Последний штрих.

М40 994. Сегментум Ультима.Система Галдей. Галдей — I. Улей Мистра Секундус. Небольшой карманный хронометр, украшенный давно стершейся с крышки эмблемой гвардейского полка, был изрядно потерт жизнью. На пластиковом корпусе появились небольшие, но уже не предвещающие ничего хорошего трещины. Из них выглядывали полусогнутые проводки, которые хозяин старался запихивать в корпус по мере возможности. Однако, судя по множеству царапин, оставленных металлической перчаткой, его руки становились все более неуклюжими, а движения кривыми. Царапины тянулись от потертого, противобликового стекла циферблата, вплоть до скругленных краев корпуса, исполненных в виде позолоченных орлиных крыльев. Одна царапина накладывалась на другую, и можно было легко понять, что владелец довольно часто глядит на время, но с каждым разом, все меньше понимает то, что видит. Возможно он уже и вовсе не понимал что такое время, глядя на хронометр лишь рефлекторно, по старой памяти, но как бы ни была сильна его болезнь, часики он не выкидывал. Их корпус перетягивали две скрепляющие скобы из меди и тонкой, перфорированной полосочки латуни, завивающейся в пшеничные колосья. Некогда на них были тщательно выгравированы молитвы Императору, но хозяин грубо стер их, используя для этого головку ржавого гвоздя, лежащего в кармане рядом с хронометром. На место святых текстов, рожденных чтобы поддерживать гвардейцев перед боем, были накаляканы отвратительные символы и неизвестные слова, обагренные следами уже свернувшейся крови. Даже аквила, отчеканенная рядом с серийным номером, была очень тщательно затерта, а на её месте хозяин попытался нарисовать восьмиконечную звезду, но видимо, его руки уже не могли выполнять мелкие функции, вроде гравировки, и получилось что-то совершенно несчитываемое. На матовом циферблате, увитом пятнами окисления и коррозии, проступающей сквозь внутренние механизмы, недоставало пары цифр — их вырвали специально, оставив лишь те, что имели сакральный демонический смысл. Возможно, их владелец считал что часики придают ему силу? Впрочем, это не важно, он мог верить во что угодно — вселенная предоставляет большой выбор, от Императора, до диких орочьих богов — часы все равно оставались часами. И они продолжали выполнять свою работу, работу, заложенную в них ещё древними учеными, и изобретателями, которые и слыхом не слыхивали ни о Хаосе, ни об Императоре, ни уж тем более о «сакральных смыслах». Помятые, слегка застревающие стрелки, продолжали с щелчком отсчитывать время. Будучи созданными в системе Галидеш, в которой было всего две обитаемых планеты, внутри циферблата, был второй, поменьше, и на нем ещё пара маленьких стрелочек, указывала календарную разницу между планетами. Это были уже не важные, никому не нужные данные, учитывая то, что отсюда до Галидеша — дома гвардейца — было расстояние равное цифре, которую даже осознать трудно, не то что озвучить. Но такова была традиция Галидешских стрелков, каждое следующее поколение получало такие часы, словно унося вместе сними частичку своего дома. Во время перехода через варп, такие хронометры, довольно быстро сходили с ума, и ломались, или показывали неправильное время, или вовсе таинственным образом исчезали. Или сами их хозяева заменяли дешевую подделку на что-то более практичное. В конце-концов, последнее что тебе хочется знать о собственном доме, когда ты далеко от него, так это сколько на нем времени. Солдаты переводили часы под новые системы и новые миры, но так или иначе, большая часть старалась сохранить кусочек дома. Этот некогда верный Империуму воин, тоже был из таких, даже пытался самостоятельно чинить механизм, о чем свидетельствовали мелкие сколы от отвертки. Похоже, карьеры механикуса ему не видать — отвертка повредила один из внутренних маховиков и теперь часики скрипели, как зубы старика, пытающегося разжевать белковый батончик из гвардейского рациона. Секундная стрелка, подражая старшим братьям, со временем начала тоненько пищать, а когда на хронометр обрушился гвоздь — который и сейчас лязгал рядышком, наряду с парой ржавых монет — то принялась ещё и отставать, сместившись от механизма. Вот часовая стрелка плавно переползает на то место где должна быть цифра двенадцать (остался лишь ржавый след от крохотного гвоздика, и большое оранжевое пятно ржавчины) и застывает. Спустя тридцать секунд минутная стрелка, ободранная и покрытая тонким слоем марли, догоняет её и встает. Часы вздрагивают, внутренний механизм, крошечный и кажущийся жалким, приступает к вычислениям, заложенным в его крохотные «мозги». Корпус издал тихий электрический треск, внутренние механизмы смещаются назад, и раздается противный писк будильника. Писк становился громче и громче, превращаясь в самую настоящую сирену — гвардейцы спят крепко, а зачастую нихрена не слышат под обстрелом так-что в хронометры Галидеша встраивали мощные динамики — и извещая хозяина что пора идти на очередной обход. Раздается болезненное, глухое ворчание, напоминающее рык просыпающейся собаки. Карман темно-серой, камуфлированной куртки — изготовленной из чего-то похожего на брезент — открывается, впуская немного прохладного утреннего воздуха. Неуклюжая рука в обрывке рукава, обмотанного длинным, ссохшимся от смеси крови и гноя бинтом, пустилась на дно кармана, и пальцы, закованные в металлические наперстки с когтями, принялись перетряхивать содержимое. Они рефлекторно хватали все подряд, ища хронометр, и по дерганым, нервным движениям, напоминающим конвульсии агонизирующего, можно было понять — хозяину очень плохо. Как минимум он очень болен, в худшую сторону даже смотреть не хотелось. На конец пальцы сомкнулись на корпусе — несколько сильнее чем хотел гвардеец — и на металле появились три новых царапины. Содрогающаяся рука обрадованно дернулась, и потащила хронометр наверх. За ним с тихим шорохом потянулась тонкая латунная цепочка, к которой прицепились обрывки от упаковок батончиков, пластыри, украшенные кляксами гноя, куски старых бинтов, и прочий мелкий мусор, составляющий подушку на дне кармана. Гвардеец, если его ещё можно было так называть, поднял хронометр на уровень лица. Пустые, слегка остекленевшие глаза, некогда имевшие ярко-зеленую радужку, были впалыми и медленно угасали. Их краснеющие от кровоизлияний белки сплюснулись, и на них появились темно-желтые пятна — вдоль век медленно сочился бурый гной. Они не мигающим взором мертвеца, уставились на позвякивающий циферблат. Но ничего не понимали. В молодой, но уже почти утратившей разум голове, ещё шли мыслительные процессы, это было видно по едва заметно мерцающим зрачкам, но вот куда они шли, вопрос другой. Последнее время, думать ему становилось все сложнее, мысли путались и убегали, глаза разъезжались в разные стороны и он, кажется, забыл как читать. Он смотрел на буквы, написанные на тонких листах гниющей бумаги, но не понимал ничего, как и сейчас. Солдат не помнил зачем ему эта вещь, и почему она издает странные, раздражающие и пугающие его звуки. Не помнил как она называется и как отключить писк, действующий на нервы. Одновременно с едва заметно дергающимся в груди страхом, в нем поднималось и что-то иное, что-то теплое, согревающее давно зябнущее, ломящее тело. Опухшая, дергающаяся рука слегка повернула хронометр, и в стекле отразилось лицо бойца. Узкие скулы, длинный, острый подбородок, и низкий, но довольно широкий лоб, на который из-под шлема спускалась тонкая струйка соломенно-желтых, давно не мытых волос. Некогда румяная, покрытая веснушками кожа, обвисла как одежда на огородном пугале и стала смертельно-белой. В самом настоящем смысле — хозяин мог поклясться что она по цвету как снег. Но это был не снежный оттенок, а куда более болезненный — тут и там виднелись маленькие гноящиеся язвы, покрытые красными, вечно влажными корочками. Вокруг них громоздились маленькие бубоны и волдыри, а левое веко, неестественно оттянутое, и словно порванное пополам, украшал огромный, зеленый прыщ. Из орлиного носа, со сломанной перегородкой, медленно сочилась какая-то темная жидкость, отнюдь не напоминающая кровь, а скорее похожая на масло. Плавно огибая иссохшиеся, позеленевшие губы, она собиралась на подбородке, но не капала вниз, а утекала по нему за шиворот. Левую щеку, сквозь которую даже не щупая можно было посчитать его гниющие, уже почти полностью черные зубы, украшал старый, розовый шрам, грубо стянутый по краям. Вокруг него появились ещё три совсем свежих, но на них уже никто не накладывал ни скоб, ни бинтов, не пытался остановить инфекцию. Щетина проглядывала прямо сквозь разбереженную плоть, и покрывала весь низ лица и длинную, тощую шею. Он уже очень давно не приводил себя в порядок. День? Неделю, может месяц? Нет, он не помнил, он даже не помнил где он. В голове огненными буквами горели лишь несколько слов, повелевающих ему сидеть здесь, и караулить. От кого? Что караулить, а главное как это делается, он тоже не мог вспомнить, и каждая попытка погрузиться в глубь воспоминаний — вспороть тот кислотный, тифозно бурый туман забвения, оканчивалась жуткой болью. Бойцу было едва за тридцать, а выглядел он так, будто прожил уже целю жизнь. Он что-то тихо промычал, ворочая распухшим, гудящим языком, и опять наклонил хронометр, как попугай, увидевший свое отражение в зеркальце. На сей раз отразилась его форма — стандартизированный