Начало истории

В холодную ночь очень легко почувствовать себя несчастной. Особенно если ты совсем одна на белом свете. Я сижу, завернувшись в старое одеяло – толстое, но износившееся и неопрятно заштопанное, пахнущее сеном, чужой кожей, потом и дымом. Давно пора выстирать его, но северные ветры промозглы и ночами пробирают до костей. Только остановка под чьим-нибудь кровом позволит заняться чисткой и стиркой, а случится это, вероятно, не скоро. Но не сырое ветхое одеяло беспокоит меня, и не тоскливые звуки ночных птиц, и даже не вой ветра, запутавшегося в высоких деревьях. Это одиночество давит на плечи, и невесёлые мысли снова и снова повторяют свой бег. Что за нелепая прихоть судьбы забросила меня в отряд гномов, держащих путь в далёкие земли! Я не связанная ни клятвами, ни договорами, покорно следую за их предводителем и переношу с ними все тяготы дороги, в будущем ожидая лишь новые препятствия и печали. Мне некуда деться. Я ничего не помню о себе, кроме того, что вот уже десять дней я мёрзну, ем грубую и тяжёлую пищу, от которой болит желудок, искалываю пальцы, штопая своё платье, и царапаю до крови ноги, пробираясь по камням и колючей траве. Я неумело развожу костёр и плохо готовлю похлёбку на шестнадцать душ, иду собирать душистые травы для супа и не умею распознать ни одной. Я умываюсь в лучшем случае раз в день – горной ледяной водой – и вытираю грязные руки листьями лопуха, я расчёсываю волосы чужой гребёнкой, а сама даже не знаю толком, как я выгляжу. Моё отражение в воде расплывается, подёргивается рябью. Мне кажется, что я сама столь же непрочна, недолговечна, как оно или как ветер. И при мысли об этом моё сердце сжимается от тоски. Костёр чуть поодаль всё ещё потрескивает. На ночь мы расположились в скалистом тупике, защищённом от ветра и заслонённом от мира раскидистым дубом. Некоторые уже храпят, устроив постели под самой кроной дерева, но одна неугомонная парочка продолжает переговариваться за моей спиной. Я осторожно оглядываюсь. Это Дори и Ори. Ори расположился очень удобно: устроил постель возле большого камня, подоткнул одеяло, натянул поверх него плащ, а под спину подложил свёрнутый меховой жилет. Я боюсь встречать их взгляды и не успеваю отвести глаза; Ори, заметив это, улыбается приветливо, но едва заметно. Большего он себе не позволяет. Гномы сторонятся меня. Я знаю, о чём они говорят Торину, и каждый раз после их советов он ходит мрачнее тучи. В такие минуты я стараюсь не мелькать поблизости. Мне известно, что весь отряд убеждает Торина оставить меня в ближайшем людском (да хоть и не людском) селении и сам он был бы не против, но волшебник почему-то не желает об этом слышать. Как будто он на моей стороне, ведь мне некуда идти. Но и Гэндальф никогда не обращается ко мне напрямую. Как и Торин. Как и Фили. Только Бильбо Бэггинс из Шира – хоббит, которого занесло в эту компанию по стечению обстоятельств и, как он утверждает, против его воли, – не видит во мне досадную обузу. Он и сам не слишком уверенно чувствует себя среди прирождённых воинов. В первый день он отнёсся ко мне спокойнее всех, словно моё появление само собой разумелось, и иногда, когда на душе становится совсем тяжело, я могу поговорить хотя бы с ним. Стыдно признаться, но когда я вижу его, босого и в потёртом сюртучке, деликатного и поминутно извиняющегося, я с трудом сдерживаю улыбку – слишком разительный контраст он представляет с широкоплечими, коренастыми гномами, облачёнными в кожаные рубахи, куртки и плащи, обвешанными самым разнообразным оружием. Но Бильбо хотя бы – мужчина, он забавляет их, и потому они снисходительно терпят его, а кто-то успел уже проникнуться к нему симпатией, проявляемой, правда, несколько фамильярно. Меня же приспешники Торина опасаются, отводят взгляды – только что смотрели направо, а теперь смотрят налево, минуя мою персону, как что-то возмутительное и недозволенное. Мне жаль, что я стала для них обузой. Я была бы рада покинуть отряд и облегчить тем самым его существование – ведь я, совершенно постороннее и никчёмное существо, была стольким обязана гномам. Мне без лишних расспросов выделили одеяло, и нож, и миску, и расчёску (ею поделился запасливый Дори), и даже пони, который, помимо меня, вынужден был волочить ещё и часть съестных припасов. Не один раз я мечтала, чтобы гномы вошли хоть в какую-нибудь деревню. Но, будто назло, Гэндальф ведёт и ведёт их самыми запутанными и дикими тропами. Кроме птиц и редких животных, мы не встречаем на своём пути никого. Дни сменяются днями, конечная цель похода занимает их умы, и по вечерам, собравшись