Иди ко мне

      Бывают люди, на которых смотрят украдкой и отводят глаза. Красивы они или уродливы, больны или здоровы, счастливы или жалки и брошены – не суть. Есть в них внутренняя, глубоко запрятанная от всех уязвлённость, отзывающаяся на каждый неосторожный взгляд подобно удару гонга. И долго ещё, встретившись с таким человеком глазами, в другом звучит далёкое эхо невысказанных слов: «И что? Я – такой, какой есть – и что тебе в том за дело? Жалеешь? Осуждаешь? В задницу иди, мне плевать на тебя. Твоё мнение ничего дня меня не значит, слышишь? НИЧЕГО!!!»       Мужчина, сидевший чуть в стороне от стола в зале для совещаний к таким не относился. Данные, с которыми Джеснен Эклз знакомил собрание, он знал лучше ответчика и это читалось даже в его позе. Спокойное, уверенное выражение лица, свежая кожа и аккуратно уложенные, отросшие почти до плеч волосы, дорогой, с иголочки костюм. Если кто-то и бросал любопытные взгляды на смахивающее на трон инвалидное кресло, в котором он сидел – матово чёрное, с управлением встроенным в подлокотник и добрым десятком дополнительных функций, с которыми сам хозяин ещё не освоился – то единственное, о чём этот человек мог бы подумать, было:       «Он не позволит мне покататься на этом монстре. И всё же, если очень вежливо попросить?...» Вряд ли. Джаред Тристан Падалеки любил своё кресло.       Сюда, в офис фирмы он выбирался не часто. Прелесть дистанционной работы в том и состоит, что большую часть времени он мог проводить дома или у Дженсена. Но подобные выходы в свет были необходимы и относился к ним он скорее как к аттракциону, чем к испытанию. В первый раз Джар волновался. Но после того, как в конце заседания весь совет поднялся на ноги для того, чтобы лично пожать ему руку и пожелать дальнейший успехов - расслабился.       Расслабиться. Это было именно то, что всегда давалось ему с большим трудом. Но когда он позволил научить себя этому непростому искусству, всё и пошло на лад.       Тогда, год назад, в ночь, которая до сих пор ему снится, он думал, что расслабиться не сумеет уже никогда. Старая коляска, не выдержав марафона по пересечённой местности, развалилась, и Дженс внёс его в дом на руках. Проснулась Элен, и им обоим досталось так, как рано осиротевшему Падалеки не доставалось никогда. Засранец Эклз был в полном порядке. Конечно, стоило вызвать доктора и осмотреть его, но Джареда никто не слушал. По совести сказать, слушать пришлось именно ему – не позвал на помощь, не надел куртку, не поехал по дорожке, а как пятилетний рванул напрямик… Короче, ничего не сделал как надо. Техас брезгливо обнюхал его, осуждающе чихнул и ушёл прочь.       Но не дальше постели, с которой пришлось прогонять пушистого нахала, когда пришло время укладывать Падалеки спать. Именно укладывать, как ребёнка, накаченного обезболивающим, ибо болело в ту ночь у него всё, до корней волос. Дженсен разбудил до неприличия поздним звонком Медди и отменил все утренние дела. И остался.       То «останься!» Пада выдавил из себя усилием, сравнимым только с рывком, которым он выбросил свое непослушное тело из кресла на заснеженный газон. Он не знал, зачем этого просит, но сил выпустить Эклза из поля зрения хоть на секунду не было. Муки сдающей позиции гетеросексуальности не шли ни в какое сравнение с тем, что час назад он чувствовал, когда полз к неподвижному, будто пустому автомобилю. Кто или что в нём? Покойник или всё ещё живой человек? А если живой, но истекает кровью, из-за болевого шока не замечая того, как его покидает жизнь? А если с ним случиться то же, что и с Джаредом, если он разделит его ад - это будет хорошо или плохо?       Проклятые психологи советуют: для того, чтобы разобраться в своих чувствах к человеку – представить его мёртвым. Ничего подобного. Для того, чтобы осознать это, достаточно решить – желаешь ли ты ему своей судьбы или он достоин лучшего?       