камуфляжный костюм, столь обожаемого во всем сегментуме Ультима, кадианского образца. Разница был лишь в том, что Галидешцы предпочитали более высокие сапоги с прочной подошвой, толщиной в добрые два сантиметра, и широкие брюки, предназначенные для лазанья по горам. В конце концов — они «горные стрелки» или кто? Сейчас его форма износилась и истрепалась, словно приняла на себя часть болезни хозяина — серая куртка из брезента покрылась ржавыми потеками от долгого сна на металле, её рукава стали лохмотьями и были притянуты к рукам с помощью грязных бинтов. Осколочный жилет, натянутый поверх неё, и укрытый толстым слоем разгрузочных карманов, погнулся в двух местах, а в одном имел небольшую ржавую дыру от стабберной пули. В него попали? Пальцы свободной руки неуклюже поковыряли дырку, ощущая как холодный метал без труда разрезает кожу. Уже не важно, если и попали, то не смертельно, ведь не может он ходить со смертельным ранением? На спине была громада гвардейского рюкзака, забитого каким-то гниющим хламом. Над ним медленно кружились мухи и менее приятные насекомые, а из главного клапана медленно свешивались три полоски грязных бинтов. Они развевались на промозглом утреннем ветру, улавливая в себя капельки влаги. На поясе висел его нож и фляга, почему-то вся она покрылась ржавчиной, а горлышко заплесневело. Опять же, это не имело значение, боец не прикасался к ней уже пару дней, как и к еде. Чуть ниже, с карабина на поясе, свисал лазган — пожалуй он был единственным из всего снаряжения, что не подверглось порче или влиянию времени. Его корпус был таким же темным, батарея гулко ворчала, перекрикивая шум ветра. Брюки на его ногах ещё были целы, но испачканы столь сильно, что камуфляж стерся. Боец стоял осунувшись, его осанка напоминала горб, а не естественно выступающий кадык, казался лишним суставом. Увиденное не успокаивало солдата, не помогало ему вспомнить что же такое важное хочет ему сказать хронометр. Скорее наоборот, это его пугало. В единый миг, а пока мокрый ветер обдувал его лицо, солдат ощутил весь спектр эмоций от тревоги до ужаса. Какая-то частица его разума отчаянно и слезно вопила, умоляя её услышать. Его собственный силуэт, стоящий на коленях в тени собственного сознания вопил, что с ним что-то очень сильно не в порядке, что надо что-то делать! Услышав этот призыв, воспаленный разум не нашел иного выхода, кроме как избавиться от источника страха. Жаль, но люди так устроены, ужаснувшись правды, мы стараемся не замечать её, до тех пор пока не станет слишком поздно. В случае с этим гвардейцем, «поздно», уже наступило. Солдат криво замахнулся, и вложив в опухшую руку всю свою силу, швырнул хронометр подальше. Блестящий прибор описал кривую неровную дугу, и с тихим свистом полетел вниз, на теряющиеся во мраке стен улья улицы. На миг гвардеец застыл. Раздражающий разум писк исчез, и тот вдруг снова начали утягивать вниз волны тифозной забывчивости. Но несколько вопросов пока ещё колыхались — сколько он тут стоит? Где он стоит? Как его черт возьми зовут?! Гвардеец издал тихий жалобный стон, прерываемый глухим, саднящим бульканьем в недрах воспаленных легких. Перед глазами запрыгали черные точки, а ребра заскребли сквозь натянувшуюся, истончавшую кожу. Гвардеец захрипел, сплевывая поднявшуюся к горлу черную мокроту, и медленно положил руки на голову, пытаясь совладать с вспыхнувшей головной болью. Когда он шевелился, где-то под формой раздавалось мокрое чавканье плоти, но боли он не чувствовал, лишь ощущал как по телу разливается тепло. Он стоял так и тяжело дышал, глядя себе под ноги и пытаясь успокоиться. Разум медленно погружался в пучину забвения, и тревога вновь уступала мягкому, плавному спокойствию, в котором гвардеец пребывал последнее время. Черт, так вот зачем был нужен странный пищащий механизм. Время. Он отсчитывал время. Вспомнив про хронометр, солдат открыл глаза, принимаясь искать утерянную вещицу. Разум уже и выбросил из головы то что он выкинул часы. Оказывается он стоял на какой-то хрупкой, истерзанной временем и непогодой крыше. Под ногами тихо позвякивала ржавая жесть и тихо скрипел гудрон, черными пятнами покрывающий стыки металлических плит. Неаккуратные рабочие, или сервиторы, покрывавшие это здание, случайно пролили ведро с черной жидкостью, и её огромное пятно, красовалось вокруг солдата. Рядом было расплескано ещё больше пятнышек поменьше, они складывались в странный, гипнотизирующий своей простотой узор. Поверх них, лежал тончайший слой битого стекла всех цветов и форм, и капель воды, скапливающихся в небольших вмятинах, оставленных сапогами гвардейца, и дырах, созданных уже временем. Несомненно, эта крыша стоит здесь уже пару сотен лет, ели не со дня основания здания — ведь довольно редко кто вспоминал про ремонт на верхних уровнях. Во всяком случае, до тех пор пока очередному вельможе в чашку не прилетит кусок потолка. Гвардеец с хрустом ноющей шеи, поднял голову и начал медленно вращать ею, щуря гноящиеся глаза и пытаясь совладать с расплывающимся зрением. В лицо туту же прилетел поток холодного ветра, принесший с собой ещё больше мокрых капель. Они застучали по жести и броне гвардейца, и ударили его по лицу, смачивая рану, смывая струйки гноя. До носа донесся приятный запах соли и каких-то цветов, а может и духов, хотя, откуда им взяться на высоте в сотни этажей? Проведя по лицу рукой, и ощутив приятное прикосновение металла, он смахнул воду, на конец видя мир вокруг. Да, так и есть, он стоял на плоской крыше, какого-то огроменного административного здания, возвышающегося над окружающим его ульем, на добрые сто этажей, если не больше. Счет никогда не был сильной стороной бойца, но даже в воспаленном сознании, возникла мысль, что город вокруг него должен быть населен если не миллиардами, то сотнями миллионов граждан. Но, это было не так. Десятки и тысячи высоких, некогда красивых зданий из рокрита, бетона и пластали, были давно заброшены. Он не мог видеть весь город, но окружающие его здания, уже столетие как миним не получали ни обслуживания, ни даже мельчайшего косметического ремонта. Саундтрек Sabled Sun — This Is Where The World Ends Будучи построенными в совершенно типичном для Империума, массивном величественном стиле, зародившимся в ещё незапамятные времена, когда сам Император ещё ходил по Терре, они напоминали, города древности. Но были скорее их гротескной, искаженной копией, почти не имеющей ничего общего с первоисточником. Вокруг простиралась настоящая рокритовая пустыня, или джунгли, давно покинутые, и медленно разрушающиеся под собственным весом, и напором тяжелого приморского климата. Конкретно вокруг здания на котором стоял гвардеец, раскинулся административный, или схожий по назначению район, состоящий из высоких шпилей, и массивных управленческих блоков. В них были десятки тысяч окон, но ни в одном из них не горело огня, даже стекол в них не было. В окнах оставались лишь жалкие кусочки, поблескивающие в предрассветных сумерках и сквозь них можно было заглянуть в разгромленные непогодой помещения — сплошь офисы, разделенные тонкими перегородками, да небольшие залы для собраний. Натурально муравейник, или как правильно говорила классификация — улей. Массивные, величественные, прославляющие человеческую гордыню и достижения инженерного гения, конструкции возвышались вокруг, или расползались по земле, образуя нечто вроде рокритовых ступеней, по которым ползли постройки размерами поменьше. С такой дистанции они казались крошечными, но если прикинуть какого они на самом деле масштаба, то становилось страшно. По телу пробегала волна мурашек, а челюсть отваливалась от осознания размеров, и величия города. Тут и там виднелись темно-серые массивы жилых блоков, напоминающий коробки. На их плоских, крышах произрастали леса из грохочущих антенн и тарелок приема вокса, а стены испещряли крохотные прямоугольные окошки — такие же темные и слепые как и во всем городе. От административного сектора их отделяли некогда зеленые, засаженные деревьями парки, расположившиеся прямиком на крышах зданий поменьше, или широкие пустыри, занятые горами мусора, или хитросплетениями магистралей. Дальше начинались различные отделения администратума, находящийся в расчетных шпилях, и чудовищной, неопределенной формы корпусах. Казалось каждое здание стремилось занять столько пространства, сколько вообще возможно. Архитекторы не принимали скошенных углов, свойственных зданиям и культурам ксеносов, лишь острые углы, и прямые, геометрические линии, ровно очерчивающие громады зданий, сливающихся в один огромный, запутанный и переплетенный комплекс построек. Они рвались вверх и расползались вширь, и имели широкое основание, занимая порой громадную территорию, и вмещая в себя чудовищное количество людей, и оборудования необходимого для работы. На старые конструкции пристраивались новые или вовсе строилось отдельное здание. Часто в одном доме сочетались архитектурные течения из разных миллениумов, или даже эпох. На паре зданий, красовались ряды давно обезличенных статуй и монументов, отображающих предыдущих губернаторов, деятелей и великих представителей улья. Часть из них уже обрушилась оставив на память только ступни, намертво прикрепленные к крышам эркеров, и толстенным поверхностям карнизов, разделяющих уровни один от другого. Тут и там красовались изуродованные пристройками, и