кружком у костра, гномы говорят о том времени, когда Смог, ужасный дракон – расхититель, будет убит и настанет второй золотой период Эребора, Королевства-под-Горой, которое дракон когда-то отнял у народа Торина. Они обсуждают, как очистят от драконьей скверны пещеры, как зажгут фонари, отстроят заново головокружительные лестницы и балконы. Они мечтают неудержимо, и я, сидя в стороне, затаившись, слушаю их с недоверием. Я вижу их мрачную решимость, вижу их мощь и стать, но с трудом представляю, как может эта крошечная отчаянная группка победить свирепого древнего зверя. Я никогда не видела драконов. Я не представляю и дракона. Но рассказы Балина о дне падения Королевства наполняют моё сердце страхом, и я невольно смотрю в тёмное небо, почти ожидая, что в нём вот-вот блеснёт искоркой огненное крылатое тело, как оно начнёт снижаться, сея ужас, пока не заполонит всё небо, пока мир не утонет во всплесках огня, падающего на головы, от которого не спастись. Не только это тяготит меня. Лишь имя вернула моя память – как далёкий отзвук неизвестной жизни, которую покрывает плотная завеса. Я будто очнулась от долгого сна в тот вечер, когда познакомилась с Кили – одним из двух младших гномов в отряде. Тогда, разговаривая с ним, я в первый и последний раз ощутила странную правильность происходящего, необходимость находиться возле него – и желание находиться возле него. Это чувство было так сильно, что я покорилась ему, не раздумывая. Кили был добр, он предложил мне остаться в отряде – и я осталась. Больше я всё равно ничего не могла сделать. Не окажись Кили рядом в тот момент, я бы пропала. Я сижу, нисколько не согреваясь под одеялом и потому просто сбросив его с плеч, обхватив колени руками. Я вздрагиваю, когда тёмная рослая фигура проходит мимо меня. Тот, о ком я думаю, даже не взглядывает в мою сторону. Напротив, хмурится нарочно, будто боится, что я его окликну. В ночном сумраке его смуглое горбоносое лицо кажется совсем нечеловеческим, глубокие тени залегают под чёрными и без того глазами. Спутанная грива спадает на плечи, и можно лишь угадывать, что сзади волосы небрежно удерживаются двумя тонкими переплетёнными косами. Кили перебирается к брату, дежурящему этой ночью, садится рядом с ним, и они, перебросившись парой фраз, тихо смеются над чем-то. Кили лениво, почти грациозно потягивается и, подобрав с земли упавшую шишку, подбрасывает и ловит её, подбрасывает и ловит. Не прекращая своей забавы, о чём-то подчёркнуто беззаботно спрашивает Фили. Тот поворачивается и смотрит на него с усмешкой. Я молча отвожу взгляд. После того, первого вечера поведение Кили со мной стало иным. Представив меня отряду и снабдив всем необходимым, он отошёл в сторону – и моментально замкнулся, возвёл между нами стену. По привычке я сначала обращалась к нему за помощью, но быстро поняла, что всё изменилось – внезапно и необъяснимо. Больно было сознавать это. Приветливый и жизнерадостный, он непринуждённо и легко свёл знакомство со мной – а спустя день так же легко открестился от этого знакомства. Впрочем, Кили оставался приветливым и жизнерадостным со всеми, только не в моём обществе. Я решила, что мнение Торина и других старших гномов повлияли на его обращение, что он подчинился им. И эта мысль причиняла мне страдание. Потому что я слишком часто засматривалась на него. Среди плотных гномов всюду отыскивала его куда более стройную фигуру, слышала заразительный смех и различала его голос среди прочих. Над Кили многие беззлобно подшучивали: слишком горячим и порывистым он был – совсем не таким, как его золотоволосый брат Фили. Но его и любили больше, не из-за кровного родства с Торином. Кили был особенным. Не знаю, думали ли так гномы, но я думала так. И мне было стыдно признаться самой себе, что он проник в моё сердце – сердце никому не известной бродяжки. Приглушенный смех у костра становится громче – братья повздорили шутливо, Фили легонько пихает Кили в плечо, и тот, мотнув головой, беззаботно вскакивает на ноги. Я вздрагиваю и съёживаюсь, стараясь сделаться как можно меньше. Кили остаётся неподвижен ещё минуту, глядя на огонь серьёзными глазами. Потом разворачивается и вновь проходит мимо меня, шурша сапогами по траве. Что-то заставляет меня поднять голову, и я успеваю заметить обращённый на меня сумрачный взгляд. Мрачный огонь, совсем не похожий на свет костра, горит в его тёмных глазах. Это длится всего мгновение. Он добирается до своей лежанки и бросается на неё навзничь, заложив руки за голову. Вскоре замолкают Дори с Ори, и становится совсем тихо. Лагерь засыпает окончательно.