Viewfinder

      Щенок приходит с небольшим запозданием — достаточно, чтобы Питер почти убедился, что мальчишка настолько же умен, насколько и отчаян. Нет, ну правда, лишь отчаяние способно вынудить молодого человека соскочить с крыши, не глядя вниз, лишь бы не попасться в руки мафии. «Мафия» — кривится мысленно Хейл, — «Какое слово…дурацкое. Похоже на маффин. К слову об этом, не забыть заказать столик в Ля Роше». Он ступает совершенно раскованно на пустой пирс, чувствуя почти что возбуждение от осознания того, что мальчишка смотрит на него, не отрывая глаз, жадно, насторожено — объектив у него довольно хороший, так что и приближение тоже прекрасное. Словно бы он смотрит ему прямо в лицо. Стайлз был похож на дикого кота в своем просто-таки поразительно упрямом стремлении вырваться — даже не выжить, а вырваться. Это подобно перчатке брошенной недальновидным соперником прямо в лицо и не принять вызов просто невозможно. Да и хочется.       Питер не вынимает руки из карманов, осматривается по сторонам, делая вид, что ждет партнера. Он почти слышит, как мальчишка обзывает его идиотом (ну, а правда: каков глупец — выйти на самый освещенный участок пирса, прямо под столб с фонарем, бери да щелкай) и усмехается, на мгновение опустив взгляд так, будто бы его укорили вслух, а затем безошибочно поворачивает голову туда, где засел Стилински и смотрит прямо в его глаза через призму объектива.       Стайлз не знает, что учуять его превосходный медово-жасминовый запах с ноткой лимонного мыла было проще простого, особенно здесь, где ветру есть где разгуляться. Его аромат Волк почувствовал сразу, едва тот ступил на причал, а Итан тенью выскользнул за ним следом — это выглядело непередаваемо странно: хрупкий мальчишка и огромная тень оборотня на его фоне. Все, что оставалось Питеру — просто отвлечь его внимание, заставить сосредоточиться на единственной цели.       И Стайлз охотно на это ведется, упорно отбрасывая все тревожные колокольчики.

***

      Стайлз не приходит в себя слишком долго — настолько долго, что Питер успевает стянуть с него джинсы, расцарапав бедро («случайно, это вышло случайно» — говорит себе Хейл, невольно облизывая кровь с пальцев), разобраться с креплениями, проверить их надежность, просмотреть содержание негативов для мыльницы и изъять флэш-карту из фотоаппарата. Затем провести селекторное совещание с партнерами по бизнесу, рассмотреть предложения по поставке фруктов из Южной Африки и новый прайс-лист на алкоголь. Мальчишка все это время в одной футболке свисает безвольной тушкой — весьма заманчивой, к слову, тушкой — в дальнем углу кабинета. Кожаные оковы на его запястьях смотрятся весьма гармонично, точно так же гармонично, как и фиксаторы для ног — интересно, как он среагирует, когда поймет, для чего они нужны и почему у него не получается свести колени?       Тем не менее, Питер устает ждать — впереди еще встреча с Лолой в Ля Роше и обсуждение пиар-компании для дизайнерской линии нижнего белья. Так что он смотрит на часы, дает щенку еще десять секунд, неторопливо делает глоток из бокала, чувствуя, как влага от тающего льда скользит по его пальцам, и подходит ближе. Он не видит лица мальчишки, потому что его голова свисает на грудь, но то, что он видит выглядит весьма… нетронутым. На мгновение он встревожено хмурит брови, предположив, что Итан переборщил с медикаментами — все-таки, Стилински человек, к тому же совсем юный человек, и его организм может среагировать иначе… Но сердцебиение мальчишки отчетливо и ритмично отзывалось эхом в ушах Хейла, так что виной столь долгой отключки было скорей всего замедленное выведение токсинов из организма. Питер мысленно ужасается тому, насколько хрупка и уязвима человеческая сущность, прежде чем вылить на Стилински остатки своего бокала. Почти прозрачные огрызки льда ловко соскальзывают с волос на дрогнувшую грудную клетку и, когда Стайлз дергается, с коротким почти не слышным стуком опускаются на деревянную поверхность стола под небольшой (что логично) опущенный член мальчишки. Тот стонет, как-то совершенно нетрезво поднимая голову и все еще мутные глаза. Влага стекает по его лицу и он небрежно слизывает капельки со своих губ, морщится, когда задевает ранку, оставшуюся после их последней встречи.       