проделанными дырами фасады. Казалось что весь город боле грибком из-за которого сам же покрывался опухолями и пристройками. Некоторые дома так обросли ими, что уже начали разрушаться под весом, и стены, начали отваливаться от арматуры, повисая на одних лишь кабелях. А храм экклизиархии, громоздящиеся вдали, и вовсе казался ужасным чудовищем, из-за количества проросших сквозь купол шпилей, и башенок. Они проглядывались сквозь его стены, корпуса и крыши часовен, прогрызались сквозь крышу, устремляясь к черным, подернутым гнойно-бурыми тучами небесам. Наверное когда-то это было красивое здание, вдохновляющее жителей на усердный труд во славу Империума, но не сейчас. Большая часть главного купола, покрытого тонким слоем позолоты, провалилась внутрь, под тяготами сплошных соляных наслоений, а вслед за ним рушились и стены с башенками, и массивные части готического фасада. Прямо на глазах гвардейца, мощный порыв ветра сломал одну из башенок, словно та была спичкой, и уронил внутрь чернеющей язвы провала. В темный, утренний воздух поднялось облако пыли, а уши уловили далекий грохот камня, и звон бьющихся витражей. Соль всегда была худшим врагом этого улья — она прилетела с ветром, и забивалась в систему циркуляции воздуха. Прозрачные или белые кристаллики наслаивались на рокрит, забивались в трещины не давая им закрываться. Чем больше их становилось, тем больше уродовались дома — они обрастали горбами и опухолями из белой смерти, высасывающей из камня всю влагу. Когда особенно сильный порыв ветра приходил со стороны невидимого моря, то в воздух поднимались целые облака этой пакости, и начинал оказаться что идет снег. Если её было столько здесь, то что творилось на нижних, невидимых с высоты подуровнях, было даже страшно представить. Наверное люди просто замуровывали себя в отходах и сплошных кучах соли. Окружающие храм здания сохранились не лучше, выглядя так будто по ним прошлись орбитальной бомбардировкой. Дырявые крыши и стены, сквозь которые виднелись богатые внутренние залы, и молитвенные помещения. Вскрытые распотрошенные жилища экклезиархов, и служителей церкви. Улицы, более ровные и чистые чем во всем улья, были разрушены, на них образовались массивные завалы из машин, и обломки фасадов. Дальше начинались районы совершенно неизвестного назначения, с темно-бурыми или серыми крышами, на которых давно скопилось чудовищное количество мусора. Тут и там виднелись упавшие сверху обломки, или куски рокрита, а один жилой блок, был рассечен на две части, рухнувшей стеной административного шпиля. Теперь он повис, придерживаемых лишь жестким каркасом, и вероятно когда рухнет, станет самой большой кучей мусора на планете. Впрочем, с высоты этого здания, все они казались одной сплошной грудой, наваленной без всякой системы или смысла. Дома громоздились друг на друге, слой на слое. Однако система все же была и если внимательно приглядеться, то можно было разглядеть как улей медленно разделяется на округа, с помощью широких дорог, и разделен на районы, целой паутиной дорожек поменьше. Между рокритовых стен, покрытых толстым слоем морской соли, прилетающей вместе с ветром и украшенных давно обвалившейся лепниной, были перекинуты магистрали, и переходы. Многие из них давно обрушились, образуя величественных размеров завалы, видимы е даже с такой высоты, другие держались буквально на паре кабелей и арматуре, которая с годами, тоже не сможет удерживать куски рокрита. На дорогах, и парковках, ещё стояли старые, проржавевшие до состояние остовов гравикары, и обычные, колесные машины. Грузовики и фуры, с распахнутыми дверями, обычные машины для перевозки людей, автоцистерны, все это стояло и медленно обрастало мхом, или наслоениями соли. Среди них отчетливо просматривались коробки гвардейских «химер» и куда более зловещие силуэты танков «Леман Русс», перегораживающих входы и выходы из города. На их корпусах проросли какие-то чахлые растения, пробивающиеся сквозь пену из соли, а металл давно проржавел. Вокруг валялись горы из чемоданов, были разбросаны гниющие вещи и инструменты. Похоже люди покидали дома в спешке — эвакуировались от неизвестной опасности. Гвардеец с кряхтением развернулся, оборачиваясь и посматривая на другой край улья. Он был куда печальнее — сплошные трубы и испарители мануфакторий, и заводов механикус. Самой разной толщины и длины, они были черны от копоти и покрывающей их грязной соли. Здания под ними не имели даже окон, а улицы перегораживали упавшие градирни, и небольшие лужи из расплескавшейся кислоты, или застывшего металла. Под ногами, там где обрывалась крыша, раскинулась небольшая высотная площадка для стыковки газовых танкеров, и приземления небольших транспортов. Она тянулась вдоль всего здания, образовывая кривую оборку, по бокам корой торчали ржавые градирни, и были закреплены металлически трубы охладителей. Из них медленно поднимался розоватый пар, и слышался неразборчивый гул хора голосов, поющих что-то темное, что-то прекрасное… Гвардеец прикрыл глаза, вслушиваясь в звуки — горловое пение, хриплое и булькающее как его голос. Слова переплетались и сливались в единый фоновый шум, пульсирующий как биение сердца, он то нарастал становясь почти криком, то тихо шептал, баюкая и успокаивая. Пока он слушал, испытывая нечто вроде блаженства, в своих медленно распухающих от некроза частях, что-то произошло. Небо стало на пару тонов мягче, оголяя свою не естественную пыльную желтизну, а на изломанном, лесом заводских труб горизонте, величаво поднимался рассвет. Ярко-красная, заворачивающая полоска света ширилась, и растекалась, очерчивая силуэты труб и мануфакторумов. Бледные, красноватые лучи ударяли в небо, отвоевывая у тьмы все больше и больше пространства. Они отражались от облаков и туч, играли на россыпях стекла, заваливающего собой крыши, и дороги, и проходили сквозь ещё целые окна, принимая золотой оттенок. Бледно-оранжевое солнце, из-за испарений имеющее слегка приплюснутую форму, медленно выползало из-за кривого горизонта. Всем своим видом, от оттенка до антуража, оно неприятно напоминало чей-то воспаленный глаз, укрытый тонкой сеточкой вздувшихся сосудов, или запущенную гнойную рану, готовую исторгнуть вниз тонны гнили. Казалось невозможным, но давно мертвый, растерзанный улей медленно просыпался. Автоматически гасли едва живые уличные вывески, завлекающие посетителей в бары и пабы, с тихим щелчком перелистнулось табло календаря на огромном стенде, висящем над главным трамвайным депо, что-то приглушенно закрякала система оповещения. Старая запись звала людей на новую рабочую смену, занять свои места за давно прогнившими станками, но к протяжному скрипу умирающего голоса, примешивался и другой. Женский, невероятно спокойный, но при этом какой-то печальный, он вот уже больше чем сто лет, твердил по кругу одно и то же: «граждане имперского ул (помехи). Губернатор (помехи) опасности эпидемии (помехи и звук уханья совы) необходимость, объявить эвакуацию. Нет причин для паники. Соблюдайте порядок. С этого дня (помехи) эвакуационные автобусы прибудут к обозначенным точкам»… И вот так уже на протяжении множества лет… Следом оживает громкоговоритель, каким-то чудом уцелевший на куполе храма. После длительного, пронзительного кряхтения он принялся исторгать слова молитвы. Их рваное хриплое эхо, проносилось по улицам, заглядывая в каждый уголок. Оно терялось в окнах пустующих квартир и хитросплетениях улиц, гнало прочь стайки трущобных птиц, и гремело в остовах давно брошенных автобусов. Сюда, до крыши оно долетало лишь едва, напоминая шепот. Слова искажались и превращались в неразборчивый грубый рев огрина. Этот звук поддержали ещё несколько хрипящих граммофонов, и гудение включившихся линий монорельса. Раздался тихий звон. Внизу, сквозь завалы, сияющей змейкой покатился автоматический трамвай, испускающий все те же волны молитв… Он огибал разрушенные углы улиц, и нырял в небольшие туннели, исчезая в тени опустевших дворов. Темно-красные от ржавчины дверцы распахивались, и встроенный когитатор пищал что-то про «ускорение посадки», а через несколько мгновений, соображая что людей нет, закрывал их, и отправлял транспорт дальше… Он так и будет кататься кругами, до самого конца этого улья, или пока остатки электричества ещё теплятся в рельсах… Неожиданно гвардеец понял что слова, вырывающиеся из недр храма он помнит куда лучше чем-то пение, что вырывалось из труб. Вот только смысл их терялся где-то далеко в пучинах разума, и вызволить их оттуда уже нет никакой возможности. Он тихо, хрипло рассмеялся, вздрагивая от собственного голоса и ощущение мокроты, стекающей по распухшему горлу. Мертвый улей завораживал его воспаленные глаза, гипнотизировал и заставлял смотреть на него. Он был готов подчиниться, вслушиваясь в это сплошное дыхание давно мертвых зданий и переходов, хотел спуститься вниз, в трущобы, и побродить меж рзаваливюащихся лачуг, и хибар. Почему-то все это казалось родным и милым, гниль, и разложение. Улей был как огромный скелет, оставшийся после того как местная часть человеческой цивилизации умерла. Вот так и должен выглядеть мир, сплошной покой и тишина, прерываемая лишь отзвуками. Гвардеец стоял и пялился на горизонт, не в силах оторвать слезящихся глаз. Как вдруг его отекшие полные гноя и спутавшихся волос, уши, что-то засекли. Тихий, дробный звук, повторяющийся несколько раз