Панацея

      2001              — Перси женится.              С этой фразы и началось их субботнее утро — тихое, ленивое, с мягким светом, просачивающимся сквозь шторы, и запахом кофе, который Чарли поставил вариться, не дождавшись, пока Карина окончательно проснется.              Девушка лежала, уткнувшись носом в подушку, с растрепанными волосами, одна нога свисала с кровати. Слова долетели до нее будто бы сквозь вату, и только через пару секунд она приоткрыла один глаз.              — Что? — пробормотала она, не сразу поняв смысл сказанного. — Ты это сейчас серьезно?              Чарли продемонстрировал ей письмо — свернутое, с четким почерком на конверте.              — От Перси, — пояснил он. — Сам написал. Не соврал, не послал через родителей — вот, официальный стиль, все как он любит. Плюс приглашение приложил. С программой церемонии. Пункт за пунктом.              Карина приподнялась на подушках, с трудом отлипая от сна. Парень сел рядом, раскрыл письмо и начал зачитывать:              «Дорогой Чарльз,              С радостью сообщаю, что тринадцатого числа этого месяца я вступаю в брак с Одри Уинтерс. Церемония будет проходить в Малом зале Министерства, согласно утвержденному протоколу. Семья приглашена в полном составе. Надеюсь на твое присутствие.              Искренне твой,              Персиваль Уизли»              Карина уставилась на него, почти не моргая.              — Подожди… Одри? Что еще за Одри?              — Работает в Отделе международного магического сотрудничества. Пунктуальность, дисциплина, два диплома. Уверен, их свидания — это собеседования с взаимной версткой графика.              — Ты-то откуда знаешь?              — Мама как-то обмолвилась в одном из писем. Хотя, может и не в одном, уже не помню, — Уизли задумчиво почесал макушку.              — И ты не удосужился мне сказать? — Карина едва не подскочила на кровати, возмущенно глядя на парня.              — Не думал, что это продлится так долго. Это же Перси, — тот пожал плечами. — Кто его поймет.              Карина закатила глаза, потом посмотрела на письмо, пробежалась глазами по аккуратным строчкам.              — Думаешь, он счастлив?              Чарли задумчиво пожал плечами.              — По-своему, да. Он же всегда жил по инструкции. И если в этой инструкции теперь появилась строка «брак», значит, все идет как надо.              Карина откинулась обратно на подушки, прижимая к себе одеяло.              — Прямо событийная лихорадка какая-то. Сперва Билл и Флер, теперь вот Перси. Кто следующий, Джордж?              Чарли хмыкнул, вытянувшись рядом с ней на кровати, закинул руки за голову и уставился в потолок.              — Сомневаюсь, — только и ответил он.              Карина повернулась на бок, рассматривая его профиль — чуть растрепанные волосы, усталые глаза, в которых, несмотря на все, жила искра. Она улыбнулась.              — И все-таки ты тоже удивлен, да?              — Скажем так, я еще не решил, радоваться мне или беспокоиться, — проворчал Чарли.              — Это ты к чему сейчас клонишь? — прищурилась Карина, приподнимаясь на локте.              — Да просто размышляю, — ухмыльнулся он, не открывая глаз. — Готовлюсь к свадьбе младшего брата, знаешь ли.              — Ага. Только сначала нужно морально подготовиться, что она действительно произойдет.              — И что он будет танцевать.              Карина издала мучительный смешок.              — О, Мерлин… мы все погибнем.              — Но красиво, — добавил Чарли.              И они оба засмеялись. Девушка уткнулась ему в плечо, будто так легче было справиться с неожиданной нежностью этого утреннего покоя — и с мыслью, что все, возможно, действительно меняется.              

***

             Свадьба прошла на удивление спокойно. Все было чинно, почти скромно по меркам семьи Уизли, и, может быть, именно в этом таилась какая-то особая прелесть. Перси, как и следовало ожидать, выглядел безупречно — гладко выбрит, в безукоризненно отглаженной мантии, с прямой осанкой и лицом человека, который точно знает, что делает. Одри, его новоиспеченная жена — высокая, с собранными в строгую прическу волосами и ясным, чуть ироничным взглядом — выглядела так, будто брачная церемония была для нее всего лишь пунктом из плотного расписания, к которому она отнеслась со всей серьезностью, но не без теплоты.              Карина держалась поближе к Чарли, и, хотя не являлась близкой подругой ни жениха, ни невесты, чувствовала себя вполне комфортно среди большого, шумного, чуть взъерошенного семейства. На лице миссис Уизли светилось торжество. Не просто из-за свадьбы, но от осознания того, что еще один ее ребенок обрел какую-никакую, но стабильность.              В какой-то момент, когда музыка сменилась с церемониальной на более непринужденную, Карина, прихлебывая тыквенный пунш, почувствовала легкий толчок в бок. Обернулась — и замерла.              — Ого… — только и сказала она.              Джордж Уизли стоял неподалеку… и не один. Его спутница — Анджелина Джонсон — была в темно-синем брючном костюме, с лаконичным ожерельем на шее и уверенностью в каждом движении. Карина знала ее — не близко, скорее понаслышке, да и по тем временам, когда сама работала в Хогвартсе. Смутно помнила как ту громкую, решительную гриффиндорку с бейсбольным замахом, капитаншу квиддичной команды. А теперь — сдержанная, грациозная, чуть усмехающаяся в уголке губ, она держала Джорджа под руку так, будто делала это уже давно.              — Не ожидала, да? — пробормотал Чарли, заметив, куда она смотрит.              — Это… — Карина замялась. — Серьезно?              — Похоже на то, — кивнул парень. — Он сам писал мне пару недель назад, что, возможно, приведет кого-то. Но я думал, он шутит.              — А она… — шатенка окинула Анджелину взглядом. — Она ведь… дружила с Фредом? — немного замявшись, пытаясь подобрать верное слово, поинтересовалась она.              Чарли кивнул.              — Долго горевала. Думаю, они оба… нашли друг в друге что-то очень нужное.              Карина еще раз посмотрела на пару. Джордж рассмеялся чему-то, что сказала Анджелина, и сжал ее ладонь, будто на мгновение забыв, что вокруг люди. Она улыбнулась в ответ, и в этой улыбке была мягкость, которую девушка совсем не ожидала увидеть.              Немного погодя, несмотря на робкие отговорки Перси, уверяющего, что «у них все уже предусмотрено и вполне достаточно», его новая супруга — более уравновешенная, но явно обладающая прекрасным чувством юмора — лишь усмехнулась и почти заговорщицки подмигнула миссис Уизли. Молли, конечно же, воспользовалась этим моментом, и через полчаса вся толпа гостей, смеясь и переглядываясь, переместилась в Нору. Там их уже ждал настоящий пир.              Очевидно, женщина тайно готовилась к такому повороту событий, потому что стол ломился от угощений — дымящиеся пироги, золотистые жареные картофелины, блюда с сочным мясом, огромные тарелки с сыром, ароматные булочки и фирменное малиновое варенье. В воздухе витал запах свежей выпечки и магии уюта — той самой, теплой и щемящей, которую невозможно создать заклинанием, но которую Молли каким-то образом умела воплощать почти всегда.              Дом был полон голосов, звонкого смеха и легкого хаоса. Карина, удобно устроившись рядом с Чарли и наблюдая, как Артур объясняет Анджелине, как правильно есть деревенские пироги руками, чувствовала себя почти так же, как в их первые с ним зимние вечера — окруженной, принятой и тихо счастливой.              В какой-то момент, уже после третьего раунда тостов (один из которых, не слишком внятный, но исключительно веселый, озвучил Рон), Джордж, балансируя между двумя креслами и держа в руках бокал, громогласно объявил:              — Ну вообще, конечно, Перси лезет вперед очереди! — он театрально ткнул пальцем в брата, который тут же покраснел. — У нас был план: после Билла — Чарли! А потом уже кто-нибудь с неясным графиком и несколькими дипломами! — парень подмигнул Одри, та расхохоталась, и даже Перси, наконец, расслабился и усмехнулся.              — Мама, подтверди, у тебя же был список, — продолжал Джордж. — Ну скажи, что у тебя где-то на холодильнике висит табличка: «Женить в этом порядке». Чарли — ты следующий, в курсе?              Чарли, не меняя выражения лица, отложил вилку и приподнял бровь.              — Ага, прямо завтра начну ходить по домам: «Здравствуйте, у меня тут очередь по семейному плану, не хотите выйти за меня?»              За столом вновь раздался смех, кто-то даже хлопнул по столешнице.              — Тебе и ходить никуда не надо, — вдруг вставила Джинни, громко, с хитрющей улыбкой, обведя взглядом комнату. — Под боком же все давно есть — готовая невеста, только и делай предложение.              Карина в тот же миг захлебнулась глотком тыквенного сока и едва не закашлялась, побледнев. Чарли, застигнутый не меньше врасплох, застыл с приоткрытым ртом и повел плечами, как будто хотел то ли втянуть голову, то ли спрятаться под стол.              — Джинни! — вспыхнула Молли, в то же время сдерживая усмешку. — Ну зачем так… вдруг и правда решат, а ты все испортишь своим напором.              — Я? Испорчу? — возмутилась девушка. — Я тут только озвучила то, о чем все давно думают!              Гарри, сидевший рядом, кашлянул в кулак и зачем-то уставился на салфетку, как будто это была самая интересная вещь в комнате.              — Не слушай их, — почти прошептал он, по-доброму усмехаясь. — Это просто семейная черта Уизли — у них неизлечимая любовь к вмешательству в личную жизнь.              — Да я… я не… — она покачала головой, но улыбка все же проскользнула в уголке губ. — Знаю. Просто… громко как-то.              Дальше тема плавно сошла на обсуждение чьих-то свадебных нарядов, рецептов и, как всегда, споров о том, кто больше съел фрикаделек. Но даже сквозь смех, шум и суету, в уголке сознания у Карины все еще звучал тот полушутливый, почти небрежный голос Джинни и взгляд Чарли — быстрый, растерянный, но мягкий, как касание ладони по сердцу.              