А затем его глаза наполняются пониманием — просто таки увеличиваются от навалившегося на него понимания.       — О, проснулся? Славно.— Хейл расслаблено опирается задницей о декоративный комод позади себя и достает сигарету, подкуривая и тем самым выдавая Стилински время на откровенную панику.       — Ка.какого хера? Хейл, тоесть Питер, тоесть мистер Хейл, что за…       — О, ты даже не представляешь, насколько ласкает слух это «Мистер» из твоих уст.       — И не хочу представлять! Ты что вкрай ебанулся? Глаза разуй, че за хуйню ты творишь, ты же… — его губы дрожат, равно как и голосовые связки и, скорее всего, приступ паники сбивает с изначальной мысли, так что слова звучат слитно, неуверенно, жалко.       Хейл делает неторопливую затяжку, выпускает дым через нос и криво усмехается, глядя на то, как сжимаются в кулаки зафиксированные ладони, как дергаются пальчики на разведенных ногах и как напрягаются мышцы на бедрах и ягодицах в тщетных попытках свести ноги, спрятаться.       — Я же парень, чувак. Парень, я не…я по девочкам, я не… — под конец шепчет Стайлз так, будто верит, свято верит в то, что это дурацкая шутка.       На его щеках возникает лихорадочный румянец и он чуть отворачивает лицо, но Хейл замечает покрасневшее ушко и участок шеи.       — Меня совершенно…не заботит, по девочкам ты или нет. Если бы я хотел тебя соблазнить, лапушка, то сводил бы в ресторан. А разве ты видишь здесь официантов?       Стайлз сжимает зубы, скалясь почти по звериному, смотрит исподлобья, отчаянно сопит и упорно продолжает дергаться.       — Ну прикончи меня тогда, раз так, раз я тебя заебал. Ты же убийца! Вот давай, прострели мне башку. Только не…       — Стайлз. Нет смысла убивать диких зверей, гораздо рациональней их приручить. Прекрасный вид, кстати.— Питер демонстративно разглядывает промежность мальчишки, чуть склонив голову на бок, и тот ерзает ягодицами, чтоб прогнуться и заставить подол футболки опуститься ниже, прикрыть срамные места.       — Приручить? Приручить?! Да пошел ты в жопу, мудак, я тебе не животное!       Питер приподнимает одну бровь и победно усмехается, прежде чем затушить сигарету и подступить чуть ближе:       — О, Стайлз. Для тебя сегодня просто второй День Рождения, потому что и это твое желание я исполню… — Хейл склоняется над ухом мальчишки, до боли впиваясь пальцами в его волосы на затылке, и добавляет ядовитым шепотом: — …с превеликим удовольствием.       Он отпускает его почти сразу же, читая неподдельный испуг во влажных шоколадных глазах и в комбинации запахов, чуть отступает, попутно расстегивая манжеты рубашки и закатывая рукава.       — Я удовлетворю твое отчаянное стремление нарушить безопасные границы вмешательства в мою жизнь, Стайлз.— он открывает декоративный комод, методично изымая оттуда кляп, пузырек с жидкостью, мыльницу Стилински и несколько пленок, затем закрывает его, перехватывает ладонью пузырек, и обходит распятого на столе Стилински, не сводя с него взгляда: — Более того, некоторые детали ты испытаешь на себе лично… Правда, я не уверен, что ты захочешь это опубликовать, сладкий.