Looking too closely

В звенящей тишине этого места я слышу собственное сердцебиение и чувствую, как бьётся пульс под пальцами правой руки, которой я пережал левую кисть. Дуновение ветра заканчивающегося лета не настолько холодное и пронзительное, но, учитывая то, что я постоянно мерзну, этого порыва достаточно, чтобы я сжался, как осенний лист. Я стараюсь не думать о том, что осталось позади, а сосредотачиваюсь на мысли, к чему это всё привело, упорно пропуская варианты возможных исходов моей судьбы, если бы я не встретил его. Арсений сидит на корточках перед надгробным камнем, от которого не отводит взгляд уже несколько минут. Опять задумался о чём-то, и мне как и всегда не по себе от такого, — к чему угодно приводили и могут привести его раздумья. По сравнению со мной, кутавшимся в одежду в любое время года, он одет легче: в синие джинсы, футболку и кожаную куртку и обут в чёрные кроссовки найк. Я кладу руку на его плечо, и он поворачивается ко мне. Улыбка, отбрасывающая тень на уголки губ, внезапно становится яркой. О, черт возьми, я боюсь представить, что он мне скажет. Нет, ну серьезно, смотреть на меня с таким лицом, когда мы находимся на кладбище, где… от осознания того, что там для всех других людей, которые когда-то знали двух парней, умерших (все это списывали на суицид, каковым он и считался) в разное время, лежим мы, меня прошибает, и мурашки табуном бегут по спине. Глубоко вздыхая и выдыхая так, что, наверное, Арсений слышит, я говорю, чтобы, скорее всего — да, черт подери, так и есть — скрыть свою панику. И вот откуда она, блять? Всё же шикарно, как мы и хотели, вот только мои руки предательски трясутся, а колени подкашиваются. — Твой план сработал, — как-то тихо звучит мой осипший голос. Улыбка Арсения становится шире. Вот! Это меня всегда ставило в тупик, всегда. Не знаю, какое у меня выражение лица, но этот придурок начинает смеяться. — Это не только мой план, — сквозь смех, от которого я готов порхать вокруг него, потому что этот звук — лучшее, что я когда-либо слышал, — отвечает он. Я усмехаюсь и, взяв из его рук два небольших букета живых цветов, — это кажется полнейшим безумием, идиотизмом и психоебизмом, не знаю, как это лучше определить, хотя для Арсения это совершенно нормально, — с нечетным количеством роз, бросив их на две могилы, поворачиваюсь к нему. — Если бы ты умер, я бы принёс чётное количество, — колко бросает Арсений, за что я в шутку пинаю его в пятую точку. Я смотрю ещё раз на надгробья и смеюсь сам, как ненормальный, как психически больной человек, или как дьявол, скорее, истерически, но я бы никогда не подумал, что вообще могу смеяться подобным образом. Определенно, факт того, что мы здесь делаем, после чего, и кем мы являемся, не может не рассмешить только нас. Арсений проводит рукой по одному из надгробных камней, точнее, по своему.

Попов Арсений Сергеевич 16 августа 1998 г. — 20 мая 2017 г.

