ХАНАМИЯ
27 февраля 2017 г., 21:21
Устраиваясь на работу в издательство «Бумажный лотос», Ханамия Макото даже и не предполагал, что столкнётся там с людьми, видеть которых ему не очень-то и хотелось. Переезжая в Токио, он надеялся забыть о своей прошлой жизни, разорвав все связи. Даже с собственной семьёй он особо не желал видеться – ему хватало телефонных звонков пару раз в месяц. Родители и сестра тоже не изъявляли особого рвения общаться, поэтому такой расклад устраивал всех.
Новая работа, вполне себе перспективная, с довольно вменяемым директором, да и его непосредственный начальник – Мурасакибара – отвечал всем требованиям Ханамии. Но вот во второй рабочий день ему пришлось увидеть физиономию, которая вызывала у него лишь изжогу.
С Киёши Теппеем они познакомились на баскетбольной площадке, когда их школы играли между собой. Чем ему так не понравился этот простодушный идиот, Макото так сам и не разобрался, хотя не очень-то и хотелось этим заниматься. Копаться в собственных чувствах Ханамия не любил, предпочитая копаться в чувствах других людей. Теппей читался легко, поэтому его так же легко и удалось сломать – баскетбольная карьера центрового закончилась, не успев начаться. После этого они пересекались пару раз, один раз даже в больнице, но Киёши не держал на него зла, что бесило и выводило из себя Макото. Но это было много лет назад, после этого был университет, работа, хотя если быть честным – несколько работ, которые Ханамия менял, как перчатки, а то и чаще, и, наконец, переезд в Токио.
Теппея он увидел в конце рабочего дня. Выйдя из отдела, он направился к лифту, из которого как раз выходил шатен. Макото на секунду завис, но, моментально справившись с чувствами, продолжил движение вперёд, но не тут-то было.
– Ханамия? – Макото надеялся, что Киёши его не узнает, всё-таки столько лет прошло – но, увы, память у того была, видно, как у слона, хотя как можно забыть человека, который поставил крест на твоей игре в баскетбол.
– Киёши, – выплюнул брюнет. – Не могу сказать, что рад тебя видеть, так что, может, отпустишь? Рабочий день закончен, и мне пора домой.
– У меня тоже. Может быть, зайдём куда-нибудь, выпьем?
Ханамия аж опешил от такого предложения. Предлагать выпить своему врагу? Хотя если посмотреть на эту излучающую лучи добра физиономию, можно подумать, что он не считает брюнета своим врагом.
– Святой Киёши пьёт? А я уж думал, что ты живёшь исключительно за счёт святого духа. И нет, я не пойду с тобой пить. Меня не устраивает твоя компания.
– Людям свойственно меняться. Я думал, что ты тоже изменился.
– А ты не думай, это вредно для таких, как ты. Я не изменился, и не собираюсь. Я нравлюсь себе таким, какой есть. Поэтому отцепись уже от меня, – сделав ещё одну попытку скинуть с плеча тяжёлую руку, которая оказалась удачной, Макото наконец-то шагнул в сторону лифта и нажал на кнопку. К счастью, долго ждать не пришлось, и через минуту он уже стоял в лифте, чувствуя на спине прожигающий взгляд.
К счастью для Макото, Киёши не стал больше приставать к нему с предложениями сходить куда-нибудь, лишь время от времени интересовался его делами. Ханамия предпочёл бы, что бы тот совсем забыл о его существовании, но, видно, это было слишком хорошо, чтобы стать реальностью.
Но встреча с Киёши была лишь цветочками – к тому же маленькими, беленькими и невинными. Вторая встреча с прошлым произошла у Ханамии спустя неделю после его устройства в издательство. Встреча, которая выбила у него почву из-под ног.
Имаёши Шоичи – его семпай из средней школы – язвительный, ехидный, скользкий тип, единственный, кто мог победить Ханамию на его же поле – в словесных баталиях. Если бы они встретились сразу, Ханамия уволился бы, не раздумывая, но надо же было этой очкастой змеюке быть в командировке. А за эту неделю Макото уже привык к новой работе, и ему тут, чёрт побери, нравится! Хоть Имаёши и был номинально начальником Ханамии, но подчинялся он непосредственно только Мурасакибаре, поэтому Шоичи не мог влиять на его рабочий процесс. И то хлеб, как говорится.
Хотя, как подозревал Макото, при желании Имаёши мог бы сделать всё, что угодно, просто потому, что он был вторым человеком в издательстве после Акаши, и любой его приказ пришлось бы выполнять без пререканий. Но как уже было сказано, в работу очкарик не вмешивался, но вот всё остальное. За два месяца у Ханамии уже развилась аллергия, и при виде Шоичи начиналась нервная почесуха. «Ханамия-кун то, Ханамия-кун сё» – и так по триста раз за день. Масса ненужных, а то и неуместных вопросов, подколки, на которые Ханамия(!!!) поначалу не отвечал, стараясь соблюдать субординацию, хотя потом плюнул на это, и их пикировками наслаждался весь коллектив. Сам Макото получал от этого огромное удовольствие, ведь в этом издательстве не на ком было оттачивать свой острый язык, вернее, на других это было не так интересно делать.
Но вот уже больше двух недель как Имаёши словно забыл, что Макото Ханамия существует на свете. Произошло это достаточно резко, без каких-либо поводов. Полное игнорирование, никаких тебе подколок, обращений, вопросов или поручений. Коллеги начали даже подшучивать, что он впал в немилость у начальника производственного отдела, да и всё издательство было изрядно шокировано таким поведением Имаёши. Макото ощущал себя каким-то ущербным, и это его откровенно бесило. Сам же Шоичи вёл себя совершенно спокойно, словно не он стал главной темой для сплетен всего коллектива.
