Начало истории

Моё пробуждение нельзя назвать приятным. Спать на холодной земле – не лучшее, что может придумать истощённая и измученная девушка. Кем бы я ни была в прошлой жизни, в ней я точно не имела привычки спать на земле. Простуда давно уже понемногу точит тело, и голова становится особенно тяжелой и горячей по утрам. В полусне я пыталась натянуть одеяло на ноги – теперь же понимаю, что оно отброшено в сторону. Мне холодно. До слуха доносится бодрая перекличка знакомых голосов: гномы сидят возле костра, где накануне ночью шёпотом разговаривали Фили и Кили. По всей видимости, завтрак у них в разгаре и, спеша занять свои места, они не только не потрудились разбудить меня, но ещё и неосторожно зацепили одело своей громоздкой обувью, сдёрнув его наполовину. Они болтают как ни в чём не бывало, а звуки дня, напротив, приглушены. Ни ветра, ни пения птиц нет вовсе. Странная пустота ощущается в этом раннем утре – так бывает в сумрачные дни, когда в воздухе носится предчувствие непогоды и природа как будто затаивается в ожидании. Я открываю глаза и приподнимаюсь на локте, мимоходом отмечая, как задеревенела за ночь спина. Меня встречает бесцветное небо, и даже листья дуба, кажется, полиняли. В такие дни часто моросит мелкий затяжной дождь – сначала вроде бы неощутимый, но через час-другой становящийся невыносимым, если некуда укрыться. Впрочем, гномам всё нипочём. Я разбираю оживлённый тонкий голос Бильбо, рассказывающего о своём любимом Шире благодушному Балину. Кажется, и он привык, приспособился к непривычным для него условиям. Ощущение собственной отверженности накатывает с новой силой. Я одёргиваю платье, мимоходом глянув на свои исцарапанные грязные ноги, и поднимаюсь. Натёртые ступни сейчас же начинают ныть, втискиваясь в отсыревшую кожу башмаков, но я привычно не думаю об этом. Я знаю: стоит им немного разогреться, и боль отступит на время. Мучительно подходить к компании, расположившейся у костра, к компании, в которой нисколько меня не ждут. Но, стискивая зубы, я подхожу и робко останавливаюсь за спиной Торина. Справа от него, чуть боком ко мне, сидит Кили. Меня замечают гномы. Кили, насторожившись, тоже бросает мимоходом равнодушный взгляд и сейчас же поворачивается к смеющемуся над чем-то Двалину. Его рот тут же разъезжается до ушей в проказливой улыбке, и я наблюдаю за этим, забыв о внимании тринадцати гномов, хоббита и молчаливого седовласого волшебника, высящегося с противоположной стороны круга. Я обегаю сборище быстрым взглядом. Гэндальф сутулится, непонятно глядя на меня из-под серой шляпы, надвинутой на глаза, и держит руки в рукавах своей хламиды, будто бы отогревая их. Свободных мест среди гномов нет. Тем временем неподвижная могучая спина передо мной приходит в движение. Торин, без сомнения, сразу понимает, почему гномы примолкли. Теперь он упирается руками в колени и тяжело оборачивается ко мне. Царственно-пренебрежительный наклон головы даёт понять, что мне не следует воображать о себе слишком много. Торин не считает нужным смотреть на меня. - Женщина, ты опоздала, – неприветливо говорит он. Его низкий голос пробирает меня до мурашек. Я стою, опустив голову. За этим следует томительная и унизительная пауза, во время которой ничего не происходит. Я всей кожей чувствую жадное любопытство гномов. Правда, не желая упустить ничего из происходящего, они все-таки не забывают втихомолку обгладывать кости жареного кролика. Наконец Торин решает продолжить нравоучение. - Мы все, – язвительно говорит он, широким жестом обводя отряд, – заждались тебя. Но ждали мы тщетно и решили приступить к трапезе без нашей единственной дамы. Нам горько, что ты решила лишить нас своего общества. - Мне жаль, – бесцветно говорю я. – Я плохо чувствую себя, я слишком слаба. - В самом деле? – вкрадчиво говорит Торин, переходя на самые бархатные, густые низы своего голоса, с безжалостным сарказмом, и с издевательским удивлением выгибает бровь. – Может быть, нам попросить выслать для тебя