***

             Мысли относительно «событийной лихорадки» оказались не такими уж преувеличенными — Карина это поняла в самый обыденный, спокойный день, когда они с Чарли в очередной раз заехали на выходные к Биллу и Флер. Дом встретил их знакомыми ароматами выпечки и морского ветра, проникавшего сквозь приоткрытые окна, а теплая суета в гостиной — детскими игрушками и смехом Виктуар, которая подросла и теперь уверенно пыталась карабкаться на все, что казалось ей хоть сколько-нибудь интересным.              Карина не успела и раздеться, как привычно, почти автоматически, присела на пол, подхватывая малышку, которая на неуверенных ножках, с широкой, беззубой улыбкой, кинулась к ней навстречу, размахивая ручонками. Та обняла ее за шею крошечными пальчиками, потянулась в волосы и что-то восторженно воскликнула на смеси лепета и звуков, понятных только ей одной.              — Ты с каждым 'газом заби'гаешь ее все быст'гее, — с улыбкой заметила Флер, присаживаясь в кресло рядом и наблюдая за ними с таким видом, словно запечатлевала в памяти каждую деталь. — Она, похоже, тепе'гь п'госто уве'гена, что ты ее под'гужка.              — А я и не спорю, — Карина улыбнулась в ответ, поправляя тонкие светлые прядки волос Виктуар. — Она моя лучшая подруга. Правда ведь?              Малышка пискнула в ответ и ткнулась носом в ее плечо, словно подтверждая сказанное.              Флер помолчала немного, скользнула взглядом по дочке, потом — на Билла, который в этот момент проходил мимо, неся поднос с чашками чая. И только после этого, будто улучив подходящий момент, проговорила чуть тише, чем обычно, с легкой хрипотцой в голосе.              — Знаешь, я думала, что больше не удивлюсь. Но вот, оказалось, удивилась.              Шатенка приподняла брови, не совсем поняв, к чему это.              — В каком смысле?              Флер улыбнулась, но уже немного по-другому — мягко, почти застенчиво, с тем светом в глазах, который ни с чем не спутать.              — У нас снова будет 'гебенок.              На несколько секунд в комнате повисла тишина, только где-то вдалеке поскрипывали ставни и постукивал ветер по стеклу. Карина посмотрела на нее, не сразу веря в услышанное. А потом перевела взгляд на Билла. Тот, стоявший за женой, выглядел так, будто вот-вот начнет сиять от гордости. Он подошел ближе, положив руки ей на плечи, с нежным, почти застенчивым выражением лица. Видно было, что он все еще не до конца верит своему счастью.              — Правда? — голос ее чуть дрогнул. — Вы… снова?              — Да, — подтвердила блондинка почти шепотом, погладив живот, еще совсем плоский. — Я узнала па'гу недель назад. Мы пока никому особо не гово'гили. Но вам, думаю, можно.              Карина перевела взгляд на них, потом — снова на малышку, устроившуюся у нее на коленях, уютно свернувшуюся клубочком и все еще по-детски трогающую край ее рубашки. Сердце болезненно сжалось — от нежности, радости за друзей и какого-то неопределимого чувства, похожего на мечту, которую ты боишься даже сформулировать вслух.              — Это… потрясающе. Я за вас так рада, — голос чуть дрогнул, и она спрятала подбородок в волосы Виктуар. — Она будет прекрасной старшей сестрой.              Флер тихо засмеялась.              — Если к тому в'гемени не п'гев'гатит весь дом в 'гуины.              Чарли, все это время молча наблюдавший со стороны, переглянулся с братом. Тот лишь пожал плечами, все еще улыбаясь, но в глазах его была теплая уверенность: да, жизнь продолжалась, росла, цвела — даже несмотря на все, что им довелось пережить. И в этой новой жизни становилось все больше места для света.              

***

             — Это возмутительно, — Чарли смотрел на разложенный на столе черновик, будто тот лично оскорбил его. — У драконов нет «алой чешуи, мерцающей, как рубины при закате». Совсем у немногих, может быть, и есть что-то похожее, и то в определенный период линьки. А вот про «изумрудные глаза, полные древней мудрости» — это вообще откуда?              Карина, развалившись на кресле в свитере, на три размера больше, только зевнула.              — Это художественное описание, — протянула она. — Детская же колонка. Там не должно быть скучно. Что мне, писать: «Чешуя грязно-коричневого цвета, пахнет серой, взгляд убийственный»?              — Да! — не сдавался Уизли. — Потому что это правда. Потому что они такие. Ты, между прочим, этим детям даешь искаженное представление о драконах.              Уоткинс прищурилась, откинувшись на подушку и скрестив руки на груди, и ничего не ответила.              Чарли уже собирался вновь что-то добавить, но замер, прищурился и вдруг сказал спокойно:              — Ладно. Тогда ты идешь со мной.              Карина сразу встрепенулась.              — Что? Нет! Ты спятил? У меня же аллергия на… страх смерти.              — Не выдумывай, ты прекрасно знаешь, что я не поведу тебя туда, где действительно опасно, — закатил глаза парень. — Есть специальная зона, туда даже школьники приезжают на экскурсии. А ты не хуже школьника, надеюсь?              — Лучше. Я хотя бы понимаю, во что ввязываюсь.              — Не очень-то и видно, — пробурчал он, снова глядя на ее черновик. — Слушай, я серьезно. Один день. Один. Зато ты увидишь все своими глазами. Услышишь. Почувствуешь запах.              — Чудесно. И потом неделю не смогу отстирать от него куртку, — она закатила глаза. — А ты не можешь просто рассказать? На словах?              — Я уже рассказывал, миллион раз! — всплеснул руками Чарли. — И каждый раз ты это пропускаешь мимо ушей, потому что «ну это же просто сказки для детей». А это не сказки. Это живая природа. Сложная, опасная, красивая. И… ну, ты увидишь.              Он говорил так искренне, с таким воодушевлением, что Карина немного растерялась. Она сдалась не сразу. Сначала еще ворчала, спорила, пыталась отвертеться — мол, у нее дела, работа, дедлайн. Но через пару дней, когда он снова напомнил — уже спокойнее, мягче — она поняла: это важно. Для него. И, наверное, для нее самой тоже, в каком-то смысле.              Так, одним утром, они оказались у деревянного входа в туристическую часть заповедника. Карина сдержанно куталась в шарф, морщась от запаха серы и чуть хмурясь, вслушиваясь в отдаленное рычание.              — Звучит, как старый мотоцикл, — пробормотала она, глядя в сторону густого леса, за которым скрывались загоны.              — Это еще мелочи, — ухмыльнулся Чарли. — Вот когда ты услышишь, как румынский длиннорог чихает — вот тогда будет настоящее шоу.              Она бросила на него косой взгляд.              — Напомни мне, почему я вообще здесь?              Он пожал плечами.              — Потому что ты упрямая. А еще потому что я упрямее тебя.              Они прошли чуть дальше по тропе, усыпанной обломками коры, тонкими косточками каких-то мелких зверей (от которых Карина старательно отводила взгляд) и следами от тяжелых сапог. Воздух был густой, терпкий, пропитанный пеплом и прелой травой, с характерной, узнаваемой для всех, кто хоть раз сталкивался с драконами, примесью серы. На горизонте клубился дым — ровный, почти ленивый, но в нем угадывалось нечто живое.              Девушка шагала с Чарли бок о бок, вцепившись в рукав его куртки. Он то и дело объяснял, показывал, иногда бросал фразы вроде «вон тот склон — любимая точка патруля» или «здесь недавно был шотландский иглохвост, осторожно — остались воронки». Она кивала, запоминала, и в ней просыпался тот самый детский восторг, который она давно считала потерянным.              Вдруг кто-то из-за ближайшего хребта выкрикнул:              — Чарли! Ты наконец вернул себе совесть и пришел с экскурсоводом?              Из-за изгиба тропы вышел мужчина — высокий, почти на голову выше Уизли, с плечами, словно вырубленными топором, и густой соломенной бородой, в которой явно можно было спрятать пару мелких инструментов. Лицо его было обветренным, грубым, с характерными резкими чертами, но в голубых глазах блестел неподдельный интерес — и, как ни странно, теплота.              — Карина, — кивнул парень. — Познакомься. Это Стиг. Один из лучших укротителей, которых я знал. Приехал лет десять назад из Норвегии. Сперва не говорил ни слова по-румынски или по-английски, но при этом умудрился командовать всеми так, что никто и не спорил.              — Потому что драконы не понимают наших языков, — усмехнулся Стиг, подмигнув шатенке. — А вот тон голоса и запах страха — прекрасно. Ты, девочка, не боишься, а?              Карина выпрямилась, хотя колени предательски дрожали.              — Боюсь. Но стараюсь делать вид, что нет.              — Это лучше, чем наоборот, — довольно хмыкнул норг и подошел ближе. — У тебя взгляд наблюдателя. Это хорошо. Драконы — не просто звери. Они старше нас, древнее. Умнее, иногда.              Она слегка кивнула, поразившись, насколько мягкий у него голос, несмотря на суровую наружность. В нем чувствовалась глубина, покой, уважение — к существам, с которыми он работал, и к самой природе.              — Он сейчас дежурит на внешнем круге, — пояснил Чарли, кивая на Стига. — У нас пару дней назад был инцидент… да, в общем-то, не важно. Один подопечный попробовал утащить будку для наблюдения, принял за гнездо.              — Потому что ваши будки пахнут плохо, — фыркнул скандинав. — Ставьте дерево, а не пластик, и будет вам счастье.              — Ну да, мы обязательно вырежем новые будки из дуба, — с улыбкой поддакнул Чарли.              Карина слушала, почти не вмешиваясь. Ей нравилась эта живая, будто из другого времени, атмосфера — грубоватая, но настоящая. Стиг еще раз взглянул на нее, потом махнул рукой.              — Если хочешь, подойди к южному загону. Там сейчас кормят венгерскую хвосторогую. Редкое зрелище, и безопасное, если стоять за сеткой. Только не дергайся. Она этого не любит.              — Спасибо, — выдохнула Карина, и Стиг кивнул, удаляясь, как гигант в какой-то древней балладе.              Чарли посмотрел на нее с легкой усмешкой.              — Ну, что скажешь?              Она обернулась, взглянув вслед уходящей фигуре.              — Я начинаю понимать, почему ты не променял все это на кабинет в Лондоне.              — Все? — уточнил он, повернувшись к ней вполоборота.              Карина сдвинула брови, будто задумалась, но затем с мягкой улыбкой произнесла:              — Почти все.              И они двинулись дальше — туда, где небо было окутано дымом, и в воздухе витало дыхание древнего мира.              

***

             Следующие месяцы пронеслись почти незаметно, будто время решило взять разбег и не сбавлять темп. Каждое утро начиналось с запаха кофе, слегка обветренных пальто у входа, скомканных записок с напоминаниями, разбросанных по столу. Карина проводила часы за письменным столом, окруженная бумагами, перьями, черновиками и чашками с недопитым чаем. Писала, исправляла, сомневалась. Ее мини-рассказы в местной газете казались сначала просто компромиссом — попыткой не потерять связь с собой. Но со временем она заметила, как все чаще ловит себя на том, что улыбается, когда заканчивает текст. Внутри тихо просыпалась та самая часть ее, которую девушка когда-то давно так отчаянно пыталась спрятать: мечтательная, ранимая, живая.              Чарли, как всегда, пропадал в заповеднике, возвращаясь домой с запахом костра и золы в волосах. Иногда он приносил ей какие-то мелочи — перо редкой совы, обугленный камень, похожий на коготь, или смешной эскиз от одного из коллег. Это умиляло. Карина слушала, смеялась, что он говорит о драконах как о своенравных детях. А он в ответ только хмыкал и клал голову ей на колени.              Так незаметно подкрался декабрь — с холодом, хрустящим воздухом и снежинками, танцующими над крышами. В доме стало особенно уютно: Карина развесила гирлянды, принесла с базара еловые ветки, повесила венок на дверь и долго выбирала свечи с запахом корицы, пряностей и мандаринов. Было тихо и по-домашнему спокойно. Пока в один из промозглых зимних дней Чарли, мрачно бурча себе под нос, не оказался в комнате, накинув на плечи шерстяной плед, с чашкой чая в руке и неизменным морщащимся выражением лица.              — Двадцать девять, — пробормотал он, будто озвучивая приговор самому себе. — Скоро начну брюзжать и с ворчанием выгонять соседских детей с газона.              Карина, сидевшая у окна в его свитере, усмехнулась, не отрывая взгляда от блокнота.              — Ты уже брюзжишь, — заметила она. — Но все еще горяч, как дракон. Так что, думаю, пока рано волноваться.              — Очень смешно, — проворчал он, устроившись рядом.              — Перестань. Ведешь себя так, будто тебе сто девять. Хотя, может, в тебе действительно живет старик.              — Он у меня в плечах живет, когда погода меняется, — сухо отозвался Чарли, зарываясь носом в ее волосы. — Все, теперь официально. Я старый. В следующем году у меня, наверное, спина отвалится. Или заведу тапки и начну ворчать на молодежь.              — А я куплю тебе мягкий плед и кресло-качалку, — мягко улыбнулась шатенка. — И буду читать тебе вслух у камина. Или кормить супом.              — Мерлин, ты уже готовишься, да?              Карина рассмеялась и поцеловала его в висок.              Тогда она решила, что он заслуживает самого уютного дня. Сделала его любимый пирог — с яблоками, пряностями и хрустящей корочкой. Завернула для него в бумагу пару мелких подарков — записную книжку с драконьими узорами, новый нож для вырезания дерева, и перчатки, которые он однажды мельком разглядывал в одной лавке. Вечером они устроились у камина, укрытые пледом, и она позволила себе быть особенно нежной — гладила его волосы, касалась щек, шептала на ухо самые простые, но теплые слова.              — Знаешь, ты мне нравишься таким, какой есть. С ворчанием по утрам — особенно.              Он не ответил сразу, только прижал ее крепче. И в этом объятии было больше, чем в любой речи.              

