Viewfinder

      Питер отпускает его — удивительно, но отпускает — всего через три дня пыток. Возвратившись домой, первым делом Стайлз валится на кровать и желает уснуть непробудным сном. Он раскидывает ноги в стороны чисто рефлекторно, потому что ощущение будто между ягодиц ему засунули здоровенный такой металлический шест все никак не хочет уходить. Сводить ноги больно и неприятно — от этого хочется сдохнуть еще больше или, на крайняк, вырубиться где-то на сутки и обнаружить, что это всего лишь дурной сон.       Дурной сон, в котором Питер Хейл трахал его так унизительно и бескомпромиссно, как не трахал наверное ни одну из своих шлюх.       Он дрыхнет двое суток, изредка отрываясь на то, чтобы сходить в туалет, морщась от легкого жжения в уретре, и закрыть окна, чтобы яркий солнечный свет не бил по глазам.       А затем просыпается с четкой уверенностью, что ни хера — вот ни хера он не сдастся из-за этой подставы. Вот уж нет, чертов Хейл еще пожалеет. Одназначно. Стилински не из тех, кого можно заткнуть вот так, о нет — скорее наоборот. Теперь возникла новая цель — увидеть как этого ублюдка ведут в тюрьму на пожизненное в оранжевой робе и затем приложить все усилия, чтобы пустить там утку, будто бы холеный Питер Хейл на деле потрахивал невинных мальчиков на свободе.       На скорую руку залив растворимый кофе кипятком, он вдруг вспоминает, что там, в своем «нерушимом» укрытии, оставил цифровую камеру и бейсболку. «Шапку-невидимку», как ее называл Скотти, потому что именно для маскировки она использовалась. Стайлз совсем не уверен, что это все так и осталось там, а не ушло очень жадными и быстрыми ножками в ближайший ломбард или помойку (за бейсболку в ломбарде много не выручишь), но попытка-не пытка и, в конце-концов, не может же он прятаться тут вечно. От дискомфорта между ног остались лишь чуть ощутимое жжение, но это ничего — это не страшно и, если думать о делах, то почти и не чувствуется. Стайлз не хочет и думать о том, что на третий день, ближе к полуночи, ему в голову пришла мысль, что он готов отдаваться Питеру сам, добровольно, без таблеток и странных вонючих порошков — просто потому что тот прикасался к нему, смотрел на него, хотел его иначе чем другие, по настоящему. Как будто он его собственность.       И это вызывало чертовски странную смесь слепого восхищения и отчаянного бунта, рвущегося наружу. Бунта, который без сомнения был бы тут же подавлен.       По пути на пристань, Стилински ловит себя на том, что его передергивает каждый раз, когда в поле зрения возникает мужик в костюме и начинает колотится сердце, стоит кому-то из прохожих случайно задеть его собой. «Ни хрена, нет. Он не сломает меня, этот сукин сын не… ПТСР. Точно, ничего, я разберусь. С хера ли? Он же…я не…он меня не порвал, не…просто забыть об этом и вспомнить только потом, когда увижу его в зале суда, а у прокурора будут мои фото в доказательствах. Да-да. Именно так. Держи себя в гребанных руках, Стайлз. Сейчас же, возьми себя в руки, мать твою!» — Стайлз замечает козырек бейсболки, закинутой за бетонные блоки возле баков с мусором, а вот возле места, где он спрятал камеру, крутится какой-то мужик. Стайлз щурит взгляд и без труда узнает лицо мистера Юкимуры.       — Эй! — окликает он его, а затем все вдруг становится на свои места.       Никто не знал, куда он рванет наночь глядя с дорогущей профессиональной камерой, которую он оставил в офисе и за которой он заезжал прежде, чем добраться до причала.       Никто, кроме мистера Юкимуры, который задержался на работе допоздна и затем.       «Куда тебя несет, засранец? Ты ведь вкурсе, что эта цацка стоит восемьсот баксов, м? Может не стоит волочить ее просто так?» Короткая недоумевающая усмешка.       « Я…сегодня этот чертов гад мне попадется. Он поплатится за расквашенную морду и за мизинец. Вывихнутый. Хотя по факту это сделали его упыри, но блять они ж его подопечные, значит…»       «Стилински, брось это. Брось, пока не поздно»       «Я осторожно, мистер Ю. Вы меня знаете»       «Потому и предупреждаю»       — Стайлз? Ты? — на лице шефа расплывается удивление, перемешанное с паникой.       