повозку, обложенную мягкими подушками, из краёв любезного мистера Бэггинса? Или попросить приехать сюда травника или лекаря? Прошу тебя, не стесняйся выразить все свои просьбы. Мы с радостью исполним любое твоё пожелание. Я не знаю, что ответить на это. Торин презрительно улыбается краем рта, и некоторые гномы послушно хихикают, хотя и без особой уверенности. Я не смотрю, кто из них смеётся. Мне не хочется это знать. Выждав ещё одну паузу, Торин говорит отрывисто и уже без улыбки: - Сегодня была твоя и мистера Бэггинса очередь готовить. Мистер Бэггинс имеет обширные кулинарные познания – он, видно, подрабатывал в юности поваром, – и, по счастью, справился сам. Я избавлюсь от тебя при первой возможности. Но пока ты остаёшься в отряде, то должна подчиняться нашим правилам. Я всё сказал. И он небрежным кивком позволяет мне сесть. С горящей головой, не испытывая уже даже стыда, я обхожу Кили и Двалина, обхожу Фили, сидящего рядом с ними, и сажусь так, чтобы не видеть всех троих. Торин больше не интересуется моей персоной. Нахмурившись, он вгрызается в кусок мяса, и, коль скоро представление окончено, остальные тоже возвращаются к еде. Я чувствую лёгкий толчок в плечо и оглядываюсь. Круглоголовый Дори торопливо суёт мне в руки миску с едой и поскорей отсаживается подальше, делая вид, что увлечён разговором с Ойном, который ровным счётом ничего не слышит. Я сижу, низко склоняясь над своей миской. В ней кусочек мяса и полторы испечённые в золе картошки – по меркам гномов порция настолько крошечная, что может вызвать лишь снисходительную жалость. Преодолев себя, я беру картошку рукой, ем через силу: у меня жар, горят щёки и зубы сегодня не вычищены. Мистер Бэггинс знает, что такое зубная щётка, но гномам этот предмет неведом. Чтобы выбелить зубы (а зубы им нужны крепкие, очень крепкие), они жуют древесную смолу или ярицвет – траву с прямыми стеблями и крошечными резными листиками, дающими много сока, вяжущими язык и оставляющими терпкий привкус во рту. Почти все гномы Торина предпочитают смолу, но Кили можно в любое время суток застать со стеблем ярицвета в зубах. Кажется, его вкус заменяет Кили даже табак. Я зачем-то думаю об этом и о чём попало, мысли путаются. Но вот гномы доедают завтрак и, дружески переругиваясь, шумно поднимаются. Я, давясь, глотаю жёсткое, пережаренное мясо (видно, этим утром и Бильбо оказался не безупречен), быстро срываю лист лопуха, растущего поблизости, и вытираю им руки. Перед тем, как покинуть своё место, Торин бросает на меня пристальный долгий взгляд, понятный без слов. Я молча собираю глиняные черепки, служащие гномам посудой, вкладываю их один в другой и спускаюсь по усеянной камнями тропинке к бегущему между скал ледяному ручью. Я почти рада, что могу побыть одна. Поджав ноги под себя, я развязываю мешочек на поясе, вынимаю оттуда немного зеленоватого порошка, растираю его в ладонях и окунаю их в воду. Вода начинает пениться, и я, за дни, проведённые бок о бок с гномами, приученная всё делать быстро, перемываю черепки и оставляю их в сторону, потом споласкиваю лицо. Зеленоватый порошок – моя единственная гордость, я сама натолкла его (одолженной, правда, у Балина ступкой) из другой пахучей травы – огнелиста. Смешанный с водой, он даёт густую пену, хорошо очищающую от жира. Случайно коснувшись взглядом стремительно бегущей воды, я забываюсь и какое-то время бездумно смотрю на бурление бодрого ручья, несущегося по круглым камням. Всё незнакомо мне в окружающем мире. И этот мир кажется не слишком добрым. Я снова думаю о Кили, беспечно отвернувшемся от меня час назад, и опять страстно мечтаю уйти, бросить отряд, не зависеть больше от Торина. Но для этого придётся сначала вернуться к нему, собрать свои вещи и пуститься в долгий безрадостный путь – в ожидании более гостеприимного, чем лагерь Торина, приюта. Мои глаза устремляются к горизонту, минуя скалистые гряды, нагромождения валунов – огромные расстояния, ещё не пройденные нами. Я вздыхаю, встаю на ноги и внезапно