***

             Снег под ногами хрустел ровно и чисто, как будто сама зима позаботилась, чтобы рождественская ярмарка выглядела прямо как в сказке. В воздухе витали ароматы глинтвейна, жареных каштанов и ванильных рогаликов, щекотали ноздри, напоминали детство и теплые кухни. Сквозь морозный воздух доносились звуки духового оркестра — где-то в центре площади несколько студентов в ярких шарфах исполняли знакомые рождественские мелодии, сбиваясь с ритма, но так искренне, что прохожие все равно аплодировали.              Чарли шел рядом с Кариной, кутаясь в шарф и ссутулив плечи — он и правда не горел желанием выбираться в людные места. Но стоило ей чуть поджать губы и умоляюще взглянуть снизу вверх, как он тут же сдался.              — Все ради тебя, — заявил он на выдохе, закутывая шею в шарф. — Но если я сегодня получу обморожение, ты меня лечишь сама.              — Конечно, — улыбнулась Карина. — С любовью, пледом и ромашковым отваром.              Он только закатил глаза, но пальцы все же крепко держали ее ладонь, и в глазах читалась легкая, почти незаметная улыбка.              Рынок сиял огнями: гирлянды протянуты между прилавками, венки и ленты, глиняные игрушки, деревянные фигурки овечек и ангелов, вышитые скатерти — все было насыщено цветом и теплом. Тканые коврики с традиционными узорами, дымящиеся казаны с густой фасолевой похлебкой, уличные танцоры, что выбивали дробь в резных сапогах прямо на деревянном подиуме. Люди смеялись, кто-то пел, кто-то фотографировался с живыми козами, наряженными в колокольчики и красные ленты. Это было настоящее румынское Рождество — шумное, теплое, полное душевной путаницы и запахов корицы.              В какой-то момент на них налетела Лаура — одетая в ярко-красную шапку с огромным помпоном, она бросилась к ним с восклицанием:              — Вот это встреча! — за ней шла компания — двое парней и девушка, похоже, коллеги или друзья, громкие, веселые, с бумажными стаканчиками в руках.              — Ну надо же, — Карина улыбнулась. — Вы тоже за рождественским настроением?              — Ага, и за пончиками с джемом. Они там, у поворота, ты не проходи мимо — лучшее, что случалось со мной в этом месяце, — засмеялась Лаура.              Они проболтали еще пару минут, обменялись пожеланиями счастливого Рождества, и разошлись — кто к чаю с глинтвейном, кто к музыкальной сцене.              Карина, чуть покрасневшая от холода, уткнулась носом в шарф.              — Знаешь, я в детстве обожала такие ярмарки. Всегда казалось, что в них живет какая-то особая магия.              — Думаю, магия в тебе, а не в ярмарке. Она просто реагирует.              Девушка хихикнула, чуть шутливо ткнув его локтем, но взгляд ее смягчился. Они остановились возле лавки с деревянными игрушками — искусно вырезанные совы, крошечные фигурки гномов и ангелов.              — Хочешь выбрать что-то для елки? — предложил Чарли, заметив ее заинтересованный взгляд.              — Хочу, — кивнула Карина. — Только… ты выбери. Мне интересно, что возьмешь.              Он долго разглядывал витрину, а потом взял фигурку — крошечного, но неожиданно изящного лисенка с изогнутыми хвостом и крошечными янтарными глазами.              — Ну, что скажешь?              — Похож на тебя, — усмехнулась шатенка.              Чарли фыркнул, притянул ее к себе и поцеловал в висок.              — Сентиментальность в тебе сегодня зашкаливает.              — А в тебе — сдержанность. Все для баланса вселенной.              Они еще немного поболтали, а после вновь растворились в шуме праздника. Он купил ей вафлю, посыпанную сахарной пудрой, а она ему — имбирный пряник в форме ежика. И когда молодые люди уже собирались свернуть к ряду пряничных домиков, из шумной толпы, освещенной золотистыми огнями гирлянд, вдруг раздался радостный детский визг. Прежде, чем Карина успела повернуться, на нее налетела целая стайка детей — в вязаных шапках, пестрых шарфах, варежках, что едва держались на резинках, и с носами, покрасневшими от мороза.              Девушка чуть пошатнулась и моментально оказалась в крепких объятиях троих малышей, которые, по всей видимости, соревновались, кто обнимет ее крепче.              Чарли, чуть отступив в сторону, с удивлением и легкой ухмылкой наблюдал за этим штурмом. Ему сразу стало понятно, кто именно подошел — соседка из квартиры напротив, мадам Флорика, с целой армией своих детей, которых Карина давно умудрилась очаровать.              Флорика появилась следом, неся в руках пару горячих кукуруз на палочке и устало, но с нежностью улыбаясь.              — Простите, ребята, они увидели вас — и все, конец порядку. Я говорила: «Не бегите!», но кому это нужно?              — Да перестаньте, — смеясь, отозвалась шатенка, распутывая с себя рукава маленькой Элины. — Мне кажется, я по ним даже скучала. Не видела и не слышала аж со вчерашнего вечера.              — Мы тоже! — дружно крикнули дети. — А у тебя еще есть те леденцы с малиной?              — Только если кто-нибудь назовет мне столицу Венгрии, — хитро прищурилась девушка.              — Будапешт! — раздалось в унисон, с разными ударениями и с таким рвением, что Карина едва не рассмеялась.              — Ла-а-адно, уговорили.              Чарли, все еще стоя чуть позади, переглянулся с Флорикой.              — Удивлена, что вы оба здесь, — заметила женщина, по-доброму посмеиваясь.              — Меня заманили, — ухмыльнулся Уизли. — Шантаж и красивые глаза.              — Лучше средства не придумать, — согласно кивнула соседка, а потом, бросив взгляд на своих отпрысков, добавила. — Так дело не пойдет. Эти чертята учуют какао за километр. Надеюсь, вы с нами еще немного пройдетесь?              Карина с улыбкой кивнула, и вскоре вся шумная процессия двинулась дальше, словно собственный маленький парад посреди ярмарки. Дети болтали, перебегали от лавки к лавке, Флорика то и дело кого-то окликала, Карина неустанно поправляла шапки, а Чарли… Чарли шел рядом, не отставал, и ловил себя на мысли, что в этом гуле, хаосе и снегу было что-то до странного родное.              — У тебя талант, — негромко сказал он ей, когда они на минуту отстали от остальных.              — К чему? К воспитанию хаоса?              — К тому, чтобы быть в этом хаосе единственным, кто делает его уютным.              Она чуть смутилась, но промолчала. Вместо ответа лишь крепче сжала его руку, чувствуя, как в груди разливается настоящее, неподдельное тепло — то, ради которого стоит верить в чудеса.              