— он захватывает щенка со спины, зажимая рот одной рукой, а второй приставляя к его носу приоткрытый пузырек с резким запахом. С      тайлз дергается изо всех сил, его ноздри трепещут в ритм сорванному, сбитому нарочно дыханию, но Хейл накрепко зажимает рот, не позволяя дышать ничем иным, кроме этого резкого тошнотного запаха. Он вжимает мальчишку затылком в собственную грудную клетку и с удовольствием ловит волны адреналина, выплескивающиеся в кровь под огромным напором — так, будто он зверь, поймавший, наконец, добычу, за которой охотился так давно.       Стилински обмякает довольно скоро — Питер чувствует, как расслабляются сжатые под его пальцами губы, как случайно скользит ленивыми толчками влажный язык, как оседает томный выдох на подушечках пальцев и без труда замечает, как по телу Стилински пробегает дрожь.       — Вот так-то лучше.— он обходит его с другой стороны, возвращает пузырек на место, а затем уже совсем иначе подходит к Стайлзу, уверенно и хладнокровно разводит его колени еще дальше, надавливая сверху, прижимая их по бокам от грудной клетки щенка и тот сжато стонет, из последних сил вырываясь, — Что тут у нас?       — Пе…перестань, Питер. Я сделаю все чт…акхх…— скулит Стайлз, отводя совершенно развратный взор карих глаз, понимая, что это конец, что в этот раз ему не выкрутится.       — О, брось, Стайлз. Тебе будет приятно. По крайней мере, должно.— Питер легко проводит подушечками пальцев по внутренней части бедра, целенаправленно игнорируя мошонку, проводит ими вверх по бедренной складке, чуть приподнимает футболку на животе, медлит несколько секунд, а затем хладнокровно разрывает ее напополам, лишь чуть сморщившись от легкого усилия: — По-моему, это здесь лишнее, верно?       Его рука резко проходится по вздрагивающей груди, перехватывая торопливый стук сердца и легкую испарину на бархатной коже, затем опускается вниз и чуть сжимает член, осторожно двигаясь вверх-вниз.       — Ну, надо же. Ты уже возбужден, Стайлз. Я недооценил твою развратность, — он снова соскальзывает влажной от смазки ладонью вверх к горлу и парой пальцев захватывает ошейник, моментально сужая его, сбивая дыхание, затем склоняется к ушку, чуть трется кончиком носа о края ушной раковины и выдыхает короткий смешок: — Может, ты был готов раздвинуть передо мной ножки и без медикаментозного вмешательства, а? Может, поэтому ты и ходишь за мной, Стайлз? Что скажешь, — Хейл насмешливо фыркает, а затем неторопливо и широко проводит влажным от слюны языком по ушной раковине, толкается вглубь, вылизывает, чуть выпуская слюну, размазывает ее кончиком языка по всему ушку: —…лапушка? Стайлз дышит судорожно, рвано, напрягаясь всем телом и закрыв глаза, потому что это так мерзко, но так приятно, что хочется прогнуться в пояснице, облизывать губы, вылизывать, потому что пустота во рту кажется неправильной, иррациональной, невыносимой. Как и пустота между ног. Это абсолютно полный провал — то, как по дурацки насмешливо смотрит на него Хейл, когда снова начинает отстраненно, механично надрачивать и без того возбужденный орган, лаская, чуть оттягивая пальцами соски, потирая их между большим и указательным. Полный провал, потому что хочется, чтоб он — этот ненавистный и хладнокровный ублюдок — вжался в него всем телом, до боли в лопатках вдавливая в деревянную поверхностью стола. Чтоб вылизывал его, позволяя прохладе оседать на влажной коже, чтоб…       — Какого…хрена.ты сделал? Заче-Эм…— Стайлз почти готов кончить, так что он несдержанно толкается в кулак Питера и тот замирает.       — Не так быстро, сладкий.— Стайлз переводит злой, неудовлетворенный взгляд в лицо Хейлу и не сразу может понять, почему тот так торжественно усмехается, но затем его взгляд спускается ниже, на крепкие ладони, в которых отчетливо виднеется шнур катетора: — Спорим, такого с тобой еще никто не проделывал, м?..       