понимаю, что не одна. Гэндальф Серый, так его называют Торин и за глаза – гномы, бредёт от стоянки вниз по тропинке, бормоча под нос какие-то слова, и внимательно глядит себе под ноги. У него растерянный, даже смущённый вид. Он то и дело останавливается и оглядывается, явно что-то ища, по-старчески неуклюже вороша посохом траву и камни, будто не замечая меня, а я не решаюсь окликнуть его. Я замираю на месте. Седовласый старец внушает мне страх – как почти всем в отряде. Он не любит тратить слова и говорит, всегда имея в виду много смыслов сразу. Он может уязвить тщеславие Торина, высмеять его и даже назвать не самыми лестными словами, но к остальным гномам весьма расположен и всегда вежлив с ними. Никогда не имеешь понятия, о чём он думает, какие планы вынашивает. Он ведёт отряд своими дорогами, но в то же время чувствуется – в любой момент эту обязанность Гэндальф может снять с себя. Он умеет лукавить, я интуитивно ощущаю это, и потому не знаю, как следует держаться в его обществе. Но вот он поднимает голову и, сразу просветлев, учтиво обращается ко мне – впервые заговаривает со мной почти просящим тоном, словно мы добрые друзья: - А! Мэрион! Какая удача, что ты здесь. Может, хоть ты поможешь беспомощному старику? Не видела ли ты где-нибудь поблизости мою любимую трубку? Эти чёрствые гномы ничего не смыслят в настоящих трубках. Я обронил её, должно быть, вчера вечером, когда ходил определять, с какой стороны дует ветер. Не посмотришь ли ты вокруг? Не будешь ли так любезна? Удивлённая таким доверием и уверенная в том, что никакой трубки у ручья быть не может, я всё же смотрю по сторонам. К ещё большему моему изумлению, она находится тотчас же. Она лежит у самой кромки воды, лежит так аккуратно, будто её специально сюда положили. Но я готова поклясться: когда я мыла посуду, трубки не было. Я подбираю её и безмолвно протягиваю Гэндальфу, который продолжает потерянно, совсем не по-маговски топтаться на одном месте, озираясь. Его глаза остро сверкают, когда он замечает трубку в моей руке. Но в следующий миг я готова поверить, что мне показалось. - Это в самом деле она? – говорит Гэндальф, вытягивая шею, почему-то подслеповато щурясь и виновато улыбаясь. – Вот спасибо! Вот порадовала старого растяпу! Поверить не могу, что ты её отыскала. Конечно, у молодёжи зрение куда острее нашего. Взять хоть Кили и Фили… Он деловито забирает трубку и принимается тереть её обшлагом своей серой накидки. Это занятие совершенно поглощает его. Я жду продолжения, произнесённое имя удерживает меня на месте, но Гэндальф, похоже, тут же забывает обо мне. Нахмурившись, он усердно мусолит трубку, и я решаю незаметно уйти, но его голос застигает меня уже на тропинке: -… хорошие ребята, хотя ещё мало пожили на свете. Что такое восемьдесят лет для гномов? Чуть ли не детство! Кили – славный парень, но очень уж неопытен, горячая голова. Фили поразумней будет, этот прежде семь раз отмерит. Фили не станет звать в отряд первого встречного, едва с ним познакомившись. Но кто знает, может, иной раз такая рассудительность и вредна? Я оборачиваюсь и встречаю совсем иной – проницательный и понимающий – взгляд. Он красноречив и говорит обо всём сразу, о том, что мне пришлось вынести и почувствовать, обо всех моих сомнениях. Я не пытаюсь вдумываться в значение слов. Я чувствую только, что Гэндальфу известно обо мне больше, чем другим, и он не осуждает меня. Невольно я делаю два неверных шага назад. Мне хочется заговорить, выговориться – этот порыв так силён и нелогичен, ведь гномы наверняка уже заждались нас и нельзя снова выводить Торина из себя. Но я тихо говорю: - Кили раскаивается в том, что привёл меня в отряд. Я хочу, чтобы Гэндальф опроверг это. Или хотя бы объяснил, почему всё так вышло. Но в глубине души я знаю: Гэндальф не станет отрицать истину. Он не из тех, кто успокаивает и лжёт ради минутного облегчения. Он смотрит на меня несколько мгновений, а потом отвечает: - Вовсе нет. И, тепло улыбнувшись мне, сжимает трубку зубами.