подряд, прозвучал на самой грани слышимости. Это несомненно были шаги — кто-то перебежал из одного укрытия в другое. Гвардеец встрепенулся, подхватывая свой лазган здоровой рукой и неуклюже развернулся к источнику звука, в надежде засечь беглеца быстрее чем он спрячется. Несколько секунд ржавая мушка лазгана нервно дергалась из одной стороны в другую, выискивая таинственную цель, и не находя её. Крыша была пуста, если не считать парочки поскрипывающих на ветру охладительных кожухов, от вентиляционной системы генерального мануфакторума, и пары аварийных выходов для сервиторов. Их двери, сделанные в виде половинок шестерни механикус, едва заметно колыхались, издавая писк ржавых петель, и норовили от валиться от своих крепежей. С одной из них, на еретика глядела одноглавая аквила, испещренная зеленой плесенью. На секунду на вход в здание упал солнечный свет, и окрасил грязный металл в ярко-красный. Орел, приваренный прямо над створками, засиял, словно сбросив с себя все что накопилось на нем за годы. Гвардеец повел ухом, при этом его кожа натянулась и треснула в нескольких местах, исторгая на поверхность капельку крови. Воспаленные глаза подозрительно прищурились анализируя увиденное. В голове творилась страшная каша, его разрывало две мысли, первая требовала развернуться и дальше глядеть на рассвет, чьи лучи уже упали на крышу, окрашивая её во все оттенки красного, а вторая пройтись и проверить где спряталась его жертва. Звук ему точно не померещился, и это точно не треск раскачивающихся дверей. Даже столь прогнившему разуму не нужно долго складывать два и два, чтобы придти к выводу что на крыше есть кто-то ещё, и что этот кто-то прячется за ближайшим кожухом. Но это был просто невозможно! Люди много столетий назад покинули улей! Гвардеец поудобнее перехватил лазган — распухшая рука в наперстках уже даже не могла сжаться в кулак, и просто поддерживала оружие в горизонтальном положении. Его ноздри разошлись, втягивая ноздри, и улавливая резко усилившийся цветочный запах. Он был такой сладкий, такой туманящий разум, даже уже имеющиеся мысли начали угасать, а вдруг вспыхнувшее пламя злобы, потухло, сменившись спокойствием. Солдат был готов забить болт на странный звук, и вернуться к чарующему голосу умирающего города, но остатки солдатской дисциплины, вбитой глубоко в сознание, требовали проверить источник.  — Кто здесь?! — Во весь голос рявкнул он, с трудом прорываясь сквозь волны мокроты, которая липким ковром заполняла его горло. В носу все ещё вился цветочный аромат, становящийся уже совершенно нестерпимым. Он жег бойцу ноздри, но, между тем, поток черного гноя прекратился, и дышать ему стало легче. — Выходи! Это был самый тупой и старый способ заставить кого-то показаться на глаза патруля, и гвардеец был уверен что он не сработает. Конечно ещё оставался призрачный шанс что на самом деле ему померещилось, и никого тут нет, и на секунду солдат представил как тупо он выглядит. Впрочем, даже если на самом деле он на крыше один, то тупее быть он уже не сможет. За коробом послышался странный звук, напоминающий тонкий разочарованный вздох, и гвардеец заметил притаившуюся тень человека.  — Выходи, я вижу твою тень… — Следом за словами из горла вырвался сдавленный смех, больше похожий на серию чихов. Сопли полетели во все стороны, а гвардеец едва заметно наклонился вперед. Сам того не желая, он вдруг переключил лазган на предохранитель, какая-то назойливая мысль твердила что прячущееся существо не враг. — «Ну как же не враг! Оно же прячется! Хочет скрыться!» Он уже хотел пустить очередь поверх короба и вызвать подкрепление через вокс, чья гарнитура свисала с его левого кармана, как вдруг из-за короба вдруг раздался сдавленный женский голос, и показались чьи-то поднятые ладони, затянутые в черные кожаные перчатки. Их украшали несколько золотых колец и перстней, на одном из которых виднелось рельефное изображение черепка, а на другом какой-то неразборчивый символ.  — Я сдаюсь! Не стреляйте! — Вслед за руками, показался и темный силуэт человека, прятавшегося за трубами. Гвардеец прищурился, поднимая оружие в угрожающую стойку, и разглядывая нарушителя. Чтож, если он считал что его сложно удивить, или та сущность что совратила его разум думала так, то они оба ошибались. По черной глади спокойствия, пробежала волна сомнений, ведь перед ним, среди руин простирающихся на добры несколько сотен километров, стояла молодая девушка. У неё была пышная копна вьющихся, иссиня-черных волос, чьи секущиеся, покрытые лаком концы достигали её узких, слегка сутулых плеч. В середине головы, там где намечалась линия пробора, красовалась массивная заколка, в виде летящей стрекозы, раскинувшей крылья из мелкого жемчуга и драгоценных камней. Казалось странным видеть такие сокровища, в таком заброшенном месте, и у гвардейца появилась отличная мысль — что можно пришить дамочку и забрать драгоценности. В рассветном солнце, с его персиковой краснотой, её волосы поблескивали чуть более тускло, и казалось что голова незнакомки окружена черным капюшоном, или нимбом. Чуть дальше, сквозь черноту проступали очертания аккуратных, слегка оттопыренных ушей, чьи хрящи покрывали россыпи горошин пирсинга, а в правом красовалась маленькая антенна мощного переносного вокса. Ради его установки, часть уха даже была удалена и мочка висела как нечто уже не соединенное с телом. Внешний вид нарушительницы, не смотря на кажущуюся беззащитность, казался гвардейцу подозрительным, но он не мог понять почему. Если бы ему дали подумать подольше, то он сказал бы что она один из скромных, забитых постоянной учебой и низкой самооценкой школяров из адептус биологис. И то что она вполне уместно смотрелась бы за лабораторным столом, или в обществе своих товарищей по ремеслу. И если подобная мысль верна, то совершенно непонятно что она делала здесь, за сотни километров от ближайшей научной станции или действующего объекта биологикус. У неё было довольно простое, похоже вечно смущенное лицо, с заостренными чертами — придающими ей некоторое сходство с кошкой — и слегка смуглая, почти загорелая кожа, покрытая мелкой россыпью ожогов. Это было ещё одним очком в пользу подмастерья биологис — чаще всего, прислуживая магосу, или кому ещё, они работали со всякой химической дрянью, и жили в не самых безопасных местах, со всеми кислотными радостями, льющимися с неба вместо дождя. Её приподнятые, пухловатые щеки, заливал стыдливый румянец, будто ей было стыдно что она потревожила часового. Он подчеркивал высокие, но при этом достаточно узкие скулы и узкий, длинный нос, со слегка вздернутым кончиком, на котором красовалось ещё несколько мелких ожогов. Её тонкие, подкрашенные красным губы, расплывались в легкой полуулыбке, обозначающей скорее смущение, чем радость, и из-под верхней губы выглядывали два передних зуба. Их скрепляла большая металлическая клипса для коррекции прикуса, а на остальных зубах красовалось древнейшее изобретение медикае — брекеты. По ним были рассыпаны маленькие поблескивающие камушки, служащие украшением, а несколько придерживающих клипсу крючков уходили прямиком в зубы, несомненно причиняя хозяйке неудобства. И все же, не смотря на старание дантистов медикае, левый передний зуб, все же выступал за габариты и задевал нижнюю губу. Девушка нервно и часто облизывалась, проводя языком по клипсе (похоже это был ее привычкой), а большие, карие глаза, по-воровски бегали, будто её поймали на чем-то постыдном. На её голове были большие круглые очки, в тонкой пластековой оправе, приятного коричневого цвета, а их дужки, укрепленные золотыми вставками, терялись в шевелюре. Но, похоже, хозяйке они нужны были лишь как временное неудобство, ведь над левым глазом, прямо из надбровной дуги, вырастал небольшой аугметический придаток. Это был покрытый затейливой резьбой механизм, обрамляющий её глазницу, в центре которого красовались «клещи» манипулятора, переключающего несколько увеличительных стеклышек разной величины. Они издавали тихие щелчки, переключаясь между собой и давая разное увеличение, от обычного Х4, до приближения близкого к лабораторному микроскопу. Сейчас две линзы были опущены поверх очков, и девушка щурила лишь второй глаз, от чего её лицо приобретало страшно глупое, смешное выражение. Да, гвардеец не ошибся, подойдя на пару шагов ближе, на одной из линз он четко заприметил штамп адептус биологис, да и сама девушка явно принадлежала к этим странным чудикам, готовым ради очередного образца, бросаться под поезд или разогнавшегося «пожирателя миров». «А… Вот и объяснение…» — Тяжко подумал гвардеец, поведя стволом лазгана, тем самым приказав ей выйти на открытое место с поднятыми руками. — «Она пришла за образцами… Что-то говорили… Ух… Сложно думать… Про эпидемию? Да, про эпидемию… Точно, она пришла за образцами,… Вируса… Не стрелять… Спровадить… Должен, караулить… Золото? Можно… Отнять…» Повинуясь молчаливому приказу, нарушительница смиренно вышла на открытую часть крыши. Ветер начал раздувать её волосы закрывая лицо, руки она все ещё держала на весу, на уровне груди. Оказавшись совсем невеликого роста, она была стройна, если не сказать субтильная. Стройная фигурка без каких-либо аппетитных форм, казалось какой-то страшно неказистой и даже крошечной на фоне крыши. Вся девушка была страшно нескладная, как-будто в одном теле сошлись уже взрослая женщина и