, что голова вот-вот лопнет от количества информации, которую нужно запомнить к следующему экзамену, а ее внутренний голос — тот самый злобный, цепкий — настойчиво повторял: ты не справилась, ты не справляешься, ты не справишься. В какой-то момент девочка просто сжала кулаки, вжимаясь в столешницу, и почувствовала, как по щекам покатились слезы. Быстро, исподтишка, так, чтобы никто не увидел. Ей не хотелось ни сочувствия, ни слов поддержки. Хотелось только, чтобы это все поскорее закончилось. Экзамен по Астрономии проходил ночью. Тут девочка впервые почувствовала себя как дома. Небо — ее родной язык. В тетради появилась четкая, аккуратная карта созвездий, ее пальцы двигались уверенно. Профессор Синистра даже задержала ее после, чтобы спросить, не хочет ли она продолжить изучение вне курса. Карина сияла — ее первая победа, особенно на фоне прошлого грандиозного провала. Последний экзамен — История Магии — был на удивление легким. В зале стояла тишина, прерываемая только шорохом перьев. Карина писала без остановки, и впервые за эти недели ощутила настоящее удовольствие от процесса — будто переносилась в другой век, среди имен, сражений, дат и волшебных законов. Когда все закончилось, ученики вышли на лужайку, будто выпущенные из заточения. Кто-то смеялся, кто-то зевал, кто-то падал прямо на траву и закрывал глаза от облегчения. Карина стояла на солнце, морщась, прикрывая глаза рукой, и впервые за много дней чувствовала, что может дышать полной грудью. Экзамены закончились. А впереди — первое настоящее лето после Хогвартса.
