33 метра свободы

Наркотик все-таки оказался слишком крепким. Скорее всего, новый синтетик, к которому её организм ещё не был приучен. Все же Сагир в своем репертуаре. Не допрашивать, не спрашивать, а любезно усыпить. Сновидения с галлюцинациями. Кошмары из прошлого. Что же за гадость была в капельнице? На двадцать шестой минуте Герта устала сопротивляться. Привычные приёмы не помогали, отстраниться не получалось, а реальный мир упрямо сворачивался и сминался в комок, так что вскоре и сам медблок, и модуль казались чем-то далёким, никогда не существовавшим, избыточным. Зато неравномерное покачивание, сопровождающееся глухими сильными ударами - заполнило всё сознание. Это было первое её осознанное воспоминание. Постоянное движение, туда - сюда и жестокий удар, от которого маленькое тело сильно стукалось во что-то твёрдое. Что это было - она поняла потом, когда смогла вырасти, наперекор системе, взращивающий идеальных исполнителей. И выжить. И стать подарком. С одной стороны, проще было бойцам. Тем девочкам, которые после обучения оставались верны центральной базе. Они получали задания от Точки, имели право рассчитывать на помощь и поддержку прочих бойцов и кураторов. Знали, что завались они полудохлыми и истекающими кровью на какой-нибудь пункт базы - их не сдадут, выходят, спрячут, позволят отлежаться. Ну… или сдадут - в самом крайнем случае, или убьют милосердным способом. Подаркам хуже - после того, как их отдавали в обмен на услугу кому-нибудь высокозначимому в этом мире, они навсегда вычёркивались из памяти базы. Она стала подарком для Сагира, выигрышем. Подарком с ограниченным сроком эксплуатации. До конца этого срока - она точно знала, что Сагир не просто позволит ей дожить, но и будет всячески заботиться о ней. Правда, в меру своего понимания. А потом? До потом ещё надо дожить. Дожить и выжить. С хозяином ей, по сути, повезло, она научилась с ним спорить и торговаться. Пусть в мелочах, но все равно приятно. Можно даже потом и продлить договор. Это ведь не худший вариант… вариант? Покачивание и удар. Удар и покачивание. В двенадцать ей дали новую обязанность - приучивать заготовки. Именно так называли доставляемых на базу малышей, которых собирали по всей планете. Их забирали из специальных центров для отказников, покупали за бутылку самогаза (и это считалось хорошей ценой) у жителей трущоб. Выменивали на мелкие услуги у спецслужб. Грудничков, от недельных до трехмесячных, привозили тысячами. В специально оборудованных шаттлах с огромной подвесной сеткой-гамаком, куда сваливали всех младенцев. Сетку потом отцепляли, промывали со всем содержимым под струей воды. И хорошо, если погода была не слишком холодной. А затем детей перекладывали в деревянные подвесные люльки, с различным режимом автоматического движения. Люльки качались, стукались друг с другом, ударялись об стенки. Хорошим показателем считалось, когда ребенок на третий день начинал пробовать группироваться, чтобы смягчить удар. Как говорил куратор - запускалась программа выживания. А ещё лучше, когда группироваться маленький человечек начинал за миг до самого удара, интуитивно предчувствуя его. Ей тогда разрешили задать вопрос и даже ответили на него: она стала предчувствовать удар на второй день - в её деле даже была пометка об этом. Покачивание и удар. Она снова металась и размазывалась по стенкам деревянной колыбельки. И это бесконечное качание и стуканье было настолько мучительным, что не помогал даже весь её опыт. Животные были милосерднее людей. За всё время её пребывания в Точке ни одна самка не загрызла младенца. Покачивание и удар. Её волчица была снежно-белой, от старости серая шерсть выцвела. Когда Герта в первый раз пришла в “лежбище”, её волчица подошла к ней сама, внимательно обнюхала, уткнулась холодным кожаным носом в руки. Девочке было двенадцать, волчице шестнадцать. На ошейнике метка года рождения. Значит, она была у волчицы не из первого привода, и тогда совсем непонятно - как же зверь её запомнил? Покачивание и удар. Удар и покачивание. В лежбище было хорошо, тепло от мягких бархатных шкур, даже когда за тонкой перегородкой свирепствовал мороз. Шерстяные няньки каким-то своим произвольным