шестнадцатилетняя девушка-подросток. Одежда её была скромна, если не сказать аскетична, как в общем-то и подобает школяру биологис. Небольшую грудь облегал плотный бархатный жакет, подбитый красивым серым мехом, чьи гладкие клочья проглядывали на широком, украшенном золотистыми клипсами воротнике. Левую часть воротника занимала ещё одна коробочка вокса, снабженная складной антенной, и тонкий проводок от нёё уходи куда-то к уху. По краям швов жакета, шла тонкая красная окантовка, перечерченная золотыми полосками. В некоторых местах одежка износилась и уже не выглядела столь эффектно, но своей владелице все ещё шла. Закрывали жакет два ряда медных пуговиц, покрытых тонким слоем противобликового состава, и вокруг них были вышиты какие-то медицинские символы. Горло девушки плотно закрывал традиционный талларнский платок, обычно повязываемый на голову — белый, в крупную черную клетку, и с кудрявой бахромой по длинному, слегка скошенному краю. Он был повязан так, чтобы один угол уходил под жакет, а два других служили как завязки, и тем не менее, края выходили наружу, закрывая плечи девушки. Узкие рукава с эйластановыми вставкам, были закатаны до локтей, образовав некрасивые гормошки, а дальше шли уже упомянутые перчатки. Только сейчас гвардеец понял что они скорее подходят для полевого медика гвардии, чем для обычного школяра биологис. Из-под жакета выглядывала черная юбка в пол, сшитая из того же черного бархата. Вдоль левой ноги девушки шел длинный шов, под которым скрывалась молния, с помощью которой она могла регулировать длину разреза, приоткрывающего её ноги. Сейчас он был чуть выше щиколоток, и позволял рассмотреть мысы кожаных сапог с залихватской «ковбойской» пряжкой. У них был высокий, но достаточно толстый каблук, по которому вверх шла бронзовая вязь. «Ага, а вот и источник шума» — Чуть свободней подумал гвардеец, ощущая как цветочный запах становится все сильнее. В районе колен, юбка имела странное сужение, и казалось, что в случае чего, побежать её владелица не сможет. Поверх юбки, была намотана тонкая кожаная перевязью служащая хозяйке поясом. На ней висели несколько подозрительных мешочков, и клипса с пустыми колбами. С левой стороны на цепи висел толстый инфопланшет, для красоты замаскированный под книгу, и массивная плоская фляга на которой был отчеканен большой символ адепутс механикус. Оружия при ней не было, если конечно не считать таковым её заколку.  — Не стреляйте! Я сдаюсь! — Тяжело дыша сказала девушка, косясь куда-то за спину гвардейца. Её голос был тонок, и действительно соответствовал скорее подростку, чем взрослому человеку. По всем правилам она уже должна была лежать с дырой в голове. Однако, желания стрелять она не вызывала даже в еретике-гвардейце. Точнее, он хотел выстрелить, но что-то ему мешало, палец был прижат к лазгану какой-то неведомой силой. Несколько раз попытавшись нажать на спусковой крючок, он ощутил неловкую заминку, и чтобы жертва не сбежала, начал её заговаривать.  — Вам нельзя… — Еретик громко забулькал, и ковыляющим шагом направился к нарушительнице. Очень странно, но агрессии он к ней не испытывал, лишь какое-то странное чувство снисхождения. — Нельзя, здесь находится… Оцепленная… Зона… Инфекция… Запрещено… Он хотел сказать что-то ещё, но мысли путались и уже скакали галопом в совершенно другую сторону.  — Да-да-да! — Затараторила девушка, отходя от него на один шаг и продолжая пялится куда-то ему за спину. — Я об этом и говорю… Я заблудилась, понимаете, тут все так сложно, столько факторов и параллелей, звезды не сходятся и вообще кошмарный бардак, твориться! Она понесла невообразимую околесицу, от которой в голове гвардейца стало ещё туманнее. Она все говорила и говорила, и этот нескончаемый поток непонятных, лишенных смысла словесных конструкций, сбивал с толку, и в конце-концов заставили гвардейца остановится. Он миновал лишь часть пространства, остановившись совсем рядом с вентиляционным коробом.  — А знаете что важнее всего?! — Вдруг встрепенулась девушка, и вся стыдливость с е лица пропала, вдруг став лукавым торжеством. — То что у вас, нурглитов, мозгов не прибавилось! Гвардеец вздрогнул, осознавая сказанное. Пламя агрессии, вспыхнуло, ослепив его, и тут же потухло. Из рта вырвался сдавленный, животный рык, а сквозь гнилые зубы пошли кроваво-красные пузыри. Поднимаемый лазган качнулся, и выпал из рук, с треском падая на жесть. По гниющему телу прошла волна неощутимых, судорог и под белой, истончившейся кожей было видно как растягиваются распухшие мышцы. Гноящиеся глаза еретика скосились к низу — из его горла выглядывало длинное, вороненое лезвие армейского кинжала… …По нему вниз текла черно-красная, густая кровь, полная уже начавших сворачиваться частичек, и мелких-мелких насекомых, похожих на личинки. Кинжал подергался из стороны в сторону, рассекая подалтилвые мышцы, и врезаясь в позвоночный столб. Конечности гвардейца-еретика начали отказывать и он попался дернутся вперед. Из рта все ещё рвался дикий рык, он размахивал руками. пытаясь зацепить когтями того наглеца что подкрался к нему за спину. Кинжал зацепил пару особенно тугих мышц, и пошел вширь, перерезая нервные волокна. Нурглит дернулся в последний раз и со звуком выходящих из тела газов, рухнул лицом вперед. От удара по крыше прошла волна грохота и взметнулась облачко ржавчины, но никто не прибежал проверить что произошло, никто уже не прибежит. Перед ним расплескалось целое озеро черной крови — от неё начал подниматься серый пар. За спиной еретика стояла коренастая мужская фигура в стандартном, боевом облачении талларнского рейдера — разве-что броня и камуфляж были перекрашены под городские условия, и на спине у него висел не ранец с «верблюжьим горбом», а массивная батарея хеллгана, чей ствол был переброшен через плечо. Боец стоял в надменной, но в то же время смертоносной ножевой стойке. В левой руке он сжимал длинный кривой кинжал, вторая была пуста, но по стойке можно было сказать что второй кинжал остался в горле нурглита. Руки его закрывали бронированные перчатки, а лицо скрывал такой же платок что и шею девушки, только повязан он был куда аккуратнее, и на бахроме висели всякие украшения, вроде бусинок, заклепок или крошечных аквил. Талларнцы народ набожный, и даже в одежде это заметно, аквиллы у них буквально везде, на нижнем белье скорее всего тоже. Поверх платка глядели жестокие, черные глаза, глубокие как два пустынных колодца. Их обрамляла шоколадного цвета кожа, покрытая россыпями черных пятнышек и родимых пятен, а у левого глаза красовалась небольшая бесцветная родинка… …Мужчина распрямил спину, и двумя пальцами опуситал платок, демонстрируя широкое, сужающееся к подбородку лицо, с не естественно большим носом, из которого выглядывали несколько пучков черных волос. Его челюсть обрамляла скромная черная бородка, состоящая из вьющихся, волосков, в которых застряли крошки армейского рациона, и печенья из запасов корабля. Вдохнув прохладный воздух, он облегченно махнул приближающейся девушке.  — Ноэль, как актриса ты неплоха, но ты совершенно разучилась красться… — С намеком на теплую улыбку произнес он. Голос был глубок, и глух, с приятным, тянущимся акцентом, свойственным диалекту талларна.  — Чтобы заморочить голову нурглиту, обычно особой осторожности не требуется… — С досадой простонала Ноэль, и развела руками. — Помнишь что босс говорил «Они глухие как тетерева». Вот тебе и тетерева…  — Но про «тупые» он был совершенно прав… Но, если бы не мое колдовство, ты бы уже лежала здесь с дырой в голове. — Талларнец пожал плечами, отходя в сторону от трупа, который к слову, уже начал смердеть. Его рука ловко скользнула за пазуху и извлекла «кирпичик» дальнобойного вокса. Выбрав одну из защищенных частот, он заговорил. — «Дамаск», «гонцам» площадка чиста. Жду ваших подтверждений. Ответ не заставил себя долго ждать, на другом конце уже давно готовились к их сигналу. Последнему в длинной цепочке редких радиопередач, которыми отряды переговаривались на протяжении уже двух недель. Да, отряд довольно давно искал прибежище еретиков, пришлось перерыть часть мануфакторумов, и почти все жилые блоки, и это все без какой-либо нормальной связи. Все пользовались зеркальцами, да сигнальным дымом, как дикари… В заброшенном улье, любой сигнал легко отслеживался, и хоть местный нурглитский культ, и был туповат, излишне надеяться их прогнившие мозги не стоило. Будучи бывшими гвардейцами, они могли сохранит подобие дисциплины, и хорошо помнить свои обязанности. Что собственно и подтвердилось — не даром же еретики расставили часовых на всех окрестных крышах? Но на конец режим радио и пси молчания можно было нарушить, и подать сигнал. И сейчас, к этой площадке, являющейся самой высокой точкой главного цеха мануфакторума, направлялся дряхленький технический корабль, который согласно стандартному графику мертвого улья, должен был выгрузить сервиторов для обслуживания крыши. На первый взгляд обычная процедура, которая не должна была вызвать у еретиков подозрения. Вот только, судно делало этот полет каждый день, уже много лет, и сервиторы давно сломались. Но это не значит что их нельзя заменить десантом. Талларнец поигрывая кинжалом, вышел на середину крыши и начал всматриваться в покрывающийся рассветной краснотой горизонт. Холодный ветер сменил свое направление и теперь дул ему в спину, лишив