Стайлз не успевает возразить, не может собрать все аргументы, не может положить их на разморенный язык, не можешь заставить гортань вытолкнуть связные предложения, потому что Питер чуть сильнее пережимает его член под уздечкой, осторожно массирует большим пальцем головку, тем самым чуть раздвигая разьем уретры.       — Не надо…не…это… Нет! — голос Стайлза срывается на последнем слове и он отчаянно мотает головой, будто бы это может остановить Питера.       — Ну что же ты…— притворно-нежно роняет Хейл, плавно вводя конец катетора во влажную расщелину, и Стайлз захлебывается собственными мольбами, крупно подрагивает и вскрикивает каждый раз, когда тонкий шнур проходит немного глубже: — Такой шумный.       Катетор неумолимо продолжает входить и щенок почти воет — от досады, желания, ненависти, презрения к себе самому и к этому чокнутому ублюдку с его извращенскими пристрастиями. Хейл склоняется, не сводя пустого, прожигающего насквозь синего взгляда с его глаз, продолжает удерживать прохладную едва заметную усмешку на устах. Одной рукой мягко он водит по стволу, второй — заставляет трубочку катетора двигаться, а затем не спеша наклоняется еще ниже — и прикасается кончиком языка к краям расщелины, водит быстро и коротко, толкается между стенкой катетора и плотью. Стайлз хнычет, не чувствуя как по щекам стекают слезы, как плавится изображение в глазах, как дрожат ноги, ягодицы и тело в целом, как сводит судорогой руки и сжатые до боли пальцы на руках.       — Хорошо ведь, правда? Тебе нравится, мальчик.— констатирует Хейл, прежде чем подняться и методично (совершенно бесстрастно) сжать пульсирующий от желания член у основания с помощью мягкой кожаной ленты, — А теперь мы с тобой поиграем. Ночь впереди длинная.

***

      Стайлз теряет счет время после того, как Питер, хорошенько смазав его промежность каким-то приторно пахнущим маслом, засовывает в него тонкое нечто — опять же, относительно тонкое, потому что для девственной задницы этого достаточно, чтоб чувствовать себе заполненной до предела. То, что это вибратор, он догадывается лишь когда чертов Хейл с усмешкой отъявленного садиста запускает эту хрень на среднюю скорость и при этом еще что-то спрашивает.       Некоторое время он честно пытается понять в чем дело, подавить невыносимое томление (или как там это называется) от собственной беспомощности, а потом пытается сжать зубы, чтобы не стонать, но Хейл все равно слышит его надрывное постанывание. Он что-то произносит, изображает огорчение на лице, а затем стягивает со стола чертов кляп. КЛЯП. По форме напоминающий уздечку, он одевает его еще до того, как Стайлз успевает выплюнуть это — и теперь стоны скрыть не выходит, никак не выходит.       Хейл играет скоростью, наблюдает за реакцией, кажется, целую вечность. В ушах звенит, в заднице жжет, в яйцах пульсирует — это все настолько ярко и откровенно, что даже боль в затекших руках, связанных за спиной, не так слышна — даже не слышна совсем. А затем резко выдергивает вибратор и Стилински готов взвыть от боли в растянутом анусе.       — Ну, будет. Побаловались и хватит. Хороший мальчик, — произносит Питер и поворачивается к нему спиной на некоторое время, чтобы дать передохнуть. Паренек дрожит, испуганным кроликом бьет по ушам, откашливается, пытаясь скрыть всхлыпывание за деланным кашлем. Питер усмехается сам себе, глядя на четыре использованных пленки и думает о пятой, той, что в мыльнице. Он оборачивается и наугад делает несколько кадров — глаза парнишки почти вылезают из орбит, когда он понимает, в чьих руках компромат.       — На…нахуя тебе это? — спрашивает он севшим голосом, прекрасно зная, нахуя, потому что…он бы сам не проморгал такого шанса, если бы вдруг оказался на месте ублюдка.       —Ну…буду любоватся. Перед сном.       — Больной ублюдок…— выдыхает Стайлз, успокаивая дыхание и пытаясь мелкими глоточками набрать побольше воздуха в легкие.