И смеётся, а я вместе с ним. — Удивительно, как всё получилось, — говорит он, не прекращая смеяться. Скорее, это поразительно, охуеть как поразительно, чем удивительно. — Сколько раз мы играли? — спросил Арсений. Что за блядский вопрос? Как будто я знаю ответ. Я упорно молчу, смотря на него. — Заебись, — бросаю я и сажусь на землю, плевать на то, что могу испачкать джинсы. Притягиваю колени к груди и обхватываю их руками, со стороны выгляжу так, как я выглядел, когда только встретил его. Арсений встаёт и, пиная меня, говорит: — Пойдём отсюда. — Куда? — Сыграем. — Ну уж нет, пошёл ты нахуй. Я завязал с этой игрой. — Ой, да неужели? Нам с тобой бесконечно везёт, — он хлопает меня по плечу. Я встаю и, прежде чем ответить, долго смотрю ему в глаза, вспоминая тот момент, когда ему не повезло, точнее, могло не повезти, но тогда… тогда просто мне показалось, что может что-то случиться. Это не было каким-то сверхчувством, просто я всегда переживал, когда Арсений направлял дуло револьвера к своему виску. — На нашей стороне не всегда присутствует удача, — с грустью в голосе говорю я. И вместо ответа, Арсений притягивает меня к себе и целует. Я не знаю, каким образом у меня получилось изменить его, в целом как раз-таки всё наоборот, — это Арсений сделал меня другим. Но порой мне кажется, что когда-нибудь я сам бы пустился в такой образ жизни, не видя преград и сведя жизнь к тому, что ходил бы на грани. Возможно, он меня спас, при этом немного изменившись или же открывшись передо мной той стороной себя, какой всегда являлся. — У нас скоро рейс на самолет, — в поцелуй говорит Арсений. Люблю, когда он так делает, это чертовски сносит крышу. — Куда мы полетим? — спрашиваю я, потому что не знал. Арсений мне сказал пару часов назад, что мы улетаем, а перед этим навестим якобы себя на кладбище. — Просто лети со мной. Я могу сравнить свою жизнь со всеми блядскими романами, когда там говорят главные герои, что их жизнь состоит из двух моментов — До и После. И теперь это грёбаное сравнение можно приписать ко мне. Как-то Арсений процитировал мне одно выражение, суть которого в том, что жизнь — это круг, в котором ты застрял, но ровно до того момента, пока кто-то не ворвётся в него, чтобы нарушить привычный порядок вещей. Так было с моей жизнью, когда я встретил его. Может, я способствовал тому, чтобы круг моей жизни разорвал Арсений, а может, нам уготовлено было быть вместе, но, когда это произошло, когда я понял, что пытаюсь держаться за ветер, этот ветер сам ухватился за меня и донимал с красивыми высказываниями, какими-нибудь цитатами из фильмов и книг, пока я не сдался. А когда я узнал, что за этим, то было слишком поздно, — я падал в бездну, в которой, как я думал раньше, не было дна, шагнул в омут привязанности, которую люди называют любовью. И даже этой концепции, которой я придерживался, пришлось рухнуть, потому что Арсений как ураган снес другого меня, после оставив ничего, но он остался сам, чтобы сделать меня другим. — Просто лететь с тобой, — повторил я, мне ведь до безумия нравятся его, казалось бы, нелепые слова, но наполненные смыслом только для нас обоих. Он улыбается, и я понимаю, что таким Арсений не был, пока не встретил меня. Мы изменили друг друга. И порой мне кажется, что это происходит до сих пор. Мы спасли, затем сломали, чтобы снова сделать друг друга живыми. Арсений был похож на психа с сигаретой во рту и бутылкой в руках, его синяки под глазами говорили о том, что он не спит несколько суток, а глаза… они выражали всё. Когда-то я просто залип, растворяясь в его взгляде, когда-то просто начал падать, вникая в суть того, что это значит. Я взял его за руку, посмотрел на свой надгробный камень…

Шастун Антон Андреевич 3 января 1999 г. — 15 июня 2018 г.

…, а он спросил: — Помнишь, я говорил, что хочу, чтобы моя жизнь состояла из первых разов? — И тогда я ещё не знал, что ты цитировал одного героя из фильмов. — Да, но это не суть. В действительности эти фильмы только больше вдохновили меня. — Понял, ты это тоже говорил. — Так вот. Я не имел в виду тебя тоже. — Но недавно ты сказал, что это так, — с грустью ответил я, вспомнив зиму, когда Арсений ушёл. — Но ты давно часть моего привычного круга жизни, и без тебя всё теряет смысл. — В нашей жизни его как бы и нет. — Но мы умерли, чтобы жить снова, — он указал рукой на надгробия. — И я понял то, что пытался отрицать. Ему не нужно было говорить больше, чтобы я знал, потому что иногда в его молчании было больше смысла, чем в словах. Держась за руки, мы вместе покидали это место, и я понимал, что все преграды, которые мы строили между друг другом, были обречены на крушение, как бы каждый из нас этому не сопротивлялся…