необходимости щуриться. Ноэль, понаблюдав за тем как её товарищ подбрасывает и ловит нож, вернулась к своей работе. Она присела на корточки рядом с нурглитом, и одернув юбку, сняла с пояса одну из экспериментальных колб. Она всегда носила их в достаточном количестве, но это задание уже почти полностью израсходовала её запасы. Стеклянная тара имела гадкую особенность разбиваться обо все подряд — то об камни при неудачном падении, то об арматуру, или даже об стенки излишне узкого прохода. Этот улей был беспощаден ко всему хрупкому и требующему осторожного подхода, так-что Ноэль следила за последними колбами как за зеницей ока. Она никуда не торопясь, сняла с колбы крышку, прогоняя из неё проспиртованный лабораторный воздух, и протерев её рукавом, наклонилась над нурглитом. Тот уже начал источать страшный фекальный смрад и запах разлагающегося тела. Чтобы совладать с рвотным позывом, девушке пришлось вспомнить всю ту дрянь, что она препарировала на лекциях биологис. На фоне множества отвратительных ксеносов, и иногда мутировавших людей, нурглит начинал казаться приятным, и даже благоухающим. Девушка нервно сглотнула и свободной рукой вытащила из кармана платок, смоченный в антисептиках. От него приятно пахло спиртом, и различными химикалиями, напоминающими её безопасную, теплую каюту, и об том что она уже месяц не поливала фикус… Приложив тряпку к лицу, она осторожно поднесла колбу к ране. Талларнец не позаботился забрать кинжал из его горла, и похоже не зря. Рана источала такой запах, что даже тряпка не помогала, и вместе с ним, в воздух поднимался полупрозрачный зеленый пар. он шипел и искрился, и попадая на одежду гвардейца, туту же начинал разъедать её, подобно соляной кислоте. Лезвие кинжала, как и его рукоять, уже потекли как сыр на сковороде, и начали медленно погружаться в рану, растекаясь на составные части.  — Боже Император… — Простонала Ноэль, наполняя колбу и как можно скорее убирая руки от трупа. — Как он воняет…  — Как из твоей каюты, когда ты со спиртом экспериментируешь… — Оскалился талларнец, уже подмечая медленно увеличивающуюся черную точку, приближающегося транспортника.  — Эй! Если бы не мои эксперименты, ты бы до сих пор хлебал то кислое пойло, которое экипаж называет амасеком! — Ученая делано оскорбилась, изучая содержимое пробирки. Она закрыла один глаз и линзы, закрывающие второй, принялись фокусировать картинку. На самой ближней, автоматически выводились собранные данные. Длинные мелкие строчки, даже прочтя которые, никто не поймет ни слова. Никто кроме Ноэль. Сверив два бегущих рядом столбца данных и движением брови выведя старые анализы на линзу, она принялась их сравнивать. При этом она от усердия высунула кончик языка, и скосила глаза — ученый была в своей стихии. Тем временем, жидкость, которую было сложно назвать кровью, принялась бурлить и пузыриться, плавно поднимаясь кверху колбы. Заметив это, девушка без зазрения совести, размахнулась, и метнула колбу куда подальше. Та описала некрасиву дугу, выплеснула свое содержимое на соседнюю крышу, и от той начал подниматсья полупрозрачный пар.  — Ну что? Это та самая пакость на которую охотится босс? — Спросил талларнец. Он убрал нож и сев прямо на крышу, созерцал рассвет.  — В точности… Структура не только совпадает, но и прогрессирует… — Девушка поддела труп мыском сапога и поднатужившись, спихнула его с крыши. Понаблюдав за тем как труп скрывается в облаках, сконцентрировавшихся вокруг мануфакторума, она многозначительно добавила. — Не знаю что оно делает с человеком, но это нечто страшное. Ты видел как бедолага выглядел? Это же настоящий труп!  — Вот именно что труп. Не называй его бедолагой… Этот еретик сам выбрал свою судьбу и жалости не заслуживает. — Прошептал талларнец, вертя в пальцах крохотную аквиллу.  — Не факт. — Ноэль поднялась на ноги, и принялась мерить крышу своими шагами. — Он был заражен вирусом, мы понятия не имеем на что он способен! Я только знаю, что он воздействует не только на тело, но и непосредственно на разум. Сколь бы ни был благочестив этот гвардеец, это ему ни капельки не помогло.  — Император защитит. — Воистину, талларнцы все так же суеверны как и столетие назад. Жаль что от чумы это не спасает. — А эти нечестивцы сгорят.  — Мне бы получить хоть одного живьем… — Размечталась девушка, принимаясь активно жестикулировать, как вдруг порыв ветра ратсрепал её волосы, заставив активно отплевываться. — Мне до чертиков интересно как вирус их искажает…  — Ты осторожней… — Её товарищ, сменил позу и теперь наблюдал за Ноэль. — Уже много кто пытался изучить как варп (талларнец рефлекторно сложил пальцами аквиллу) влияет на человека, и где они теперь? Так и до ереси недалеко, а я пока не хочу сжигать тебя. — Да ну тебя… Я говорю о том что можно будет лечить еретиков от воздействия варпа, а тебе лишь бы сжечь… — Ноэль сняла с пояса флягу и скрутив крышечку осторожно понюхала содержимое. В нос ударили дурманящие запахи трав и вяжущий рот аромат фруктов, обильно приправленный спиртом. Если закрыть глаза то покажется будто нюхаешь банкетный стол, но на самом деле во фляге был самогон. Блеклая, молочно-белая жидкость, собственного изобретения, он был не только вкусным, но и отлично обеззараживал. Ноэль сделала большой глоток, и на миг задохнувшись от крепости, повесила флягу обратно. Приятное тепло медленно расплывалось по телу — это было настоящим раем после почти часа, карабканья холодным, полным соли этажам жилого блока А-32/99. Ноэль шмыгнула носом, и тоже принялась наблюдать за приближающимся кораблем. Давайте будем честны, и представим её полностью без всяких обиняков. Знакомьтесь — Ноэль Стаут, второй дознаватель инквизитора Ордо Еретикус, Элиаса Ван Хейма. По стандартному летосчислению ей около тридцати, хотя она сама точно не знала сколько ей лет, предпочитая говорить что 29 (на самом деле 26, но это к делу отношения не имеет). Однако её несколько моложавый, нескладный внешний вид, не соответствующий возрасту и серьёзности профессии, частенько вызывал проблемы, поскольку мало кто воспринимал её намерения серьёзно. Впрочем, ровно до тех пор пока она не извлекала из-за пазухи копию инсигнии своего шефа. Вот тогда становилось не смешно, а смертельно страшно. Ноэль умела делать такое лицо, при котором даже самые страшные преступники писались как маленькие дети, а острие силовой шпаги, приставленное к горлу, усиливало эффект до каких-то невероятных высот. Она служила инквизиции уже… Уже… Уже ровно столько сколько она себя помнила, то-есть больше двадцати лет. Элиас Ван Хейм подобрал её ещё совсем мелкой, когда девочку с родной планеты забрал другой инквизитор, подозревавший её, и её мать в псайкерстве. Это оказалось правдой, во всяком случае касательно матери — её уничтожили, а Ноэль признали неспособной к колдовству. Точнее, задатки псайкера у неё были, но настолько заурядные, что даже не были достойны внимания. А вот отличная память, и её способность быстро связывать отдельные факты в общую картину, были по достоинству оценены Ван Хеймом. С тех пор как девочка подросла, инквизитор стал использовать её как полевого ученого и медика. Когда вопрос касался вирусов или разнообразных химических штучек равных ей не было, и Ноэль, действительно несколько лет стажировалась среди адептус биологис, познавая различные таинства. Она могла с точностью определить разницу между обычной простудой и заражением вирусами варпа, и частенько злоупотребляла своими знаниями чтобы синтезировать алкоголь, к которому Ван Хейм испытывал неприязнь. Впрочем, инквизитор не злился, обнаружив что подчиненная втайне от него химичит с амасеком — у Ноэль был большой кредит доверия. Вместе с инквизитором она уже успела побывать во внушительном количестве серьёзных переделок, начиная от адской бойни на Риганте, до дела всей жизни её шефа — погони за таинственным нурглитским культом, уже много веков действующим в сегментуме Ультима. Это была длительная и не очень интересная история, повторять которую Элиас не любил, уклончиво отвечая на расспросы, и предпочитая закрываться от неё маской напускного безразличия. Его можно было понять — разговоры об этих нурглитах были для него личным оскорблением. Он охотился на них с переменным успехом уже на протяжении пятидесяти лет — начав погоню на другом конце космоса, в сегментуме Темпестус, он потихоньку продвигался по ниточке расследования. Но чем дальше заходили его операции, тем длиннее оказывалась ниточка, ведя его все дальше и дальше от начала расследования. Он громил отдельные культы, выжигал паутину еретиков, уничтожая один за другим их жутковатые планы, но тем обиднее было осознание того, что, но пока не узнал ровным счетом ничего, кроме пары несущественных деталей, о которых верховный инквизитор Алексий даже слышать не хотел. Он утверждал что Элиас тратит жизнь впустую, гоняясь за мелкой кучкой разных культов и шаек, архаично вспухающих в последнее время. Чтож, верховный лорд мог думать что угодно, но Ван Хейм, оставался при своем. Его уверенность в собственной правоте, была заразна как чума, и его обширная свита была готова бросится в огонь за шефом. На него работала целая череда опертаивников, агентов, убийц, наемников и шпионов, общей численностью около сотни. Целая толпа раскиданная по огромному участку космоса, и ищущая крохи информации, способной дать наводку на культ. Ноэль, во всей