Сначала Ханамия просто ждал, что же будет дальше, но ничего не менялось, и он решил действовать. Нет, упаси боже, он не будет первым, кто начнёт разговор, да и следить за этим ублюдком он не будет. Но нужно же узнать, почему это его, Ханамию, начали так демонстративно игнорировать. В конце концов, это было делом чести.
И вот он уже совершенно беззастенчиво наблюдал за Имаёши, за его передвижениями по издательству, за тем, как тот разговаривает с сотрудниками, и даже за тем, как он ест. Всё это приводит к точке невозврата, которой волей случая оказался подсмотренный поцелуй. Макото, конечно же, в курсе того, какой репутацией обладает Имаёши. Слухов о его романах, интрижках и связях хватит на то, чтобы обеспечить сплетнями несколько небольших городков на год вперёд. И всё-таки он оказался не готов к тому, что увидел своими собственными глазами. Имаёши сидит на диване одного из коридоров их отдела, а на его коленях расположилась молодая блондинка. Рука брюнета ласково скользит по её волосам, а губы накрывают накрашенный рот. Поначалу поцелуй ленивый и ненавязчивый, но постепенно перерос в упоительно страстный. Дыхание обоих сбилось, каждый новый вздох был тяжелее предыдущего, а их руки словно ожили, задевая чувствительные места. Поцелуй стал неприлично долгим, но очень тихим, словно их что-то сдерживало. И только под конец Имаёши тихо застонал. Даже не застонал, скорее, невнятно замычал, но у Ханамии кровь вскипела от возбуждения. Из-за короткого мимолётного звука. Сердце набрало скорость, гоня по венам кровь, отчего голова шла кругом, а ноги не держали. И всё же он нашёл в себе силы развернуться и как можно незаметнее удалился, не заметив двух провожающих его взглядов.
***
С каждой минутой этого набирающего обороты безумия Макото всё меньше понимал, как он дошёл до жизни такой. И с каждой минутой его настрой что-либо изменить, появившийся после этого дурацкого увиденного поцелуя, таял. И тогда он попытался разобраться, с чего всё началось. Не так-то просто отказаться от глупой надежды, что тогда его отпустит. Вариант, что всё началось с того самого поцелуя, он даже не рассматривал. Всё гораздо глубже, гораздо раньше. Это определённо было не рукопожатие при первой встрече и даже не тот случай, когда Макото ошибся кабинетом и зашёл не к Мурасакибаре, а к Имаёши и увидел того вальяжно развалившегося в собственном кресле в расстёгнутой рубашке, благодаря чему была отчётливо видна россыпь засосов на шее и груди. И дело даже не в первом совместном обеде, когда Имаёши просто подсел за столик Ханамии, а тот от скуки не выгнал очкарика. Наверное, с собой стоит быть откровенным: Макото не знал, когда именно он так попал. Но ответ кажется спрятанным где-то в промежутке между их перепалками и тотальным игнорированием. И Ханамия уже даже был уверен, что всё было подстроено заранее, но сорваться с крючка уже нет ни сил, ни желания. Он начал получать удовольствие от этих странных непредсказуемых недоотношений.***
Наконец-то рабочий день закончен. Ханамия потянулся в кресле, предвкушая предстоящие выходные, и начал собираться. В отделе уже никого нет, ушёл даже Мурасакибара, поэтому Макото мог не торопиться. Выключив свет, он несколько мгновений наслаждался тишиной, а затем вышел из кабинета. И тут же столкнулся с Киёши. Скорее всего, тот специально его дожидался, иначе как объяснить то, что стоял он около лифта, облокотившись о стену, и даже не нажав на кнопку лифта. – Ты с ним трахаешься? С кем – с ним, можно было не уточнять. Макото даже не стал делать вид, что не понимает. – Угу, сношаем друг другу мозг – это самый верный способ достичь нирваны. А ты что, ревнуешь? Киёши не ответил, но взглядом, который он бросил на брюнета, можно было если не убить, то покалечить точно. Впрочем, Ханамии было глубоко насрать на чувства этого идиота, и, нажав кнопку, он с независимым видом стал ждать. И уж, конечно, для него стало неожиданностью, что тот, схватив его за руку, притянет к себе и прошипит прямо в лицо: – А что, так заметно? – Макото недоверчиво глянул в широко распахнутые карие глаза и вдруг услышал голос, который, наверное, скоро будет ему чудиться. – Ханамия-кун, Киёши, какая неожиданность, – голос с тонкой ноткой хрипотцы был до краёв полон знакомого ехидства. Тонкие губы кривились зло и… похотливо. – Уже уходите? Макото почувствовал себя между двух зол, и уж если выбирать между ними, то он предпочёл бы зло понятное, язвительное, насмешливое и уже, можно сказать, родное. Поэтому, развернувшись к Имаёши, он демонстративно закусил губу, неотрывно глядя тому в глаза. И уж он никак не ожидал, что Шоичи сделает шаг вперёд и прижмётся губами к его губам, потом осторожно прихватит зубами его нижнюю губу, проведя по ней языком, и шумно выдохнет, когда Макото сгребёт его волосы на затылке в кулак и поцелует в ответ. Шероховатая корочка на губе, привкус шоколада, влажный юркий язык, не желающий уступать. В голову даёт похлеще абсента, и мысли улетучиваются. Закончился поцелуй так же неожиданно, как и начался. А когда Ханамия пришёл в себя, оказалось, что на площадке он остался совершенно один.