***

             Утро было ленивым, пропитанным тишиной, которая могла родиться только в январе — когда праздники уже прошли, хотя гирлянды все еще висели, но мерцали уже не торжественно, а чуть устало, словно и сами чувствовали: сказка подошла к концу, пора возвращаться к будням. За окном серело, легкий снег оседал на подоконник тонкой пеленой, а в доме пахло кофе и свежим хлебом.              Карина, накинув на плечи вязаный кардиган, босиком вышла на кухню. В одной руке — толстая стопка писем, собранных за пару дней, в другой — чашка, из которой тянулся пар. Листая письма наугад, она без особого интереса перебирала весточки — счета, реклама, открытка от Лауры с запоздалым «С Новым годом!» — пока не наткнулась на аккуратный конверт с характерным корявым, но узнаваемым почерком.              — От мамы, — пробормотала она и, не открывая, протянула его Чарли, с ленивой улыбкой. — Твоя очередь. Я на себя больше не беру ответственность за семейную корреспонденцию.              — Трусиха, — хмыкнул он, перехватывая письмо, но не возразил. Устроился за столом, разрывая конверт, пока Карина занялась приготовлением омлета, бросая взгляд через плечо.              Несколько минут стояла только тишина, нарушаемая шипением сковороды и скрипом бумаг, а потом — короткий смешок. Глухой, слегка недоверчивый, как у человека, который прочел нечто одновременно неожиданное и… вполне в духе своей семьи.              Карина обернулась, приподняв бровь.              — Что?              — Ты не поверишь, — усмехнулся Чарли, не отрывая взгляда от письма.              — После свадьбы Перси я готова поверить хоть в то, что Фадж воскрес и решил основать хор, — фыркнула она. — Ну?              Он на секунду замолчал, явно обдумывая, как именно подать новость.              — Перси и Одри… — он поднял взгляд, в котором светилось почти детское удивление. — Они ждут ребенка.              Карина замерла с лопаткой в руке. Пламя под сковородой потрескивало, а омлет начинал подгорать, но она даже не заметила.              — Чего?              — Ну да. Они рассказали родителям на Рождество. Мама, кажется, уже связала половину одеяла и придумала малышке имя, — добавил он, закатив глаза.              Шатенка медленно опустилась на стул напротив.              — Перси… — она будто проговаривала вслух, чтобы осознать. — Я, конечно, ожидала чего угодно, но это… лихорадка продолжается. Кто следующий? Джордж с тремя детьми и домиком у озера?              — Не каркай, — с ухмылкой сказал Чарли. — Иначе через месяц мы получим приглашение на крестины от него и Анджелины.              — Я больше не удивлюсь. Клянусь, если еще кто-то из твоих братьев выкинет что-то подобное, я потребую составить семейный календарь. Слишком много событий для одного года.              — Я скажу маме. Уверен, у нее уже есть шаблон, — подмигнул он, отложив письмо.              Они оба рассмеялись, и смех их растворился в воздухе, легко, как хлопья снега за окном. Карина потянулась через стол и взяла его за руку.              — Зато, похоже, это будет год большой семьи. А значит еще больше писем, подарков и, конечно же, новых имен, которые ты не сможешь запомнить.              — Я уже путаюсь между именами, которые Флер подбирает их с Биллом второй дочери, — тяжело вздохнул Чарли. — Может, стоит ввести браслеты с цветами. Или жетоны.              — Или вышить всем имена на футболках, — рассмеялась Карина, вдруг осознавая свою ошибку и вскакивая с места. — И срочно спасать омлет, пока квартира не сгорела!              Они продолжили утро так, как и начинали — смеясь, перебрасываясь репликами, с ощущением того, что жизнь идет, меняется, удивляет, но делает это с каким-то удивительным теплом. Однако, что бы они ни говорили, как бы ни шутили на тему «семейного календаря» и очередного прибавления в семействе, где-то глубоко внутри у Карины затесался тонкий, почти невесомый, но все же ощутимый червячок сомнений. Он не давил, не клокотал паникой, а просто жил там — едва заметный, словно легкий сквозняк в доме, который вроде бы и не мешает, но заставляет ежиться.              Все шло как-то по накатанной. У кого-то — свадьбы, у кого-то — дети, у кого-то — стабильность и цель. Будто бы вокруг все двигались по невидимому маршруту, следуя линии, проложенной заранее. У всех, кроме нее.              Сначала Карина старалась гнать от себя эти мысли. У нее же все хорошо, правда? Тепло, уютно, дом есть, работа пусть и скромная, но любимая, Чарли — заботливый, пусть и ворчливый временами. Она была счастлива. Разве не была? Но ощущение, будто она слегка запаздывает, будто остается в стороне от некоего общего ритма, не отпускало. Особенно по вечерам, когда квартира затихала, когда в окно мягко падал свет от фонаря, а за стеной кто-то из соседей пел колыбельную. В эти моменты все обретало странную, почти болезненную ясность.              Девушка не сразу решилась рассказать об этом кому-то. Но однажды, сидя за столиком с Лаурой, с руками, обхватывающими чашку капучино, она все же заговорила.              — У тебя когда-нибудь было такое… — начала она, покрутив ложечку. — Что вроде все хорошо, ты улыбаешься, живешь, но как будто бы… не на своем месте?              Лаура подняла взгляд из-под длинных темных ресниц. Она молча подула на чай, потом чуть склонила голову набок.              — В каком смысле «не на своем»?              — Ну вот все вокруг будто бы движутся по какому-то… сценарию. А ты словно смотришь со стороны. У меня в последнее время какое-то ощущение… — она сделала паузу, подбирая слово. — Будто я — наблюдатель, а не участник.              Ее подруга усмехнулась и откинулась на спинку стула.              — И ты, конечно, думаешь, что это просто странности характера, да?              — А что же еще? — возмутилась шатенка. — Я же не хочу прям все как у других. Просто не могу избавиться от чувства, что где-то… сбилась с курса.              — Кари… — протянула Лаура с той самой лукавой полуулыбкой, которая вечно вызывала у нее смешанное чувство раздражения и любопытства. — Мне кажется, ты не сбилась с курса. Просто твоя дорога — не шоссе, где все едут строго по полосам. Ты движешься по своему маршруту, со своей скоростью.              Карина хмыкнула, приподняв бровь.              — Великолепное сравнение, благодарю. Очень вдохновляет.              — Серьезно, — Лаура наклонилась вперед. — У тебя же все всегда через переживание, через поиск. И если ты сейчас так себя чувствуешь, значит, просто пришло время понять что-то важное.              Девушка задумчиво посмотрела в окно, где на улицах все еще висели рождественские гирлянды, искрясь под утренним солнцем.              — А если я не знаю, что именно?              — Значит, скоро узнаешь, — уверенно ответила подруга. — Ты же не просто так об этом заговорила. Просто доверься себе. И… — она на секунду замялась, потом добавила с мягкой улыбкой. — Ты ведь знаешь, в чем причина на самом деле. Просто пока не хочешь себе признаться.              Карина не ответила. Только сжала пальцами чашку и опустила взгляд. А внутри что-то тихо откликнулось. Очень глубоко, почти неслышно. Но это «что-то» определенно было там.              

***

             Воздух на чердаке был сухой, с примесью древесного запаха и чего-то старого, чуть сладковатого — запах времени, затхлого картона и пожелтевших страниц. Лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь узкое оконце под крышей, высвечивали в воздухе пыль, которая лениво крутилась в тишине, как крошечные звезды.              Карина стояла в старой рубашке и широких штанах, с закатанными рукавами и не самой довольной гримасой на лице. Она уже дважды вытащила паука из коробки с книгами, набила себе шишку и всерьез подумывала о том, чтобы просто поджечь все к чертям.              — Ну вот, смотри, — Джордана между тем с каким-то почти азартным выражением лица развязывала бечевку на старом сундуке. — Это еще вещи моего дедушки. Такой был человек… вот прям как ты: характер — кремень, но внутри мягкий, как зефир.              Карина скептически глянула в сторону сундука.              — Не уверена, что хочу знать, что там. Вдруг еще один паук.              — Тогда ты упустишь отличную возможность познакомиться с нашим наследием, — усмехнулась мать, и Карина не удержалась от тихого смешка.              Но смех быстро сменился вздохом раздражения, когда мысль о Чарли вновь всплыла в голове. Она выпрямилась и поставила на место коробку с книгами.              — И чего ты снова дуешься? — вздохнула Джордана, хотя, в общем-то, прекрасно знала ответ на свой вопрос.              — Потащился перевозить дракона из Дании. Без разрешения. Просто… взял и увез. Как почтовую сову. Ты понимаешь, мам? Это не просто риск. Это незаконно. Самая настоящая контрабанда. А он еще ухмыляется, как будто на ярмарке выиграл плюшевого медведя. Маленькое хобби, говорит он…              — Хобби, — сдержанно хихикнула женщина. — Ну, если это «маленькое хобби», то я — королева Англии. Серьезно, ты ведь знала, с кем связываешься. Драконы, жара, ожоги и полное пренебрежение к законам. Прямо твой типаж.              Девушка закатила глаза.              — Спасибо за поддержку. Мне прямо легче стало.              — Я поддерживаю тебя, зайка, — мягко сказала мать, подойдя и приобняв за плечи. — Просто иногда ты выглядишь так, будто на тебя обрушился весь груз мира. А может, все немного проще. Ну, подумаешь, увез одного нелегального дракона. Главное — вернется целый. А не вернется, так мы с тобой поедем и оторвем ему уши, ладно?              Карина хмыкнула, прислонившись к ней плечом.              — Ладно. Но если он снова привезет в дом обугленную куртку, сожгу ее прямо на нем.              — Только не на ковре, — усмехнулась Джордана, и они обе рассмеялись, впервые за день по-настоящему легко и свободно.              Одна из коробок, пыльная и обмотанная старым серым скотчем, оказалась легче остальных. Карина подхватила ее без особого интереса, но, сняв крышку, застыла на месте. Внутри — целая куча непонятных, перекошенных, криво вырезанных и безумно ярких детских поделок: открытки из картона с облупившимися блестками, фигурки из пластилина с подозрительно оторванными конечностями, мятая аппликация с солнцем, больше похожим на жареное яйцо, и непонятными каракулями, где фиолетовая лошадь паслась рядом с зеленым домом и тучей в виде совы. Где-то была сама Карина с короной и жезлом, рядом — «мама», нарисованная с руками-палочками, но с ярко-красным сердцем посередине. Подписи внизу: «Мама мая каралева» или «С раждиством!» — с ошибками, крупно, с нажимом, как пишут дети, уверенные в важности каждого слова.              Шатенка уставилась в коробку, как будто это был ящик Пандоры, из которого вот-вот вылетят неловкие воспоминания.              — Мам… ты все это хранила? — она медленно подняла одну из открыток: «С днем мамы! Я тя лублу!» — буквы были наполовину написаны наоборот, а сердечко, приклеенное в центр, отваливалось на уголке.              — Конечно, хранила, — отозвалась Джордана, не поднимая головы от соседней стопки газет. — А ты что думала, я выкидываю твои признания в любви?              — Но они же… заче-е-ем, — Карина уже достала следующий «шедевр»: гипсовая кошка без ушей и с глазами разного размера. — Это просто позор. Еще и этой краской из пальчиков!              — Это персидская кошка, ты мне так тогда заявила, — мать усмехнулась и наконец посмотрела в сторону коробки. — Кстати, она у меня на тумбочке простояла лет десять, пока не упала во время уборки. Я ее потом склеила. Смотри — вот шов.              Карина, прищурившись, и правда заметила аккуратную линию на боку гипсового зверя. Ее губы дрогнули.              Под папкой оказался целый ворох открыток. Кривые, вырезанные вручную, со складками и отпечатками детских пальцев. Где-то приклеены высохшие пайетки, где-то — засохший лепесток. Одна — из цветного картона, в форме сердца, неровно согнутая и украшенная пожеланием (девушка так и не смогла разобрать, что же такого в ней пожелала).              Дальше — коробочка поменьше, с наклейкой «садик» сбоку. Внутри — пластилиновые фигурки: пингвин, у которого один глаз соскользнул на щеку, странного вида заяц, больше похожий на шар с ушами, дом с кривой крышей. Среди них — ракушка, раскрашенная серебряной краской, с надписью на обратной стороне: «Для мамы с преочень соленого моря».              На дне коробки — старый дневник в мягкой тканевой обложке. Карина взяла его с замиранием сердца: в нем были ее первые попытки вести записи. «Сегодня шел снег. Я ела мандарины. У нас сломался кран. Мама смеялась.» Страницы были исписаны крупным почерком, временами с кляксами чернил. Где-то на полях — наклейки, обрывки конфетных фантиков, засушенный лепесток розы, видимо, из дедушкиного сада.              В отдельном конверте лежало несколько фотографий, обычных, совершенно не магических. На одной — Карина в детсадовском костюме лисички, мордочка сбилась, но улыбка — до ушей. На другой она и Джордана на пляже: Карина в солнцезащитных очках, слишком больших для нее, держит в руках ведерко с мокрым песком. И еще много того, на что смотреть было одновременно грустно и безумно стыдно.              — Зачем было все это хранить?              Джордана вздохнула и просто пожала плечами.              — Потому что это память, Карина. Потому что я помню, как ты приносила эти открытки, гордая до дрожи. Как раскрашивала их до трех ночи, — она посмотрела на дочку и улыбнулась. — Как я могла это выбросить?              Карина прикусила губу, слабо улыбаясь. Казалось, что-то дрогнуло внутри. Как будто она заглянула в окно, ведущее в почти забытую часть себя. Ту, где еще не было ни спешки, ни тревог, ни беспокойных мыслей по ночам. Только клей с блестками, краска на щеках и безусловная детская любовь.              Она осторожно достала рисунок, где они с мамой держались за руки — обе фигурки состояли из кругов и палочек, но над ними сияло небо, а над головами висели звезды.              — Я, наверное, втайне хотела быть астрономом, — хмыкнула она, разглядывая рисунок. — Или богом, — Карина впервые за день по-настоящему рассмеялась. Потом положила рисунок обратно в коробку — аккуратно, почти бережно — и повернулась к Джордане.              — Спасибо, что ты все это оставила.              — Я не могла иначе. Когда-нибудь ты и сама поймешь.              