сложной иерархической структуре свиты инквизитора, занимала некоторую суперпозицию. Ей не надо было доказывать свою полезность, и в то же время, все знали — скорее всего, когда Элиас будет не в силах работать, именно она займет его место. Да и сам инквизитор это понимал — дав ей все собственные знания, и обучив чему только можно за те двадцать лет, что девочка росла в тени его бархатного плаща. Фактически, он уже давно подумывал подписать её документы, и отправить на вручение собственной инсигнии, но оставалось одно «но». Девочка была способной и трудолюбивой, но вот её характер требовал внесения всего пары штрихов. Жестокости, и уверенности в себе. Это было именно то, чего недоставало Ноэль Стаут, и осознание этого, давило на неё каменным прессом. Она боялась того момента когда ей придется самостоятельно вести столь сложные дела, и брать на себя ответственность за души людей в целом сегментуме. На всякий случай, Ван Хейм имел и запасной план — талларнец Малифистон — дознаватель за номером один. У них было что-то вроде соперничества, но никто не питал иллюзий, если потребуется, талларнец её загрызет за место инквизитора. Инквизитор лично обучал её всем известным трюкам, и в открытом бою ещё неизвестно кто победит, Стаут или Малифистон. Но все равно, постоянное ощущение тяжкого груза ответственности и чувство «вторичности» не способствовали хорошей самооценке — в лучшем случае она ощущала себя важной, в худшем, самой последней дурой. Естественно это выливалось в проблемы, главной из которых была социальная зажатость, мизантропия и начинающийся алкоголизм…  — Эй? Ты в порядке? — Голос талларнца вывел ученую из сомнамбулического ступора. — Да-да… В порядке… — Ответила она, промаргиваясь, и потирая лоб ладонью. — Просто не выспалась… Это ты, дикарь, привык спать на всяком мусоре, а мне нужна нормальная постель.  — Ничего, будет тебе постель, только выжжем это капище. — Малифистон похлопал её по плечу. — А вон и шеф летит. За те несколько минут, что девушка ушла глубоко в собственные воспоминания, корабль успел приблизится настолько, что она могла разглядеть его даже без линз. Это была стандартная баржа технического обслуживания — старая как Империум, и почти такая же ненадежная. Издалека она очень сильно напоминала летящий ботинок, или утюг, у которого оторвали ручку и провод. Угловатая и начисто лишенная какой-либо аэродинамики, она плавно облетала здания, то и дело перемигиваясь красными сигнальными огнями, или принимаясь освещать потрескавшиеся стены тремя огромными прожекторами. Ей было сложно держать курс ровно, пара маневровых двигателей давно отказали, а один дымил черным, густым дымом, оставляющим за баржей длинный шлейф. Судя по огромным дырам, испещряющим часть кормы, на ней совсем недавно кто-то практиковался в стрельбе из болтера. Из этих дыр вниз медленно текло топливо и всякие технологические жидкости, но баржа была на ходу. Автоматические заводы механикус ещё не скоро встанут, если все ещё продолжают автономно заправлять и ремонтировать баржу. У неё был тупой, слегка задранный нос, украшенный давно проржавевшей, и полуотворившейся аквилой. Орел некогда обнимал своими крыльями весь нос, но теперь одно крыло висело держась на паре болтов, а позолота с него отвалилась. Сидящий чуть ниже сервочереп, контролирующий ровность курса, нервно ерзал в своем пазе. Пройдет не так много времени прежде чем баржа развалится, а сервочереп ещё будет бороздить воздушные просторы разрушающегося улья. Вдоль вытянутого корпуса шли полоски красной и золотой краски, выцветшей, и теперь осыпающейся крупными хрусткими хлопьями. Соль сделала свое дело, и большая честь корпуса была облеплена её шершавыми каплями и буграми, придающими барже болезненный, чумной вид. Соль покрывала собой и рубку управления, в которой сидел едва живой сервитор, она же засыпала собой края корпуса, вдоль которых шли несколько скульптурок херувимов. Их каменные крылышки давно отвалились, оголив разлапистую арматуру, а лица исказились и превратились в ужасающие демонические маски. Основные толчковые двигатели натужно сипели и кашляли, синее пламя, источающее марево, то опадало, то наоборот, становилось сильнее. Турбины медленно умирали, скорее всего их ресурс не был рассчитан на три сотни лет. Их сегментные сопла были покрыты толстым слоем сажи, и окалки, и нескольких кусочков не хватало. Чем ближе баржа подлетала, тем больше она становилась и когда её корпус завис параллельно крыше, Ноэль отшатнулась назад, несколько испуганная столь титанической конструкцией. Она и раньше видела огромные механизмы, и даже шаттлы способные перевозить три или четыре роты вместе с техникой, но они всегда производили на неё сильное впечатление. Титаническая тень закрывает от тебя солнце, а волна холодного ветра, мчащего перед собой и мелкий мусор, заставляет тебя с трудом стоять на ногах. В такие моменты ей становилось очень не по себе. Возможно сказывались инстинкты человека родившегося в мире, на котором до сих пор водились животные-гиганты, размером с титана Имперской гвардии. Этих существ почитали и старались приносить им дары, видя в их действиях ярость или благосклонность Императора. Чтож, баржа не была божественным символом, но все равно внушала трепет. Она медленно зависла, корректируя курс и сквозь отверстия маневровых двигателей начали вырываться тугие струйки серого пара, и в воздухе повис запах машинного масла, и перегретого металла. Солнце подсвечивало ржавый металл, и играло на толстых, ячеистых стеклах приземистой рубки. Их яркое сияние слегка ослепило Ноэль и Малифистона, заставив их прикрыть лица руками. Девушка отошла на пару шагов назад, а талларнец продолжал сидеть, созерцая огромный механизм. Его глаза двигались по граням баржи, от носа до небольшой рубки, на которой развевались несколько рваных, полусгнивших флагов. Человек в неё вряд ли бы уместился, да и дверей в ней не было, лишь несколько широченных дата-портов, покрытых толстым слоем окисла. Несколько раз баржа покачнулась, сокращая разрыв, а потом на борту проревели несколько коротких гудков, и на левом борту наметился люк. Гудки были прерваны шумом сдвигающиеся ржавой плиты, и выдвигающегося трапа. На нем были рельсы и зацепки для гусеничных сервиторов, но на этот раз вместо них, вниз сошел человек… …Тяжелые керамитовые ботинки, украшенные золотыми шпорами, и предназначенные для хождения по раскаленному полю боя, с изрядным шумом ударили по трапу, поддерживая на весу силовую броню, в которую был одет инквизитор. Её внешний вид, делающий Элиаса Ван Хейма подобным великолепным Адептус астартес, внушал трепет и ужас одновременно, и Ноэль невольно сглотнула. Всякий раз когда босс надевал броню, она начинала чувствовать себя совсем незначительной по сравнению с ним. Каждое его движение, каждый, даже самый непринужденный взмах руки, отдавался невероятной нечеловеческой мощью, а размеренный грохот керамитовых пластин, заставлял кости и внутренности содрогаться. Стоило представить как разъяренный инквизитор несется на тебя, как по коже пробегали мурашки ужаса, а колени невольно подгибались. Вся поверхность брони, в том числе и небольшой воротник предохраняющий шею от неожиданных попаданий, была покрыта толстыми обсидиановыми и золотыми пластинами. Они были отполированы так ярко и так хорошо, что горели пламенем, не давая даже разглядеть оттиснутые на золоте святые тексты и символы. Обсидиан же напротив, уравновешивал сияние своей непроницаемой космической чернотой, которая, казалась, впитывала в себя солнечный свет. Его как и золото, тоже покрывала тончайшая резьба, только изображала она уже не изречения давно умерших святых, и не молитву изгнания ереси, а самые обычные, декоративные узоры. Они предназначались для ублажения глаз высокопоставленных членов муниторума и министорума, к которым инквизитор довольно часто наведывался. Стоит признать, далеко не всегда такие походы были приятными — чаще всего одного появления инквизитора в полной броне, хватало чтобы очередному чиновнику приходилось вызывать врачей — так-что придание броне несколько «человеческого» вида, было как нельзя кстати и разряжало обстановку. Что как раз не способствовало налаживанию нормальной обстановки, так это инсигния, сияющая прямо в центре кирасы доспеха. Её в нем удерживали несколько мощных силовых зажимов, и защищало отдельное силовое поле, слегка потрескивающее когда капельки влаги попадали в его радиус. Ещё две инсигнии, но уже декоративные, окруженные какими-то закорючками и письменами, расположились на массивных наплечниках, прикрывающих голову владельца с обеих сторон. Помимо них, там расположились и три потрескавшиеся от времени печати чистоты. Тексты, закрепленные ими, давно поистрепались и пожелтели, но были вполне читабельны даже с большого расстояния. Голова инквизитора, кажущаяся непомерно маленькой в сравнении с громадным телом, защищалась силовым полем, и целым рядом специальных механизмов, и молитв, защищающих от ментальных воздействий псайкеров, и прочих ублюдков, обожающих капать на мозг (на жену и тёщу не распространяется). На поясе силового доспеха расположился огроменный силовой меч, искрящийся от таящейся в черном лезвии силы, и болт-пистолет. Не стоит считать что для инквизитора это недостаточный арсенал — сам доспех был страшным оружием, чтобы порвать человека пополам, ему бы хватило