no doll

      Пока Чонгук-и заигрывает с миловидной пташкой, Юнги успевает наиграться в свои куклы.       «Чон Чонгук, а ты ещё не наигрался?»       Пламенно чувствует, как тот вскользь смотрит сначала на неё, а потом спускается ниже — глубокое декольте и узкая девичья талия любого привлечёт.       Юнги ловит каждый их вздох и вскрывает старые раны. Огнём вспыхивает шея, тонкая кожа собирает слои мурашек, он не может успокоиться, нервно облизывать в сотый раз губы, искусанные и обветренные. Красная роза растёт за чужими дверьми. Но не за юнгиными. Хватает того, чтобы услышать оглушающий скрип половиц под ногами пары — пребольшое сердце маленького Юнги разрывается от боли.       Огорчает большее — его любимый Чонгук-и знает, что его слышно: неповторимые стоны, грудное дыхание, тяжёлое и надрывистое, кричащие стоны и его красноречивое молчание.       — Если бы во мне была хоть капля того, что есть в них, ты подарил бы долю ласки? — Голос охрипший, словно впущенные в горло ветры зимы опомнились, что далеко не май.       Замирает, пока не понимает наиглупчайшую правду, путает её, верит так, словно и, правда, «сработает».       Купленная Чонгук-и помада липнет к мягким мальчишеским губах, тёплые уголки свежего белья скрыты за узким корсетом, фигура становится оформленее, округлые плечи опущены, фарфоровое тело растеряло не только силу, но и надежду.       Юнги засыпает под звуки стонущих половиц, ему снятся куклы, свободные, в отличие от него.       Просыпается от звуков хлопающих дверей, закрываемых изнутри. Лестницей спускается в подвал и замирает у самой двери, Чонгук-и уверен — Юнги не спит. Стройные ноги согнуты в коленях, кукле дико идут платья (кто бы сомневался?), на его прежде бледных губах вызывающе красная помада — Чонгук-и это не по душе, где его черничные привкусы.       Он подходит медленно, Юнги слышимо сглатывает. Чувствует, как его переворачивают на спину, прижимают к губам тонкие горячие пальцы, а потом с особым остервенением стерают яркую помаду, Юнги слышится рык.       Он открывает глаза, перед ним его родной Чонгук-и, вроде бы вот он, но душой не здесь. Старательно растёгивает пуговицы синего пышного платья.       Произносит совсем тихо:       — Зачем это?       Юнги молчит, его растрёпанные волосы липнут к подушке. Чонгук-и усмехается про себя.       — Неужели ревность?       Красноречивое молчание. Юнги вновь краснеет, сжимается, как может. Тёплые большие ладони сжимают тонкий корсет костей. В ключичные впадинки дышат широчайшей улыбкой, лижут плетённые паутины вен, Чонгук-и смеётся про себя, а потом выдаёт, будто всякий знал:       — Я не люблю её. Наидрожайшая фигура остановилась, словно что-то обдумывала. Уголки его обветренных губ задрожали.       — Всего лишь пользуюсь ею.       На губах замерло так и несказанное «что…», Юнги недоумённо уставился на его, когда-то человека. Пользоваться…       «Ты и мной пользуешься?»       Прижимается телом, прижимает Юнги, оставляя его с сотнями кошмаров.

***

      «Так вот, что за кукла в золотой клетке».