***

             Февраль выдался на редкость холодным, но в доме у Билла и Флер было по-настоящему тепло — не от камина, не от заклинаний, а от живого, искреннего семейного уюта. Воздух в коттедже был наполнен запахами яблочного пирога, свежеиспеченного хлеба и каких-то цветочных духов, которые, казалось, неизменно сопровождали Флер.              Семейство Уизли собралось почти в полном составе — в гостиной яблоку было негде упасть. Молли сидела в мягком кресле у окна, прижимая к себе крошечный сверток. Она утирала слезы уголком вязаной салфетки, бормоча что-то вроде:       — Такая крошечная… такая прекрасная… как же быстро летит время…              Рядом с ней Артур приобнял жену за плечи, его голос был мягким, как шерстяной шарф:              — Ну-ну, Молли… ты же сама говорила, что еще одна внучка — это счастье, а не повод рыдать как в последний раз.              Билл буквально светился, словно кто-то вшил в него светлячков — глаза сияли, улыбка не сходила с лица, движения были резкими от переизбытка энергии. Он то что-то шептал Флер, то с жаром делился деталями родов.              — …а потом — хлоп! — и она уже у нас, — голос Билла был полон гордости и недоверия к случившемуся.              Тем временем Джордж, сидящий в углу с чашкой чая, тихо перегнулся к Чарли и проговорил с усмешкой:              — Доминик звучит как имя капитана школьной команды по квиддичу. Ты уверен, что это девочка, Билл?              — Это французское имя! — бросил Билл с притворной строгостью, поджав губы.              — Все равно она будет гонять за мяч лучше половины нашей родни, — ухмыльнулся Джордж, не теряя боевого духа.              Когда новоиспеченную малышку наконец передали ему в руки, та издала недовольный писк.              — Ну все, — с серьезным видом заявил парень. — Она все слышала и меня сразу невзлюбила. Похоже, придется подкупать конфетами.              Расположившаяся на диване Карина лишь усмехнулась и, обняв крепче устроившуюся у нее на коленях Виктуар, протянула девочке печенье с клюквой. Та взяла угощение с деловитым видом, но не сразу начала есть — нахмурилась, глядя на оживленную суету у колыбели. Бровки домиком, губы поджаты, взгляд возмущенный до невозможности.              — Моя мама, — вдруг буркнула она, ткнув пальцем в сторону Флер.              Карина чуть не рассмеялась — так серьезно и с обидой это прозвучало. Она осторожно поцеловала девочку в лобик.              — Ну конечно, твоя. Никто у тебя ее не заберет. Просто теперь вас будет двое, представляешь? Целых две принцессы.              — Нет! Я! — Виктуар уперлась кулачками в грудь Карины и вскинула голову. — Только я!              Шатенка кивнула с самым серьезным видом, с трудом удерживая улыбку.              — Хорошо-хорошо. Только ты. А малышке, так и быть, корону пластмассовую выдадим, чтобы не скучала.              — Не надо! — все так же возмущенно буркнула девочка и уткнулась лицом в плечо Карины, при этом не забывая на ощупь затолкать печенье в рот, будто защищаясь от несправедливого мира.              У колыбели толпились все: Молли утирала слезы умиления, Артур поправлял очки, наклоняясь к внучке, а Билл сиял с видом самого счастливого волшебника в мире. Даже Джордж на время отложил шутки и присел рядом, с каким-то неожиданно мягким выражением лица. Правда, долго он не выдержал.              — Ну честно, Доминик? — прошептал он, склонившись к Биллу. — Признайся, ты просто хотел сына?              — Это французское имя, и оно прекрасно, — отрезал Билл, сверкнув глазами, но в голосе его звучала слишком явная гордость, чтобы воспринимать его насупленность всерьез.              Семейство все еще восторженно переговаривалось, но малышку Виктуар не интересовали эти взрослые дела. Она — маленький уязвленный монарх — откровенно скучала по временам, когда была центром всеобщего внимания, и теперь прижималась к Карине с подозрительной решимостью.              Чарли, с кружкой чая в руке, подошел к дивану. Девочка все еще сидела, прижавшись к «тете», и косилась в сторону колыбели как на нечто подозрительное.              Карина хихикнула, взглянув на парня.              — У нас тут кризис старшинства. Власть пошатнулась.              — Знаешь, — протянул Чарли, усаживаясь рядом на диван и устроив чашку с остатками чая на подлокотник. — Я ее понимаю. Сам был не лучше. Наверное, даже хуже.              Карина склонила голову, обнимая девочку одной рукой.              — И насколько хуже?              — Ну, про Перси я почти ничего не помню. Я тогда совсем мелкий был, едва научился более-менее разборчиво говорить, а тут мама с папой приносят какое-то визгливое чудище и называют его «твоим братом». Слово «брат» я уже более-менее понимал, а вот почему оно лежит на руках у мамы, а не я — вот тут уже были вопросы.              — И что ты делал?              — Устроил сцену. Прямо посреди гостиной. Упал на пол и завыл, отказываясь вставать, пока меня не унесли наверх. Говорят, я потом еще полдня в шкафу сидел, обиженный.              Карина прыснула со смеху, глядя на серьезное лицо Виктуар, которая и сама вроде прислушивалась — хоть и делала вид, что занята печеньем.              — А вот с близнецами… — Чарли покачал головой с усмешкой. — Там все было весело. Ну, не для родителей, конечно.              — Что, опять истерика?              — Нет, наоборот. Я почему-то решил, что это… питомцы. Не братья, а зверушки. Ходил и всем так их представлял. «Это мои совы, Дред и Фордж». Мама чуть с ума не сошла, когда я пытался запихнуть их двоих в клетку.              Карина уже откровенно хохотала, и даже Виктуар, заразившись общим весельем, начала весело подпрыгивать у нее на коленях, размахивая руками.              — Вот-вот, — усмехнулся Чарли, потрепав ее по голове. — С тех пор мама до сих пор вздрагивает, если кто-то говорит про птиц в доме.              — То есть ты хочешь сказать, — Карина вытерла уголки глаз. — Что Виктуар еще очень даже прилично себя ведет, учитывая, что ни в кого ничего не швыряет и никого не называет совой?              — Я бы сказал — золотой ребенок, — хмыкнул Чарли. — Вот подрастет, тогда и начнется. Так что подкармливай лучше ее печеньем, пока все спокойно.              

***

             Конец марта выдался особенно тихим — в воздухе уже пахло весной, но вечерние ветра еще не отпускали зиму до конца. На улице моросил мелкий дождь, по подоконнику размеренно стучали капли, а в доме было тепло и пахло жасминовым чаем. Карина устроилась на кровати, закутав ноги в теплый плед, а Чарли сидел рядом, раскинувшись в своем привычном расслабленном полулежачем виде, с чашкой чая в руке.              — Кстати, — небрежно бросил он, будто говорил о погоде. — У меня будет пара свободных недель. С начала апреля.              Карина обернулась к нему, медленно отрываясь от книги, которую она уже давно не читала, а просто держала ради приличия.              — Чарли Уизли и отпуск — в одном предложении? Мир точно не рушится?              — Мини-отпуск, — уточнил Чарли с легкой ухмылкой. — Просто один парень берет мой участок, пока сам восстанавливается после… ну, он об этом не хотел рассказывать, но там явно были когти. Много когтей.              — Не может быть, — прошептала она с ноткой недоверия. — Ты же… ты же не умеешь отдыхать.              — Прекрасно умею. Просто редко дают шанс продемонстрировать это публике, — он подмигнул и сделал глоток. — Ну, будем считать, что теперь у тебя будет возможность в этом убедиться.              Карина, по правде говоря, действительно обрадовалась. Слишком часто она провожала его на работу с тревогой в сердце, и слишком часто старалась не показывать этого. Ее волновало все — начиная от его усталости и заканчивая тем, чего он не рассказывал. А он, конечно же, не рассказывал ничего особенно страшного. Что мог бы — приукрасил, что не мог — замолчал. Но Карина знала. Чувствовала. И потому радовалась любому дню, когда он был рядом и цел.              — Слушай… — вдруг начал Уизли, подперев подбородок рукой. — А помнишь, как мы добирались до свадьбы Билла?              Карина вскинула голову.              — На машине через пол Европы?              — Ага, — он усмехнулся, на мгновение задумался, потом резко выпрямился. — А давай сделаем это снова.              — Что? — девушка нахмурилась, не сразу поняв сути предложения.              — Ну, мини-тур. Поехать куда-то. Просто ты и я, без работы, без магии вообще, если получится. Как тогда. Машина, пара рюкзаков, спонтанные остановки, случайные кафе с невнятным меню.              Карина уставилась на него, будто он предложил прыгнуть с метлы без заклинания замедления падения.              — Ты… серьезно?              — Абсолютно. У меня же отпуск. Ты всегда говоришь, что хочешь куда-то вырваться — так вот, шанс, хоть сейчас. Захочешь — в Рим. Или в Хорватию. Или вообще поехать вдоль побережья без карты.              Шатенка хихикнула, закатив глаза.              — И где мы будем ночевать? На обочине или где-то в поле?              — Или в гостинице, если повезет. А может, и в сарае, если заблудимся. Ну, разве не в этом суть?              Она прижалась лбом к его плечу, все еще посмеиваясь.              — Ты безумен.              — Возможно, — с улыбкой согласился он. — Но тебе ведь это все равно нравится.              — …и в этом, пожалуй, моя самая большая ошибка, — пробормотала она, улыбаясь. — Ладно. Поехали. Только я планирую хотя бы базовый маршрут.              — Планы для трусов, — фыркнув, заявил Чарли, потянувшись за чайником. — Но пусть будет базовый маршрут, раз тебе так будет спокойнее.              — Вот и договорились, — кивнула девушка, устраиваясь поудобнее. — Но если мы вдруг окажемся посреди заброшенного поля, знай — я брошу тебя на обочине.              — Только если меня раньше не съедят жуки-мутанты.              

***

             Подготовка к поездке превратилась в тихое, почти медитативное занятие, растянутое на несколько вечеров. На столе распласталась большая карта Европы, испещренная карандашными линиями, заметками на стикерах и кружочками пунктов остановок. Кофейные чашки сменяли друг друга, пока в голове формировался четкий маршрут, почти паломничество — от уютного Бухареста к бескрайним берегам Атлантики.              Первым пунктом значился Будапешт — город купален, мостов и вечернего золотистого света. Планировалось остановиться там на пару ночей, а затем дорога вела в Прагу — город башен и булыжных мостовых, чье очарование не тускнело даже сквозь туристическую суету. Однодневная остановка, чтобы неспешно пройтись по Старому городу, послушать уличных музыкантов на Карловом мосту и заглянуть в маленькую пекарню, где пахло ванилью и корицей.              Из Чехии маршрут уходил в Германию. Южный путь, мимо Дрездена, в сторону Мюнхена и альпийских озер. Карина настаивала на короткой остановке у подножия замка Нойшванштайн — словно вырезанного из сказки и врезавшегося в память по детским книгам. Мягкий горный воздух, холодные утренние туманы и горделивое величие старинных стен должны были стать достойной паузой на пути.              — Этот замок как будто из сказки, — с мечтательной ноткой в голосе проговорила шатенка.              — То есть снова горы? — со вздохом спросил Чарли. — Ты любишь испытывать мои водительские способности.              Дальше Карина настояла на Брюгге, «как в том фильме», а Чарли заметил, что бельгийские вафли и пиво в любом случае сделают поездку стоящей. Пара дней среди каналов, крохотных домиков с цветами на подоконниках и старинных булочных, где пахло корицей и шоколадом.              Во Франции дорога шла через Лилль, далее — мимо долины Луары с ее замками, покрытыми дымкой, до самого Парижа. Вечерние прогулки по Сене, запах багетов, звон бокалов в уличных бистро — все это было не для галочки, а ради ощущения живого, настоящего момента.              Испания казалась им огромной — слишком много, чтобы охватить все. Они выбрали Барселону: архитектура Гауди, цветные рынки, улицы, где даже воздух пахнет морем и приправами. Обязательно вечер с паэльей и бокалом сангрии, где-нибудь на открытой террасе. И, наконец, последняя точка — Португалия, вдоль побережья через Валенсию и Лиссабон.              — А потом обратно через ту же половину Европы, да? — поддел Чарли.              — Неа, — улыбнулась девушка. — Обратно — как получится. Может, вообще захочу и останусь там.              — Это где, в Португалии?              — Ну а почему бы и нет? — пожала она плечами. — Если вдруг понравится.              Чарли посмотрел на нее, как будто впервые. А потом только кивнул.              — Ладно. Понадобится хороший термос, твои списки и моя воля к жизни.              — И запасное колесо, — добавила Карина.              — И твое упрямство, — ухмыльнулся он.              