образом выбирали себе младенцев, о которых заботились больше всего, хотя спокойно могли покормить и облизать чужих. Иногда в лежбище появлялись щенки. Вожаков стаи периодически сводили с отборными самцами их вида, чтобы обзавестись новыми самками и чтобы остальные особи синхронизировались с биоциклом главной, продолжали вырабатывать молоко. Щенки тоже хотели молока и у них было преимущество - они умели активнее двигаться. Так что за место возле теплого живота приходилось побороться. Однажды она пожалела младенца из новеньких, малышке не повезло ещё при погрузке - она оказалась в самом низу и её слегка придавили остальные дети. Герта пододвинула девочку к своей волчице. Камеры зафиксировали это и её наказали. Хорошо, что только её. Девочку не тронули, не отпихнули. Волчицу… в принципе о животных заботились, их нормально кормили, мыли, обрабатывали. Самок берегли, потому что они потом уже сами обучали новое поколение молодняка выполнять привычные функции. Покачивание и удар. Именно тогда, в камере наказаний, подвешенная к потолку с вывернутыми связками и выломанными суставами - она впервые сложила в голове строчки своего гимна. Мы… мы все од­ной стаи - Рвать глот­ки друг дру­гу не ста­нем, Ведь боль – она бу­дет об­щей. Три дня без капли воды, с растянутыми за пределом выдержки конечностями - она повторяла, как заклятие, простые слова. Они наполнялись смыслом, теплом от дыхания больших диких кошек и волчиц, шершавой нежностью их языков, внимательным взглядом. Звери не смотрели в глаза человеческим детенышам. Это было правило их природы. Самки доживали до шестнадцати лет. И она сама по приказу застрелила свою волчицу, к которой приходила много раз, чтобы свалиться без сил, прижаться к теплому боку и завыть без голоса до срыва голосовых связок. Покачивание и удар. Тренировки, которые начинались с момента прибытия в Точку и продолжались до жеребьёвки. Каждый день и ночь. Многочасовая растяжка, многодневные спаринги. Многолетнее изучение оружия, стратегии, техники, человеческой психологии. Многомесячные пытки на пределе человеческого организма, чтобы быть нечувствительными… Покачивание и удар… Тра­ву, что не­сет тух­лой ры­бой, Мо­ре бро­сит на бе­лый пе­сок. На пе­сок, про­питан­ный солью, На пе­сок, выж­женный сол­нцем. В гла­за лгать уже не смог­ли бы, На­пив­шись чу­жою кровью. Удар про­пус­тить… навс­тре­чу Кто поз­ван, уже не вер­нется. Мы… мы все од­ной стаи - Рвать глот­ки друг дру­гу не ста­нем, Ведь боль – она бу­дет об­щей. Первый раз она сломалась во время боя с человеком. Замедлилось время… и ей стало всё равно, когда до её виска долетит одетый в кастет кулак. Куратор блокировал ей руку, нога и так была с переломом, от второй, обернувшейся против неё же самой, атаки. Не увернуться, только смягчить удар… не подставить затылок, травма от падения с двадцати метров, недавняя - просто случайность и сорвавшийся блок. Глаза волчицы… её зверь впервые посмотрел ей в зрачки, когда рука медленно, по приказу, поднимала бластер. Механически работали пальцы, а сама она была далеко, тонула в каком-то молочном тумане. Травилась внутренним ядом от ненависти к самой себе. Она вдруг почувствовала, как внутри набухает что-то опасное, злое, резкое и стремительное, оно ширилось и рвалось и в какой-то момент прорвало её внешнюю оболочку, перекрутило мышцы, растёрла в болезненную пыль все нервные узлы… А в следующее мгновение куратор, с которым у неё был боевой спаринг, скорчился на земле. У него были размозжены кости, почти 60% от всех имеющихся в организме. И она его не ударила, никак… Покачивание и удар… полгода технических и психологических пыток… её пытались понять, изучить, осмыслить… покачивание и удар… и слова… Го­ры стре­мят­ся не­бо Прон­зить на свои вер­ши­ны. На се­рых кам­нях но­чу­ют Об­ла­ка, что ми­мо плы­вут. Сли­ва­ют­ся быль и не­быль В за­кат­ные ма­рева бли­ки, Бро­шен­ный в мо­ре ка­мень На­ходит на дне при­ют. Мы… мы все од­ной стаи - Рвать глот­ки друг дру­гу не ста­нем, Ведь боль – она бу­дет об­щей. Ей потом пригласили специального учителя. Из териан. Новый куратор не расставался с хлыстом. Подгоняя её каждый раз подняться на новый уровень, научиться владеть собой и