no doll

—Throw on your dress and put on your doll faces.

      Он любит это делать, пока крепчает чай. Испытывать на прочность фарфоровые губы, слизывать черничный блеск так, чтобы проявилась природная бледность. А потом совсем собственнически прижать к себе, давя на хрупкие запястья, чтобы расцвели красные цветы боли.       Он допивает чай, если его можно так назвать: без аромата, сахара, во рту только черника, затмевающая все наисладчайшие вкусы.       — На этом всё, — и уходит. У Юнги на лице рассыпается кармин. Подол платья поднят до бёдер, в его руках кукольные чашки, и если у них есть дно, то и у Юнги то же. Свой некий предел, а утреннее гуковское, чисто равнодушное, «всё как всегда, ничего необычнее обычного» сверлит в корсете костей несрастаемые дыры.       Ждёт. Каждое утро, день, вечер, а то и ночь, пока не явится, соскучившимся, нетрезвым и голодным, голод у всех свой. Гук просто набрасывается. На свою куклу, игрушку. Скоро стукнет немалые двадцать пять, всё никак не наиграется.       У Юнги свой гардероб, забитый до отвала платьями. А ещё различные бьюти новшества, но Юнги предпочитает чернику, Чонгук-и любит её, да?       Стойте, или он?       Юнги закрывают рот и не дают слов. Как актёру массовки. Он здесь и, правда, для красоты. Или чтобы скрасить одиночество?       Он живёт в подвале, нередко ждёт, когда начнутся морозы, и отпечатки пальцев Гука запомнят его.       В его доме пахнет сыростью, черникой и Гуком. Витиеватые плющи сковывают кладку из красного кирпича, Юнги любит это, нюхать, трогать, смотреть — это завораживает.

***

      Внезапно в их уютный дом красного кирпича врывается гость, званный, незваный. Гук его ждал, встречает белой улыбкой и распахнутыми ручищами. Потом целует. Так, как целует Юнги.       Юнги проводит ночь у кладки красного кирпича. От неё пахнет сыростью, черникой, но не Чонгук-и.       — Чонгук-и, — голос севший, измученный голодом и неуспокоенным плачем. Его платье разорванное, грязное, на щеках кармин, в глазах звёзды, а на губах расстояние до дна его чашки.       — Чонгук-и…       — Что? — Он садится рядом. Он слышал голос. — Юнги?       — Кто я?       Не отвечает. Хватит того, чтобы взглянуть в зеркало, обоим: избалованный ребёнок и сломанная кукла.