***

             Путь начался ранним утром, когда Бухарест еще дремал в сизом рассветном свете. Мокрый асфальт блестел под покатыми лучами солнца, воздух был плотный и свежий, с налетом сырой земли и выхлопов, но даже это казалось почти поэтичным — потому что они ехали. Пара рюкзаков, термос с кофе, навигатор с намеченным маршрутом и, конечно, дорожный плейлист, где перемешались румынская народная музыка, британский рок, случайные французские шансонье и редкие паузы на разговоры.              Чарли вел не спеша, с характерной спокойной уверенностью. Карина, закутавшись в мягкий шарф, сидела рядом, время от времени листая карту, хотя навигатор давно все показывал. Им нравилось представлять, как раньше люди ездили по бумажным картам, без голосов из приборов и с обязательными ссорами о съездах и поворотах. Они смеялись над этим, вспоминали случайные поездки по Румынии — когда чуть не уехали в горы вместо побережья, потому что кто-то «свернул туда, где красиво».              Пейзажи менялись постепенно: поля, холмы, рассыпанные по сторонам деревни с черепичными крышами и уставшие коровы, лениво тянущиеся к кормушкам. Чем ближе к границе с Венгрией, тем чаще мелькали виноградники и вывески с непривычными словами, отчего Чарли каждый раз поддразнивал Карину: «Ты, конечно, переведи, ты же у нас тут умная».              На обочине где-то под Орадей они остановились на заправке, где пахло жареными пирожками и кофе, и, не удержавшись, взяли по пончику — тот был липким от сахара, но странно вкусным. Дальше путь лег прямо на запад, и уже к вечеру они пересекли границу и оказались в Венгрии.              Будапешт встретил их как старый знакомый, приглушенным светом улиц и легким морозцем. Мосты через Дунай, освещенные мягким золотом, отражались в темной воде, будто приглашая пройтись без спешки. Следующие два дня прошли неспешно: они успели посетить местный рынок, где Карина прикупила какие-то специи, «просто потому что хочу», и провели вечер в маленьком кафе, где меню было только на венгерском. Они тыкали пальцами вслепую — еда оказалась чудесной, особенно какой-то невероятно пряный гуляш, после которого Чарли еще полвечера жаловался на «вулкан во рту».              Путь в Чехию начался с плотного завтрака, еще одного кофе навынос и в путь — теперь на северо-запад. Дорога тянулась через равнины, переходя в холмы и порой забираясь в небольшие перевалы. Погода менялась: с ясного неба в серое молчание облаков, с каплями дождя, от которых стекло превращалось в рябь.              Где-то на середине пути они остановились в маленьком венгерском городке, название которого даже не запомнили — лишь уютную пекарню, где, казалось, пахло детством, и пыльную церковь с расписным фасадом. Они даже сделали пару совместных фотографий. Чарли, конечно, корчил рожи, а потом все же улыбнулся по-настоящему — тот снимок она сохранила отдельно.              Границу с Чехией они пересекли под вечер. Появились первые указатели на Прагу, дорога стала извилистей, воздух — прохладнее, будто напоминая: дальше — старинные улочки, башни и готика. Они заселились в первый попавшийся мотель на окраине — небольшой дом с облупившейся штукатуркой, резным деревянным козырьком над входом и тусклой вывеской, чуть мигающей в углу, как будто лампа в ней давно просилась на покой. Все выглядело достаточно прилично, чтобы не вызывать тревоги, и достаточно непритязательно, чтобы не чувствовать себя обязанными чему-либо. Девушка на ресепшене, с заплетенными в косу светлыми волосами, говорила по-английски с акцентом и выдала им ключи от комнаты с улыбкой, как будто знала — они не задержатся здесь надолго.              Комната оказалась простой: старомодная мебель из светлого дерева, с вытертыми ручками на ящиках, двуспальная кровать со скрипучим изголовьем, занавески с вышивкой по краю, прохладный пол из плитки, который под босыми ступнями отзывался вечерним холодом. В углу стоял маленький столик с облупленной лампой, и, к счастью, ванная была чистой — Карина даже с облегчением выдохнула.              — Все, что надо, — протянул Чарли, бросив рюкзак к стене. Он подошел к окну, потянул за штору и посмотрел наружу — вид открывался на какое-то внутреннее дворовое пространство, в котором стояли мусорные баки и росла облезлая ель.              Карина сбросила обувь, села на край кровати и потянулась, закатывая глаза от усталости.              — Мы будто только что пробежали марафон, — усмехнулась она. — А ведь это только начало.              Чарли согласно кивнул и плюхнулся рядом, откинув руки за голову. Они лежали в тишине, прислушиваясь к слабому жужжанию старого холодильника где-то за стенкой и еле уловимому скрипу труб в системе отопления. Уют в этом месте был странный, но теплый — не в вещах, а в ощущении, что рядом именно тот человек, с которым не страшно даже среди облупленных стен и скрипучих полов.              — Спать будем как убитые, — пробормотала девушка, прикрывая глаза. — Но сначала — душ. Я ощущаю себя как после отработки в теплицах.              — Иди, — усмехнулся Чарли, лениво перекатившись ближе. — Только не надейся, что я потом не отниму у тебя одеяло.              — Это война, Уизли, — пробормотала она сквозь зевок, поднимаясь с постели. — Попытайся — и спать будешь на полу.              Он тихо рассмеялся ей вслед и снова взглянул в окно. Ночь ложилась на город мягко, как покрывало, обещая спокойствие — пусть и временное, пусть и в чужом месте. Но именно таким путешествиям, казалось, и был смысл — в дороге, в остановках, в возможности оказаться вдали от привычного и чуть ближе друг к другу.              

***

             Прага встретила их холодным утренним воздухом, пропитанным запахом свежеиспеченного хлеба, мокрого камня и кофе. Город, будто вырезанный из старинной открытки, распахнулся перед ними своим узорчатым великолепием: мостовые, по которым ходили еще гуситы, острые шпили готических церквей, резные фасады домов в пастельных оттенках и витрины, полные стеклянных чудес.              Первым делом они отправились на Староместскую площадь. Карина, с камерой в руках, сияла как ребенок в магазине сладостей. Она то и дело останавливалась — то снять астрономические часы, то поймать отражение шпиля в луже, то подойти поближе к уличным музыкантам. Чарли, в отличие от нее, держался чуть в стороне — его взгляд больше ловил не архитектуру, а людей: как пожилая чешка поправляет платок, продавая что-то у ларька, как подросток уговаривает голубя сесть на руку ради фото, как туристы смотрят на город глазами тех, кто впервые влюбился.              На Карловом мосту они шли, не торопясь, пока на мостовой девушка вдруг не замерла, уставившись куда-то в сторону.              — Смотри, Чарли! — она дернула его за рукав и почти потащила к лавке с деревянными игрушками и марионетками. — Посмотри, какая прелесть!              Она уже держала в руках крошечную деревянную балерину, расписанную вручную, с ярко-синим платьем и миниатюрными пуантами.              — Для Виктуар, — объяснила шатенка, с восторгом глядя на свое приобретение. — А вот это… — она подняла другую игрушку, забавного скомороха с колокольчиками. — Это Доминик. Она еще слишком мала, но, думаю, вырастет и будет обожать его.              — Тебя нужно пускать в такие лавки только под присмотром, — усмехнулся Чарли, доставая кошелек. — Или на коротком поводке.              — Да ну тебя, — фыркнула Карина, но улыбнулась, когда он заплатил и забрал покупку. — Потом не говори, что я не умею делать подарки.              День прошел в бесконечном потоке улиц, чашек кофе в маленьких пекарнях, музейных залов и антикварных лавок, где они рассматривали вещи, словно фрагменты забытых историй. В одной из таких лавочек Карина нашла тонкую фарфоровую чашку с изображением пражского замка и купила ее себе — «для утреннего вдохновения».              Вечером они снова шли по мосту, теперь уже в теплых шарфах, укутавшись в куртки, уставшие, но довольные. Над городом зажглись огни, отражаясь в воде Влтавы.              — Не хочу уезжать, — призналась Карина тихо, прижавшись к нему плечом.              И правда, Прага казалась той самой остановкой в путешествии, которую не хочется проезжать наскоро. В ней было что-то магическое, не столько в шпилях и мостах, сколько в ощущении, что ты снова стал чуть проще, чуть счастливее. Как в далеком детстве.              

***

             Из Праги они выехали ранним утром. Город еще дремал под легкой пеленой тумана, кофейни только-только приоткрывали свои двери, и редкие прохожие в пальто торопливо перебегали мостовые, пряча лица от прохладного ветра. Машина мягко катилась по булыжникам, пока не выехала на шоссе, уводя их прочь от витиеватых улиц и готических шпилей.              За окнами проплывали аккуратные чешские деревушки, с черепичными крышами и вывешенным бельем на веревках во дворах. Карина с интересом разглядывала мелькающие указатели с названиями, в которых гласные тонули в бездне согласных, и тихо хихикала, если видела особенно «непроизносимые».              — Когда-нибудь, — вдруг сказала она. — Мы обязаны проехать по всем этим деревушкам. Я хочу знать, как живет мир вне туристических маршрутов.              — И написать об этом книгу? — спросил Чарли, бросая взгляд в боковое зеркало.              — Не исключено, — кивнула она с видом заговорщика.              На обочине, возле одной из таких деревушек, они сделали короткую остановку. Заправка — скромная, с крошечной кофейней, пахнущей корицей и яблоками. Владелица — пожилая женщина в вязаном жилете — говорила только по-чешски, но жестами охотно предлагала им пирожки и крепкий черный кофе.              — Я не уверена, чем это начинено, — протянула Карина, жуя пирожок с подозрительно оранжевой начинкой. — Но это вкусно. И горячо. И я еще жива, так что вполне безопасно.              — Местная рулетка, — усмехнулся Чарли, открывая бутылку воды.              Когда граница осталась позади, пейзажи постепенно начали меняться — поля становились шире, деревни — опрятнее и аккуратнее, как будто их причесывали каждое утро. Германия встретила их молчаливыми лесами, ровными магистралями и идеально вырезанными дорожными указателями. Асфальт был будто вылитый из графита — ни выбоины, ни трещинки.              — Вот где настоящая магия, — заметила Карина, глядя в окно. — Дороги, которые не заставляют страдать.              В середине дня они остановились в Нюрнберге на короткую прогулку и обед. Старый город с его резными деревянными домами, мощеными улочками и рынком, где витали запахи жареных колбасок и сладкого миндаля, поразил Карину. Она купила деревянную шкатулку с выжженным силуэтом замка и пару фигурок в национальных костюмах — одну для себя, другую, конечно же, для мамы.              Потом снова дорога. Закат окрасил небо в теплые медные тона, и машину заливало ровным золотым светом. Карина уже вовсю дремала, уткнувшись в шарф, а Чарли, молча ведя машину, улыбался — день был долгим, но каким-то особенно правильным, выверенным и ровным, как сама дорога под их колесами.              Вечером они добрались до Гейдельберга, где заранее был забронирован номер в уютном семейном пансионе на окраине города. Старенький дом с балконами, увитыми плющом, пах деревом, лавандой и старым мылом. В комнате было прохладно, кровать скрипела, но за окном открывался вид на холмы, и тишина была такой плотной, что в ней можно было утонуть.              — Если все дороги в мире будут такими, — прошептала шатенка, прижимаясь к его плечу. — Я готова ехать бесконечно.              