своей новой силой. И больше не было волчицы, к которой можно было прийти и упасть… Потом хлыст стал казаться каким-то смешным и несерьёзным. От физической боли можно было просто уйти… и какая разница, что будут делать с её телом? Главное потом не смотреть и спокойно думать о том, что человеческие атласы по анатомии и медицинские энциклопедии просто врут. Её нечувствительность и отстранённость стали проблемой - она перешла грань… Ту грань, которая отличала подготовленных солдат от обычных людей, девочки проходили раньше, чем физиологически превращались в подростков. К выпуску они должны были перестать быть спецами, а стать идеальным оружием. Герта к своим четырнадцати превратилась в нечто большее, чем оружие… - Зачем ты постоянно себя испытываешь? - куратор, для разнообразия, не сопровождал свои вопросы физическим воздействием. - Безразлично, - Герта ответила сразу и на следующий заготовленный вопрос. - Хочешь зверя? Только себя. - Привязанность - это слабость, - четвертая минута без воздуха. Ей был неинтересен этот разговор, и она продолжала свою тренировку. - От таких, похожих на тебя, предпочитают избавляться… невыполнимое задание… - Зачем? - он понял её правильно. Только всё равно не мог ответить на её вопрос, так как сам не знал, какого хера откровенничает с одноразовой девочкой. - Танец смерти прочерчен клинком на часах… только время залечит и вскроет нарыв и сложится ночью в кровавых руках души безумный порыв… Его голос стал решающим, и Герта на жеребьёвке получила фишку "подарок". Голос… куратор для убедительности протащил небольшую взрывчатку, хорошо экранированную от сканера, и спрятанную в разрезанной мышце руки… Пре­дан­ность сты­нет во взгля­де - Со­бачьи сер­дца хра­нят вер­ность. В зрач­ках вы­бита па­мять, Что кровью бе­лой не смыть. При­чал скри­пит си­рот­ли­во, Пос­ле но­чи нас­ту­пит ве­чер. И бу­дет кри­чать веч­ный Хо­лод­ный при­зыв не жить. Мы… мы все од­ной стаи - Рвать глот­ки друг дру­гу не ста­нем, Ведь боль – она бу­дет об­щей. Покачивание и удар. Какая-то мерзость царапается в горле, хочется сглотнуть, но нет даже капли слюны. Ёбаный наркотик, ёбаный Сагир, ёбаные воспоминания. Покачивание и удар. И мир, растворяющийся в безразличном взгляде девочки… её ровесницы… партнера по оружейному бою… Просто Герта оказалась чуть более ловкой и быстрой. Просто её противнику повезло чуть меньше. Просто в её выпуске было 14 человек. Хорошая статистика выживания - один на 2-3 тысячи. Уворачиваться от выстрелов было прикольно. Даже интересно, откуда на современной Точке взялись эти пулевые пистолеты, чуть тяжелее бластеров и плюющиеся продолговатыми миниатюрными ракетами. Они штрихами прорезали воздух, закручивали маленькие вихри и со смешным жужжанием впивались в изолирующие панели. Герта нормально отработала свою программу - полтора часа кружения под синхронными выстрелами 3 пистолетов, с машинным смещением мушки прицела. И потом пятнадцать минут с перерывами на подзарядку. От человеческих рук уворачиваться было сложнее. Главное -рассчитать, как подумает охотник, чтобы успеть обмануть саму себя. Иначе болезненно неприятные раны и более страшное наказание за неуклюжесть. Та, кто сменила её в роли жертвы, была более проворная. И Герта с азартом стала целиться и жать курок. Но в один момент вдруг поняла, что что-то пошло не так. Жертва правильно виляла, ускользала и просчитывала траектории выстрела охотника. А потом вдруг сама подставилась под пулю, довернулась, поймав ещё одну. Герта хорошо умела читать по губам - надоело… Сры­вая с ду­ши одеж­ды Крюч­ки про­менять на щеп­ки, Ког­тя­ми сди­рая ко­жу, Те ра­ны да солью про­мыть. Се­год­ня не те мы, что преж­де, А зав­тра ещё до­роже Про­дать, что­бы зла не пом­нить, На сол­нце по-волчьи не выть. Мы… мы все од­ной стаи - Рвать глот­ки друг дру­гу не ста­нем, Ведь боль – она бу­дет об­щей. Старшую группу натаскивали на киборгах. Это была правильная игра с интересным заданием, сложными условиями. И биомашинами, которые тупо выполняли свою роль, их было бессмысленно пытаться обмануть, нереально разжалобить, проблематично убить. - Старший, а зачем нас делают похожими на них? - боль не мешала разговору. Только дыхание