пары прикосновений. Выйдя на открытое место и расправив сгорбленные плечи, Элиас глубоко вдохнул, прикрывая уставшие глаза. Его уже немолодое лицо покрывали глубокие морщины и старые шрамы. В отличие от многих своих сослуживцев, он не баловался услугами ювенантов слишком часто — поддерживая свой возраст приблизительно в районе шестидесяти. Это придавало ему солидности и вводило врагов в заблуждение. Если он и выглядел как старый, то физически давал фору кадетам-штурмовикам. Его лицо было резким и твердым как гранитная глыба, выражающим стальную волю и потрясающий ум, подкрепленный полнейшей уверенности в собственной правоте. В этом Ноэль всегда завидовала шефу — тот всегда искренне верил в то что делает, и прилагал к этому все усилия. Даже если он сказал бы, что перевернет планету, то единственным желанием Ноэль, было бы смыться с неё прежде чем инквизитор исполнит свою угрозу. Некогда пышные, а нынче просто коротко подстриженные волосы, были седы, глаза, в глубине которых сияли огни, подергивали зарождающиеся бельма от длительного смотрения в когитатор. Левая ноздря аккуратного, но многократно сломанного носа была разорвана, и совсем недавно залечена, а коротко подстриженная бородка, раскрывала истинный цвет волос мужчины — рыжие. Огненно-рыжие. А борода была темно-медного оттенка, и казалось что она на самом деле часть силовой брони. Следом за инквизитором, из черных недр баржи, ругаясь и растирая затекшие конечности, вывалилась толпа гвардейцев, «арендованных» на соседнем имперском мире. Там как раз происходило перераспределение — полки ветеранов сдабривали свежей кровью, и инквизитору не составило труда забрать полный набор гвардейцев. Из всей толпы которая там собралась, он выбрал хараконцев. «Боевые ястребы» подходили для операции как можно лучше — предстоял бой в здании внушительной высоты, да и сам улей как раз напоминал что-то вроде горного массива, в котором обычным гвардейцам придется туго. А тут был полный набор способностей и соответствующее техническое оснащение — тяжелое вооружение, и гравипланеры, чьи несколько неказистые крылышки выглядывали из-за массивных спин десантников.  — Хорошая работа, все прошло спокойно? — Обратился Элиас обратился к талларнцу, несколько наклонившись вперед, чтобы сократить разницу в росте.  — Да шеф, немного поиграли в чехарду, но в целом в порядке. — Талалрнец улыбнулся, по старой привычке отдавая честь инквизитору. — Ноэль? Что скажешь? — Теперь глаза инквизитора скользили по девушке, и задержавшись на фляге, укоризненно сверкнули. Его нос сразу определил содержимое, и лицо девушки вспыхнуло красным. Она хотела скрыть самогон от босса, но раз тот уже заметил отпираться будет поздно. — Ноэль-Ноэль, тебе никогда не стать инквизитором, если ты не поборешь свою тягу к алкоголю… — Это только чтобы согреться… — Прошептала она, пытаясь спрятать флягу в складках юбки. — Тут холодно ночью, а костер разводить нельзя, вот я и подумала, что неплохо бы… — Это не оправдание — Перебил её Элиас, делая шаг вперед. Глаза полные разочарования уставились на неё. — У тебя есть всего две черты которые я хотел бы изгнать. Твою жалость (он ткнул пальцем в сторону девушки) и твою мизантропию. Но, ладно, на этот раз все оправдано, тут и правда холодно… Ноэль выдохнула, шеф похоже тоже не сиял счастьем после поездки, но теперь спустил пар. А значит его почти родительские проповеди по поводу алкоголя не повторяться.  — Я у неё ещё и обскуру видел… — Невзначай промурлыкал Малифистон, едва не задыхаясь от подкатившего смеха. Он с любопытством наблюдал за происходящим, и только и мечтал подлить прометия в огонь.  — Я? Что?! Нет! Никогда! — В шутку принялась отпинаться Ноэль, делая огромные полубезумные глаза. — Только варп-пыль, только хардкор!  — Ладно, посмеялись и хватит, нам дело надо завершать. — Гвардейцы за спиной инквизитора на конец окончательно вывалились из транспорта, и под руководством сержанта, приняли что-то вроде построения. Но из-за ветра и длительного пребывания в тесном отсеке для сервиторов, не давали им стоять ровно. Инквизитор включил вокс, и коробка в ухе Ноэль громко затрещала, исторгая помехи статики.  — И так, «Дамаск», говорит «большой папа» — Инквизитор стрельнул глазами в талларнца, это тот придумывал позывные. С чувством юмора у бывшего гвардейца было хреново. — Все на позициях? Ровный строй из нескольких десятков голосов ответил утвердительно, и почти хором. Ноэль прикрыла глаза и представляла, как небольшие группки гвардейцев, раскиданные вокруг мануфакторума, готовятся начать штурм. Каждую ведут два агента Элиаса, и каждая имеет свой отдельный план. Общая схема штурма прорабатывалась почти три дня — три долбанных дня сидения в чьей-то заброшенной квартире, пока шеф сидел в своей уютной каюте, на корабле.  — Отлично, повторяю для тех кто забыл. — Начал Элиас — Двигайтесь тихо и осторожно, постарайтесь проникнуть как можно глубже в задние, но не давайте врагам преимущества. Там внизу, нас ждет неведомое количество еретиков, будьте предельно осторожны, не забывайте, это бывшие гвардейцы. У них хорошее оружие и выучка, но все они ослаблены. Эти души были совращены и отданы на растерзание варпу, одним жалким предателем. Комиссаром Каспером Берном. Он увел их от света Императора, наобещав неведомых благ. Но не забывайте, варп лжив! Он обещает бессмертие, а взамен дает вечные мучения, так и вышло с этими несчастными. Они превратились в жалких рабов, идущих за своим темным пророком! Многие из них были хорошими солдатами, защищали свои дома и человечество, но теперь, они враги. Наша задача, принести им спасение, уничтожить еретика и остановить их неведомые планы! Помните, с нами воля Императора, так давайте исполним её!  — Все слышали господина! — Гаркнул на солдат сержант хараконцев, едва заметно косясь на инквизитора. — Оружие на изготовку, входим двойками! Солдаты зашевелились, разбиваясь на «двойки» и тройки. На взгляд Ноэль их движения были хаотичны и не несли никакого смысла, но на самом деле, каждое их них было необходимо. Поправить разгрузку, в последний раз проверить батарею и уровень зарядки гравипланеров, ну и конечно прошептать под нос молитву. В воздухе чувствовалось легкое напряжение, да и Стаут тоже его ощущала — в тот момент когда операция начинается, уже поздно что-то менять, и душу наполняет волнение. Опытные солдаты умеют его избегать полностью концентрируясь на предстоящем бое, и идут в него с чистым разумом и смертельным фатализмом в сердце. Для них уже не важно, умрет они, или будут жить, и это действительно помогает. Когда твоя жизнь не стоит и ломанного гроша, то перестаешь воспринимать смертельную опасность как что-то особенное. Тогда, страх уходит. Ноэль не была солдатом, для неё это была первая по настоящему крупная операция, которая уже гарантированно закончится стрельбой и конечно она опасалась за собственное здоровье. Только в тот момент когда инквизитор закончил свою «вдохновляющую» речь, она поняла что нервничает, и что это её шанс показать себя с лучшей стороны. Волнение отдавалось в руках, пальцы мелко щипало, а в животе появилась неприятна давящая пустота, будто и не было того батончика что она съела на завтрак. Даже в ногах появилось нечто вроде электрических разрядов, и она начала нервно притопывать левой ногой, следя как гвардейцы готовятся к бою. Взглянув на лазганы, она опомнилась и вытащила из складок юбки свое оружие — новенький лазпистолет, из которого она сделала всего десяток выстрелов на стрельбище, и кое-что получше. Силовая шпага — относительно редкое и мощное оружие, как-раз подходящее Ноэль по весу и скорости. Ей не хватало силенок чтобы обращаться с полноценным силовым мечом, а в рукопашную не доставало уже веса, так-что легкое и пробивное оружие пришлось как нельзя кстати. Ноэль с тихим лязгом извлекла лезвие из невидимых ножен, вшитых прямо в юбку, и для вида провела один тренировочный выпад. Лезвие блеснуло в восходящем солнце, окрашиваясь во все цвета рассвета — его покрывала красивая резьба, а плоский серебряный эфес был исполнен в виде небольшого купола, на котором изображались перфорированные аквилы. Под эфесом скрывалась едва заметная кнопочка, нажав на которую, можно было превратить обычную шпагу в силовую. Это было потрясающее оружие, подаренное инквизитором когда Ноэль было всего двенадцать. С тех пор, она несколько раз спасла дознавателю жизнь, ведь обычно противник в броне, видя что его жертва почти беззащитна, теряет осторожность, и получает сверкающее молниями лезвие прямо в сердце.  — Ну что, готова? — Малифистон зловеще щелкнул тумблером хеллгана. Его лицо излучало полнейшее спокойствие, если не сказать пофигизм. Впрочем, для талларнца, отдать свою жизнь за Императора это святое дело, а раз так, то и бояться смерти нет смысла. — Если что, держись рядом…  — Спасибо, буду иметь в виду…  — Вид у тебя несчастный. — Дознаватель, отошел в сторону, пропуская вперед первую двойку хараконцев. — Не люблю ввязываться в мордобой, ты же меня знаешь. — Пожала плечами Стаут, и при этом едва не порезав себя шпагой. — Это дело по нраву таким как ты, а я люблю сидеть неподалеку и руководить. — А, ну да, ты же у нас политик. Может впустим тебя первой и посмотрим как ты договоришься с этими ребятами?  — Иди в пень… Тем временем хараконцы уже построились перед входом и по сигналу инквизитора вошли в здание…