***

             Утро в Гейдельберге было ленивым, укутанным в мягкую серую дымку, словно город еще не определился, хочет ли просыпаться. Сквозь приоткрытое окно в комнату проникал запах влажной зелени и кофе, который, казалось, варили повсюду. Где-то за окном едва слышно щебетали птицы, и на заднем плане раздавался размеренный звон колоколов местной церкви — не громкий, скорее, успокаивающий.              Карина спала, свернувшись клубочком под одеялом, и не собиралась покидать свое уютное убежище. Чарли, уже проснувшийся и лежащий рядом, смотрел в потолок, перебирая в уме ближайший маршрут и, одновременно, не торопясь с началом дня.              — Только не говори, что ты собираешься вставать, — пробормотала Карина, не открывая глаз.              — Уже думал, что ты впала в спячку, как норка, — хмыкнул Чарли, убирая волосы с ее лба. — Ты же обещала кофе.              — Я обещала кофе? Ты выдумываешь. Ты мне должен кофе. За ночной храп, между прочим, — фыркнула она и наконец приоткрыла глаза, потянувшись.              Он не стал спорить. Вместо этого просто встал, накинул футболку и исчез в коридоре, возвращаясь минут через десять с двумя чашками ароматного кофе и булочками с маком.              Пока они завтракали, Карина вдруг сказала, поглядывая в окно.              — Я ведь уже бывала в Германии, знаешь? Лет… девять назад. Мерлин, как же давно это было… — покачала головой она. — Я тогда пару недель жила недалеко от Бремена, там есть маленькая магическая школа. Очень строгая, но интересная.              Чарли удивленно поднял брови.              — Правда? Никогда не рассказывала.              — Да там и рассказывать особо нечего. Здание — старый монастырь, окружен лесами, преподаватели — смесь строгих ведьм и людей, помешанных на дисциплине. Но библиотека была прекрасная. А еще… — она мечтательно усмехнулась. — Я тогда впервые попробовала настоящие немецкие пряники. Кажется, это было самое волшебное за все пребывание.              После завтрака они отправились на прогулку по Гейдельбергу — город словно сошел с открытки. Узкие улочки старого центра были вымощены булыжником, в окнах домов стояли глиняные горшки с цветами, а над крышами возвышался Гейдельбергский замок, будто вышитый на фоне пасмурного неба. Карина уверенно вела их через город, читая надписи и делая заказы в кафе за двоих. Чарли, признаться, чувствовал себя слегка потерянным.              — Ты сейчас сказала что-то очень милое и вежливое или пообещала отдать меня в рабство? — подозрительно спросил он, когда девушка разговаривала с официантом.              — Второе, разумеется, — усмехнулась она.              — Ну ладно. Главное, чтобы кофе оставили мне.              В одной из лавок с изделиями ручной работы Карина приобрела пару кукольных фигурок — одну с длинной косой и фартучком, вторую — в полосатом костюме с крошечной метлой в руке.              — Это для девочек, — пояснила она в ответ на удивленный взгляд.              — Ты их задаришь совсем, — фыркнул Чарли. — Такими темпами вся машина будет в сувенирах.              Путь из Гейдельберга в Бельгию прошел относительно спокойно. Они выехали в середине дня и двигались по шоссе, окруженному ярко-зелеными полями, которые то и дело сменялись лесами, аккуратными фермами и небольшими городками с черепичными крышами. Немецкая весна была свежей, пахнущей дождем и молодой травой, и дорога, казалось, дышала вместе с ними.              На одной из заправок вблизи Кельна они сделали остановку: Карина нашла киоск с открытками и марками, а Чарли наткнулся на автомат с горячим шоколадом — не самым вкусным, но явно греющим. В пути они обсуждали, что именно хотят посмотреть в Бельгии, хотя планов было немного — просто гулять, есть вафли и пробовать местные сорта шоколада.              Бельгия встретила их теплым, но хмурым вечером. За окном машины серело: небо наливалось тяжелым свинцом, а тонкий дождик, сначала ленивый, становился все увереннее, будто решал окончательно испортить остаток дня. Молодые люди ехали уже несколько часов, уставшие, слегка притихшие, в надежде скоро остановиться. Однако, как только они начали искать ночлег, их ждала первая неприятная неожиданность.              — И здесь тоже, — Карина выглянула из окна на вывеску и вздохнула.              — Не может быть, — Чарли нахмурился, свернув с очередного поворота к небольшому придорожному мотелю. — Сейчас же не разгар сезона.              — Какая-то ярмарка, может, или местный фестиваль? — предположила она, устало потирая глаза.              Мотель оказался тем же, что и остальные — на двери висела табличка «СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ», и на рецепции даже никто не сидел. Парень вернулся в машину, стряхивая с куртки дождь.              — Все. Это был последний. Либо мы продолжаем ехать в никуда, — он махнул рукой в сторону мокрой дороги, уходящей в сумрак. — Либо… импровизируем.              — То есть? — Карина приподняла бровь.              Он ответил однозначным взглядом на задние сиденья. Небольшой салон машины, конечно, не был пятизвездочным отелем, но у них хотя бы был плед, купленный в Чехии, пара подушек и приличный запас воды и закусок. Плюс — возможность наконец остановиться и не трястись в темноте.              Выбор был очевиден.              

***

             Ночь обещала быть не самой комфортной, но выбора попросту не оставалось. Машина стояла в стороне от трассы, под одним из массивных каштанов на краю маленькой деревушки. За окнами шелестел дождь, сбегая тонкими струйками по стеклу, вдалеке слабо мерцал фонарь. Внутри было темно, уютно и по-своему спокойно.              Устроиться вдвоем на заднем сидении оказалось задачей не из простых. Они опустили передние сиденья настолько, насколько позволял механизм, сдвинули их вперед и уложили назад пару автомобильных подушек на каких-то ящиках, что нашлись в багажнике. В общем и целом, получилось даже что-то похожее на кровать, местами, конечно, угловатую, но это уже были детали.              — Напоминает мне первую ночь под открытым небом в заповеднике, — сказал Чарли, сцепив руки под головой. — Только тогда рядом была болотистая долина, три чешуйчатых монстра и один напуганный стажер, который не умел толком колдовать.              — Бедный стажер, — улыбнулась Карина, укрываясь шерстяным пледом. — Сильно пострадал?              — Пах как болотная жаба недели две. К нему никто не садился за обедом. Даже я. А я, между прочим, ем рядом с драконами.              Они оба рассмеялись, и в этой темноте смех прозвучал особенно мягко, как будто сам воздух стал плотнее, ближе. Потом на какое-то время наступила тишина — уютная, с шорохом дождя и тиканьем старых часов на приборной панели.              — Представляешь, — заговорил парень после долгой паузы. — Где-нибудь в Англии сейчас дождь, сырость, мама наверняка печет пирог, Джордж спорит с отцом, кто кого обыграл в шахматы, Перси вещает о налогах на метлы…              — А мы? — прошептала Карина.              — А мы валяемся в машине на бельгийской окраине и спорим, чья нога чью зажала. Слушай, если у меня сейчас отнимется стопа, я буду обвинять тебя всю оставшуюся жизнь.              Она засмеялась, запрокинув голову на его плечо.              — Знаешь, в этом даже есть что-то романтичное. Вот честно. Не идеальное, зато самое настоящее путешествие.              — Ага. Со смятым позвоночником, судорогой в бедре и запахом шоколадных печений, пропитавшим весь салон. Мечта.              — Ты просто не умеешь радоваться простым вещам, — с деланной серьезностью заявила Карина.              — Если бы я не умел, я бы не был здесь с тобой.              Она замерла, уткнувшись лбом в его ключицу, а сердце будто забыло, как дышать. Тишина между ними на этот раз не была неловкой — скорее, хрупкой, какой-то щемящей. Она почти не шевелилась, боясь спугнуть это мгновение.              — Ты невыносим.              — Невыносимо обаятельный, — поправил он и добавил чуть тише, с хрипотцой. — Особенно в тесных пространствах.              Она стукнула его в плечо кулачком, но смех все равно вырвался наружу — легкий, рассыпчатый, словно дождь, стекающий по крыше.              Так, под бесконечное шуршание дождя и усталое посапывание двигателя, они постепенно погрузились в дрему. Ночь была далеко не удобной, но странным образом одной из самых запоминающихся.              

***

             Бельгия встретила их на удивление ясным утром, словно сама природа решила вознаградить за холодную ночь в машине. Туман неспешно рассеивался над гладкими дорогами, и под лучами раннего солнца мокрый асфальт отливал серебром. Машина неспешно катилась через приграничные поселки, окруженные зелеными полями и низкими каменными домами с крутыми черепичными крышами.              Города, что попадались на пути, были будто сошедшими со страниц иллюстрированной книги. Пестрые витрины, мощеные улочки, дух старой Европы, который никуда не делся даже в век технологий. Карина буквально сияла — ее глаза метались от фасадов зданий к лавкам с безделушками, от уличных кофеен к витринам, полным бельгийского шоколада, тончайших кружев, расписной керамики и магловских сувениров.              Она терялась в лавочках, подолгу перебирая серьги из стекла, миниатюрные музыкальные шкатулки, резные деревянные фигурки и крошечные баночки джема с яркими этикетками. Все казалось ей таким уютным, в карманах ее пальто шуршали чеки и фантики от шоколада, а в руках уже болтались два небольших пакета.              Чарли, впрочем, не мог скрыть ворчливого выражения лица. Он шел рядом, иногда подталкивая сумки ногой, время от времени переступая с ноги на ногу возле лавок, терпеливо ожидая. Его взгляд говорил все за него: зачем нам это? куда мы это повезем? зачем три открытки с брюссельским фонарем? Но, несмотря на все свое бурчание, он не раз улыбался уголками губ, наблюдая за ее воодушевлением, пусть и украдкой.              Они задержались в Бельгии чуть дольше, чем рассчитывали: пара остановок на кофе и вафли с клубничным сиропом, тихая прогулка вдоль каналов, и вот уже солнце клонилось к закату, а дороги становились все менее оживленными.              Путь до Франции прошел уже в полумраке, когда вечер растекался по небу густым фиолетом. Машина скользила по трассе сквозь равнины и перелески, редкие огоньки ферм мерцали вдалеке. Пересечение границы почти не запомнилось, разве что сменившимися дорожными знаками и чуть другим тембром радио. Франция встретила их теплым ветром, запахом прелых листьев и простором, который манил — вперед, вглубь страны, к следующей точке их путешествия.              