И не надо слышать его сердце, достаточно просто заметить как он невольно отступает на шаг назад, как бегают его глазки и как дернулся кадык, едва он увидел мальчишку. Стайлз смотрит на него несколько секунд, пытаясь понять, как себя вести дальше, а затем думает, что мистер Юкимура не виноват — у него ведь тоже есть семья, жена, прекрасная дочка Кира. Любой на его месте не колеблясь поступил так же — Стилински не был уверен, что смог бы идти к цели, если бы Хейл, к примеру, сказал бы, что прикончит его отца. Но Хейл не сказал. А мистер Юкимура не настолько видимо хорош для этого извращенца- ему ж молоденьких подавай.       — Все в порядке, мистер Ю.— Стайлз неловко потирает волосы на затылке, чуть путается в них пальцами, затем бросает взгляд на залив, где ходят туда-сюда грузовые баржи или как их там называют, а потом снова смотрит в глаза Юкимуре, горько усмехаясь: — Я понимаю, я…никому не скажу. У вас же не было вы…       Стайлз на долю секунды отводит глаза от лица начальника, а когда снова их поднимает, то удивленно встречается взглядом с дулом пистолета. Удивленно, потому что мистер Юкимура тот еще пацифист, а еще мистер Юкимура был тем, кто пробил ему грант на обучение, помог с квартирой и угощал мятным мороженным иногда по выходным.       — Прости, Стайлз. Я же просил тебя…просил не лезть. Мне очень жаль.       — Мне тоже…— произносит шепотом Стайлз и думает о том, что надо было забить на камеру и зайти в пиццерию на Чэнел-стрит, откуда так вкусно пахло жаренным беконом и приправами. Восемьсот баксов не такая уж и большая потеря по сравнению с жизнью.       Юкимура смотрит ему прямо в глаза и Стайлз понимает, что курок уже спущен, что он слышит выстрел, почти взрывающий слуховые перепонки и затем падает на испещренный трещинами и разъемами бетон. Впрочем, он не чувствует боли, которая должна быть, когда твою башку прошивает пуля такого калибра, не чувствует «всей жизни перед глазами», не чувствует ничего кроме жгучего зуда на стесанной щеке, скуле и надбровной дуге.       А мистер Юкимура, подобно его отражению в замедленной съемке, оступается и падает на землю. Оседает, удивленно уставившись на Хейла, сжимая вспоротое горло обеими ладонями, словно надеясь удержать целостность тканей этим нелепым движением.       Питер оборачивается, расслаблено вытирает носовым платком окровавленные ладони, тщательно протирая между пальцев, чуть морщится, сминая его и запихивая в карман, а только после этого приближается к щенку. Тот пахнет мерзко — гнилой водой и затхлыми подвалами. Так пахнет опустошенность.       Он приседает возле него на корточки, хмурит лоб, чуть склоняет голову на бок, рассматривая лицо Стилински, после чего подхватывает его под локоть и поднимает на ноги, как пушинку.       —Жить будешь, — роняет он после того, как усаживает его на выпирающую поверхность сваи на пирсе, в паре десятков метров от места происшествия.       Он обходит его стороной и становится рядом глядя на море, в то же время доставая пачку сигарет. Волны плещутся подозрительно медленно, будто поглаживая цвелые камни берега, в которых то и дело запутываются водоросли. Стайлз смотрит на них не мигая, ловит взглядом блики солнечных зайчиков, перепрыгивающие с одного гребешка ленивой волны на другой.       — Просто…я знал его. Знал…так давно. И представить не мог, что… — Стилински смаргивает слезы с глаз и постепенно начинает оживать, опустив взгляд сначала на собственные потертые кеды с капелькой крови на сером носке, а затем снова уставившись на горизонт, — Даже представить не мог, Господи. Он направил на меня пушку.       — Но ты жив.       — Потому что ты вспорол ему горло! — нервно хихикает Стайлз, парируя сказанное слишком резко, — Как, кстати? Ножом? Я не вижу ножа.       — Когтями, — пожимает плечами Хейл, как будто ни в чем не бывало и Стайлз коротко смеется: «Ну да, когтями, как же». — Он пытался тебя убить.       — А ты-то хули приперся, чувак? Следил за мной, что ли, а? Джеймс Бонд хренов.       Хейл криво усмехается, и, не меняя положение тела, чуть поворачивает голову в его сторону:       — Почти, только я лучше.Ты не рад, что перспектива лежать в морге тебя миновала?       — Тебе-то что…— бурчит Стайлз не особо сердито, потому что в конце-концов, не сейчас. Сейчас он слишком устал.       — Видишь ли, я терпеть не могу, когда кто-то нарушает мои правила…       — Привыкай.       —…или покушаются на мою собственность.       —Да иди к дьяволу! Я тебе не принадлежу! НИКОГДА! — рычит Стайлз, взвиваясь будто пламя от брошенной в бензин спички и только после этого замечает насмешливый взгляд Питера мать его Хейла.       — Тебе стоит обработать раны, Стайлз, — Питер совершенно невозмутим от тирады мальчишки, потому что тот зол, расстроен, растерян и убит (при чем, почти буквально), а вот царапины действительно стоило обработать.       Тоска мальчишки такая сквозная, как лезвие катаны в один миг прошедшая насквозь где-то на уровне восьмого ребра и Питер невольно кладет ладонь на волосы Стилински, небрежно поглаживая их, взъерошивая пальцами, наслаждаясь их мягкостью и шелковистостью.       —Думаешь ты лучше, а? Ты тоже используешь людей, ты использовал меня, Хейл! ПОДРОСТКА по сути дела и ни хуя не остановился!       Питер убирает руку с почти незаметным сожалением, лишь немного сжимая прядки на конце, специально дергая, вспоминая, как мальчишка откидывал голову, прогибаясь ему навстречу в прошлый раз. Интересно, сколько следов все еще прячется под его одеждой? Наверняка веревки на локтях стерли кожу и наверняка остались те глубокие царапины на пояснице.       — А убийство человека, а? Думаешь так поступают хорошие люди? — Стайлз вспоминает о состояниях аффекта и попытках защитится и тут же исправляется: — Может и делают, но не так хладнокровно, не так…вот так, как...       —А я никогда и не говорил, что хороший. Как и не говорил, что плохой.       Питеру вдруг приходит в голову, что нужно бы убрать улики после того, как найдут тело Юкимуры и, может быть, позаботиться о его дочери. Место в Гарварде обеспечило бы ей хорошее образование и наверняка обеспечит ее развитие карьеры....где-нибудь не в Нью-Йорке, а, скажем в Вашингтоне. Если очень постараться. Он думает о том, что выполнил свою задачу на сегодня относительно этого мелкого отброса и что настало время посетить выставку ретро-автомобилей, которую организовывает Веласкес со всем своим семейством — благородных не стоит обделять своим вниманием, а то вдруг зазнаются.       — Я еще не закончил, Хейл! — рычит щенок срываясь с места, но не рискуя доганять Питера, а тот лишь немного замедляется, — Ты пожалеешь! Я…я от тебя не отьебусь, слышишь?       — Ты мне нравишься, Стайлз, — произносит Питер с мягкой полулыбкой спустя несколько секунд тишины, а затем добавляет, чуть повернув в его сторону голову, —Может быть, я и не прочь оказаться в фокусе твоего объектива еще раз. Или не раз. Может быть, я и не прочь, чтобы ты таскался за мной след в след, как дворовая шавка за хозяином.       Стилински отступает на короткий микро-шажок, потому что на его щеках вспыхивает жар стыда, замешанный на злости и вылепленный из отчаяния. Он молчит, стиснув зубы, потому что не знает, что еще сказать, потому что этот словесный бой он проигрывает с самым позорным результатом и лучше остановить партию сейчас, чем проиграть без шанса на реванш. Хейл уходит не спеша, удерживая руки в карманах брюк, а его светлый свитер из кашемира так правильно смотрится на этом пирсе — как на картинке. Он игриво подкидывает ногой банку от пива, играется ею несколько шагов, пиная поочередно то одной ногой то второй, а затем прогулочным шагом скрывается за огромным контейнером на подъемке.       Как будто и не он вовсе убил человека несколько минут назад.