приходилось контролировать, хотя киборг и двигался на среднем показателе. - Наказание… - кажется, старший усмехнулся, хотя через таблетку коммуникатора это определить сложно. - Да хоть два… ответить можешь? - слишком увлеклась и горящая ватная палка прописалась по боку. - Изящность задания и облик, внушающий доверие - тебе это о чём-нибудь говорит? - Стеклянные глаза и маски, - всё-таки Герта огрызнулась. - Мало тебя учили, - обречённо вздыхает куратор. Покачивание и удар. Да сколько можно уже плавиться в этой смолистой массе прошлого? Глоток воздуха. И воды. Горло просто обожжено. Голова взрывается трассирующей болью. И больше всего бесит ватность и непослушность тела. А самое мерзкое то, что такая консистенция всё-таки помогает восстановиться. И да, мозгами она это понимает, но нет ничего хуже, когда не можешь контролировать себя и окружающую обстановку. Покачивание. Первое задание. И новое сложное понимание того, что в её жизни больше не будет Точки. Никаких воспоминаний. Фильтрация чувств и памяти. И вшитый намертво приказ. Маскировка под подростка. Самый сложный последний год, когда их учили мимикрировать под обычных людей. После всего пережитого было действительно жестоко заставлять их плакать. Последний разговор. - Не вернуться… это легко? - Нет, девочка, хуже возвращаться… когда некуда… - куратор пил второй день. Разбавленный шофтом самогаз. Пил и не пьянел, только глаза становились дикими и пустыми. Она не знала причину - и не хотела её знать. - А можно чего-то хотеть? - А смысл? Есть мелкие желания и та хрень, которая постоянно происходит… и постоянно кто-то диктует свою волю… и правила, по которым важно играть или проиграть… - ещё три глотка и пустая фляга летит в угол. А из ящика выдёргивается новая. - А сама королева знает, ради чего гибнут пешки? - в шесть лет ей никак не удавалось научиться самоконтролю настолько, чтобы не действовать на эмоциях и инстинктах. И куратор подсадил её на древнюю историческую игру. - Ну, если ты вычислишь королеву и сумеешь прожить на минуту дольше… то черкани старику пару строчек… - Ладно… пускай… а какой тогда смысл… вообще всего этого вот… - Пошли… Он почти не шатался, а скайбайк сорвал с места и погнал так круто, что пассажирку от свободного полета спасла только выучка. А потом было солнце, медленно выкатывающееся из-за ледяного исполина. И миллиарды бликов, застрявшие в игольчатых снежинках - слишком крупных и даже зимой не долетающих до поверхности земли. И стальное дыхание ветра, почти бесчувственное, но охватывающее, будто коконом. Ни курток, ни теплых комбезов они, разумеется, не захватили. - И новый день сотрет пожарищ память и чистый дождь прольется искупленьем, и человек себя опять обманет, поверив в то, что будет непременно… Её куратор стихами рассказывал притчу о последнем дне. Когда тысячи людей добровольно отдавали свои жизненные силы, чтобы выжили двое. У них была надежда, что однажды над проклятым миром разложатся пылью свинцовые облака и появится солнце - гипотетический символ жизни… Куратор, который сам не верил в свои слова, и не пытался её обмануть. Просто каждому нужен смысл и дурацкая надежда. Иначе бег в этом круге будет совсем тухлым. Покачивание и удар. Её куратор совершил хреновую ошибку… выделил девчонку из общей массы, проминдальничал и не выжег остатки человеческого… И ещё разговаривал. Ни тоски. Ни памяти. Ни жалости. Покачивание и удар. - Есть установка бежать. Есть границы колеса. Какая на хрен разница, что за теми границами… скорее всего - ещё одно колесо… - пальцы крепко впиваются в коротко остриженные волосы, кулак сжимается с такой силой, что кажется - даже прядь волос может быть раздавлена. Он запрокидывает её голову так, чтобы в зрачках заблестел луч. - Даже солнце и то бежит по кругу. Понимаешь, девочка? Но только сильный человек может выбрать, в каком колесе ему бежать. Покачивание и удар. Грёбаный Сагир с его заботой в заднем проходе. Грёбаное прошлое. Как же тошно. Волчица, привязанность, слабость, колесо. Иглы льда, звенящие в солнечных лучах. И марево боли, в котором можно гореть, а можно просто плавать… Мы… мы все одной стаи И глотки друг другу рвать станем - Пусть будет боль общей….