— Пленки…пленки тебе зачем? Верни хотя бы ту, что в камере. Пожалуйста. Там нет ни тебя, ни…твоих подельников.       Стилински думает о том, что на пленке его первые работы — воспоминания о доме, отце, школе (это, к слову, как раз те воспоминания, которые ему было бы не жалко потерять), о лакроссе, неусидчивой Тейт, которой он вечно проигрывал в желейные шашки и о…маме.       —Вернуть? — Питер изображает задумчивость, попутно вынимая пленку из старого фотоаппарата и затем лениво вертит цилиндр кэнон между пальцев, которые все еще блестят от приторного масла. — Попроси меня. Давай, малыш, проси.       Питер подходит ближе, глядя прямо в глаза и от этого ледяного, колючего в буквальном смысле взгляда, становится стыдно, мерзко, противно. Он невольно пытается свести ноги, но, разумеется, не получается, зато противная влага, все еще остающаяся на ягодицах, скапывающая на стол из непривычно растянутого ануса — эта влага вынуждает перестать ерзать, она холодит кожу, на контрасте с внутренним жаром.       — Пожалуйста, мистер Хейл, верните мне пленку. Я…       —…больше не буду Вас преследовать?       — Этого я обещать не могу, — рвано выдыхает Стилински прежде, чем успевает сообразить.       — Вот как.— Питер понятливо кивает головой, по его пересохшим губам неторопливо проскальзывает кончик языка, а Стайлз в это время ждет приговора.       — Про.сти, чувак, я не привык врать.       — Я верну тебе пленки.— ладонь Питера скользит по вздрагивающей мышце обнаженного бедра вверх, затем опускается вниз по внутренней стороне, мягко массирует яички, вызывая короткий стон, и замирает на уровне сфинктера, лениво кружа по скользкой коже, — Раз уж ты так просишь.       Питер сжимает его бедро чуть сильнее — парень почти уверен, что там будут синяки, но никак не может оторвать взгляда от выступающей венки на внутренней стороне сильной мужской руки — и чуть нависает сверху. Он усмехается, подозрительно самодовольно усмехается и до Стайлза доходит почему, лишь за секунду до того, как его пальцы ловко проталкивают пленку внутрь по скользким стенкам.       — Вот первая.— произносит он совершенно хладнокровно, продолжая сжимать бедро, намертво фиксируя парнишку на одном месте, — А это вторая. Третью возвращать, сладкий?       — Да иди ты в жопу, больной ублюдок! — верещит Стайлз, чувствуя, как мышцы внутри остервенело сжимают пленки, пытаясь вытолкнуть инородный предмет, как пробивают искорки удовольствие будто бы в оголенной проводке, потому что они что-то там задевают, но не настолько чтобы почувствовать.       Питер вздыхает, не спеша сменяя ремни-фиксаторы на кожанные оковы и, лишившись поддержки в виде веревок, мальчишка заваливается на бок, сжимая руки в кулаки, продолжая всхлыпывать. Пленка одна за другой с мягким стуком выскальзывают из его, Питер не сомневается, девственной до сегодня дырки, а тощее тело пробивает крупная дрожь. «Прекрасно» — думает Хейл, прежде чем приподнять мордашку щенка, — «Просто великолепно»       Глаза Стилински влажные, с лопнувшими капилярчиками, а его горчащий виски в радужке светится словно свежий мед на солнце.       — О, ты повторяешься, Стайлз. И…что это, слезы? — Питер чуть приподнимает внутренние уголки бровей, смотрит прямо в эти испуганные глаза и жадно, широко по звериному слизывает соль со щеки мальчишки, начиная от уголка губ и вверх, к скуле и виску, — А теперь я с превеликим удовольствием выполню твою просьбу, лапушка.       Он отпускает лицо Стилински, обходит стол и, перехватив за поясницу, вынуждает его выпятить задницу, вжавшись лбом в твердую деревянную поверхность. Ногти щенка белеют — с такой силой он впивается ими в собственные ладони, когда Питер расстегивает ширинку. Слишком громко в полной тишине. Слишком пугающе для маленького девственника.