***

             Утро во Франции наступило мягко, словно кто-то укутал весь мир тонким кружевом света и тишины. За тонкими занавесками светлая прохлада нового дня плавно заливала комнату, заставляя деревянные панели пола и старинные рамы окон будто светиться изнутри. Стены были выкрашены в кремово-песочный цвет, с кое-где выцветшими цветочными обоями, а откуда-то сверху, с балки, свисала засушенная веточка жасмина, чей слабый аромат смешивался с запахом утренней выпечки, доносившимся с первого этажа. Пахло теплым хлебом, сливочным маслом, чем-то ванильным и чуть подгоревшим, но все равно уютным до безумия.              Комната, в которой они остановились, казалась почти сказочной, будто из прошлого — с покосившимся трюмо, старомодным комодом и кроватями, изголовья которых были вырезаны вручную. Эти кровати, разумеется, стояли по обе стороны комнаты — мадам Бланш, хозяйка мини-гостиницы, категорично заявила, что «такие вещи, как совместный сон до свадьбы, не поощряются в ее доме». Сыновья старушки смущенно переглянулись, но спорить с ней, очевидно, не решались.              Карина почти поперхнулась, когда услышала это вечером, но промолчала. Чарли же хмыкнул, но когда дверь за мадам Бланш захлопнулась, лишь пожал плечами. Разумеется, ночь они провели вместе, просто перетащив одеяло и подушки на одну кровать.              Сейчас же, ранним утром, Чарли лежал, уткнувшись лицом в подушку, и даже не думал просыпаться. Его рыжие волосы растрепались, одна рука свисала за край кровати, а вторая была подложена под голову. Он тихо посапывал, прерывисто, упрямо, точно пытаясь доказать, что никакой запах выпечки его не заманит.              Карина же давно проснулась. Она спрыгнула с кровати босиком, прошлась по холодному полу, распутывая узелок на своей косе, и выглянула на улицу. За окном тянулись виноградные лозы, а дальше — деревенская улица с домиками, похожими друг на друга, как страницы в старом альбоме. Где-то вдалеке лаяла собака. Все вокруг дышало покоем.              Девушка несколько раз пыталась разбудить Чарли — сначала тихо, потом игриво, потом почти уговаривая. Тот лишь фыркнул, перевернулся на бок и пробормотал что-то неразборчивое, из чего можно было распознать лишь что «ни за какие круассаны он не встанет», и вообще «день только начался».              — Чарли, мы во Франции, — прошептала она, в который раз наклонившись к нему, при этом едва не уронив локтем подушку. — Твоя, между прочим, была идея поехать куда-то.              В ответ он только подтянул одеяло выше, закрывая голову. Ни ласки, ни уговаривания, ни даже шепот о круассанах с шоколадом не сдвинули его с места.              Карина закатила глаза, но улыбнулась — устало, нежно. Честно говоря, она тоже не против была бы остаться здесь. В этой комнате, полной цветочного света, где часы тикали медленно, как в дедушкином доме, где не нужно было бежать, а можно было просто быть.              

***

             Оставив позади строгость и старомодные взгляды мадам Бланш, молодые люди словно выдохнули с облегчением, как только отошли от ее мини-гостиницы. День выдался ясным, воздух был мягким и теплым, пропитанный ароматами цветущих яблонь и мокрой земли — весна во Франции уже чувствовалась в каждом порыве ветра. Солнце отражалось в старинных черепичных крышах, а легкий ветер играл прядями волос Карины, пока они шли по узким улочкам деревушки, в которой остановились. Каменные фасады домов были обвиты плющом и розами, а ставни на окнах то и дело распахивались, выпуская в мир утренние звуки: звон посуды, гомон радиоприемников, щебет птиц.              Они завтракали на ходу, взяв в местной булочной два круассана с миндальной начинкой, от которых невозможно было оторваться. Карина смешно морщилась, когда сахарная пудра попадала ей на нос, а Чарли, конечно, не упускал возможности шутливо поддеть ее за это. Девушка внимала каждой вывеске на французском языке — некоторые слова она знала, другие угадывала по интонации. Ее радовало, как этот язык обволакивает городок — мягкий, текучий, певучий.              Они гуляли практически весь день, не торопясь. Обошли местный рынок, затерянный между старинными зданиями, где прилавки ломились от ароматных сыров, колбас и винограда в корзинах. После обеда, который они провели на террасе небольшого кафе, прижавшись к теплой каменной стене, молодые люди поднялись на холм за городом. Оттуда открывался вид на виноградники и пасторальные поля, раскинувшиеся внизу. Карина устроилась на траве, сняв туфли, позволяя коже соприкасаться с прохладной землей, а Чарли растянулся рядом, закинув руки за голову и прищурившись на солнце. Он казался здесь особенно спокойным, расслабленным, словно вся суета мира осталась далеко позади, под склонами холма.              К вечеру они вернулись уставшие, но довольные. Карина сидела на кровати, закутавшись в мягкий плед, подогнув ноги под себя. Волосы чуть растрепались от прогулки, щеки порозовели от вина, которое они-таки смогли незаметно протащить в рюкзаке. Чарли возился с радиоприемником на прикроватной тумбе — он пытался поймать хоть какую-то волну, но вместо музыки или новостей из динамика раз за разом вырывались фрагменты чужих разговоров, обрывки песен и много французского, из которого он не понимал ровным счетом ничего.              — Сдаюсь, — наконец бросил парень, поворачиваясь к Карине с тем выражением лица, которое она уже хорошо знала: когда он делал вид, что раздражен, хотя на самом деле был абсолютно доволен. — Видимо, вселенная против хоть какого-то фона.              — А мне и так нравится, — мягко сказала она, слегка улыбнувшись. — Садись уже.              Чарли рассмеялся и опустился рядом, мгновенно обняв ее за талию. Он был теплый, пах немного дорогим мылом и чем-то древесным. Сидели молча — просто слушали, как дом вокруг будто бы дышит, старые доски перекликаются с вечерним ветром. Потом он начал шептать ей всякие глупости: как мадам Бланш, наверное, сидит у себя на кухне, варит чай и водит пером по списку грехов, вспоминая, не дай бог, смеялись ли они слишком громко.              Карина фыркнула, уткнувшись носом в его плечо, а потом заерзала, когда он начал слишком вольно фантазировать насчет «грехов», которые они точно еще не успели совершить, но которые могли бы. Она толкнула его в бок, покраснев до корней волос, но Уизли только хмыкнул и прижался ближе.              — Перестань… — пробормотала девушка, пряча улыбку.              — Я просто рассуждаю теоретически, — хмыкнул он, совершенно невинным тоном. — С академической точки зрения. Наука, так сказать.              — Наука, — передразнила она, но голос у нее предательски дрогнул, потому что его пальцы уже лениво скользнули по ее запястью, поднимаясь по руке, оставляя на коже тепло, которое сложно было назвать научным.              В комнате стало особенно тихо, и только их дыхание, да тихое потрескивание лампы нарушали это спокойствие. Поцелуи были нежными, ленивыми, как все это путешествие — не спешащими, будто они знали: у них впереди еще столько таких вечеров. Карина чувствовала, как все ее тревоги, все страхи растворяются под его ладонями и в этих поцелуях.              Позже, уже почти засыпая, она лежала, уткнувшись лбом в его шею, укрытая пледом и его рукой, и тихо шептала:              — Если мадам Бланш узнает, нас отлучат от завтраков.              — Ничего страшного, — прошептал парень в ответ, чуть прижимаясь. — Я куплю тебе два круассана. С твоей любимой начинкой.              

***

             Путь в Испанию начался ранним, теплым утром. Дорога вилась среди пейзажей, постепенно меняющихся: холмистая французская зелень, поросшая светлым мхом и тонкими деревцами, превращалась в сухие, выжженные солнцем равнины с низкорослыми кустарниками и каменными ограждениями. Машина урчала ровно, а пыль, вздымающаяся за ними в дороге, оседала на заднем стекле легким золотистым налетом.              Первые километры в Испании встретили их теплым воздухом, ярким небом, словно нарисованным акварелью, и неожиданным спокойствием сельской глуши. Они сделали остановку в маленьком деревенском поселке — беленые дома, узкие улочки, собаки, лениво греющиеся у дверей, и запах оливкового масла, пряностей и моря, до которого оставалось рукой подать. Здесь Карина нашла крохотный рынок, где, разумеется, не смогла не купить пару мешочков с паприкой. Все, конечно, пихалось в рюкзак уже с трудом, но отказываться от такого она была не в силах.              Чем южнее они ехали, тем больше воздух нес в себе аромат соли, пыли и пряностей. Сквозь открытые окна врывался теплый ветер, и даже Чарли, уставший от вождения, заметно расслабился. В Барселоне они провели два насыщенных дня: гуляли по шумным улицам, терялись среди Готического квартала, забирались на холмы, откуда открывался вид на бесконечно синее Средиземное море. Карина, будто очарованная, то и дело фотографировала яркие мозаики, растения в глиняных горшках на балконах, пробуя десерты на каждом углу и с восторгом изучая витрины с местными безделушками. А однажды, к вечеру, они поднялись на смотровую площадку — над городом мерцал закат, окрашивая крыши в медно-розовый, и казалось, время замерло.              Дальше путь лежал через Валенсию и Севилью. В Валенсии их застал весенний фестиваль — фейерверки, музыка, огромные куклы из папье-маше, толпы людей и аромат апельсинов. Они остановились в простом, но милом хостеле, утопающем в цветущих цитрусовых деревьях. А уже в Севилье попали под короткий весенний дождь: воздух был теплым, влажным, а улицы блестели от воды, отражая огни фонарей и белые арки древних зданий. Город словно пел сам по себе: из окон домов доносилась гитара, а за поворотами кто-то то и дело ритмично стучал каблуками.              В Португалии воздух стал еще более влажным, соленым, напоенным запахами эвкалиптов и океана. В Лиссабоне, наконец, можно было дышать полной грудью и не думать о расписаниях. Они сняли комнату в старинном доме с видом на реку Тежу: узкие ступени вели к двери, с балкона свисали кашпо с цветами, а сами улицы были вымощены камнем, скользким от времени. Здесь все было другим: ритм, свет, язык. Люди на улицах были добродушны и неторопливы, а закаты — слишком красивы, чтобы описывать словами.              Они гуляли часами, пробуя местную кухню, шли вдоль причала, где стояли рыбацкие лодки, и поднимались к старому замку, откуда открывался вид на закатный Лиссабон. Однажды вечером, уже уставшие, они устроились на лестнице между домами, глядя, как зажигаются фонари, и весь город словно дышит с ними в унисон.