Тогда Падалеки долго не мог уснуть - звук, с которым капот авто встретился с дорожным указателем ещё долго гремел у него в ушах. Он закрыл глаза и постарался выровнять дыхание, чтобы не тревожить и не задерживать сидящего на краю постели Эклз. Было темно и тихо. И в ту минуту, когда Джар окончательно устыдился своего чёртового эгоизма, из-за которого Дженсен теперь сидит рядом с ним, как бебиситтер, тот просто лёг рядом. Посопел пару минут и вздрогнул, знакомо проваливаясь в настоящий, крепкий сон. Солдатиком Дженсен Эклз лежал не долго. Задремал Падалеки только под утро, не мог привыкнуть к тому, что рядом спит парень, который любит его. Более того – ворочается, всхрапывает, перетягивает во сне на себя одеяло. Не мог расслабиться.       Ему показалось, что он всё таки уснул, но то, что за полчаса до сигнала будильника. В его трусах оказалась чужая горячая ладонь ему явно не приснилось. Он открыл рот для того, чтобы сказать что-то, но его заткнули поцелуем. А когда долгожданное расслабление всё таки пришло – нужно было вставать. Завтракать и ехать в больницу.       В больнице его хвалил только Дженсен. Хирург согласился назвать произошедшее чудом на нервной почве, но предупредил, что подобных чудес лучше избегать и долго рассуждал о том, что если мистер Падалеки будет и впредь столь безответственно относиться к своему опорно-двигательному аппарату, то… Именно тогда Джаред впервые почувствовал, что страх ушёл. Он никогда не встанет на ноги, но, чёрт возьми, он может чуть-чуть, не надолго опираться на колени и будь он проклят, если никак этим не воспользуется. Ещё вчера желание, близость и всё связанное с ними отдавалось внутри судорожной болью, как воспоминание о чём-то, навсегда утраченном и доступном теперь только изредка, в качестве снисходительной милости и в очень адаптированном виде. Джар слушал хирурга, смотрел на Дженсена и чувствовал себя живым. Смелым, готовым рисковать. Да, о сексе в мужчиной он – раньше – не мечтал. Но и инвалидом он раньше не был. И от того, что он будет тушеваться и робеть новые ноги не появятся. А Дженс – его свет, его жизнь, его опора и надежда - сидит и противоположной стены и смотрит ему в глаза. Такой красивый…       Чтобы не терять время, Эклз отвёз Джареда в свою квартиру, показал, где что, снял пароль с ноутбука, вызвал такси и укатил на работу. С такой искрой, как в тот день, им ещё не работалось. А вечером, не сказав ни слова, не переодевшись и не сняв обуви, мистер босс запер входную дверь, отбросил папки с документацией, встал на колени, взял в рот член своего помощника и сделал с ним видимо всё, о чём думал, но молчал со дня знакомства.       Падалеки рухнул в его любовь, как в море и, ни на секунду не задержавшись на поверхности, пошёл ко дну. И дело совсем не в том, что пловец из него никакой. Элен заметила и поняла всё сразу. Они не смущали женщину показушной нежностью, не пропадали на выходных. Но на тяжёлой каминной полке в их доме начали появляться новые фото: Джаред в супермаркете. Белое побоище, в которое они с Джеем превратили кухню, когда она оторвалась от выпечки на двадцать минут, чтобы поговорить по телефону. Техас точит когти об новое инвалидное кресло. (Это было один раз и впредь не повторялось.)       Элен откладывала деньги на это кресло едва ли ни с первого месяца его появления в доме. И когда Падалеки получил свой подарок на день рождения, он потерял дар речи. А когда обрёл смог сказать только «Спасибо, мама.»       Доклад Дженсена перевалил за середину. Суммы, графики. Эклз держится с королевским достоинством и ситуацией владеет превосходно. На вопросы отвечает так, будто задаются они с его одобрения. Падалеки давно заметил, что после секса мозг у Джея работает, как швейцарские часы. И сделал всё, чтобы развеять в пепел даже зачатки неуверенности или нервозности. На отношении к ним и их работе тот факт, что они спят вместе никак не сказался. Такие вещи интересуют лишь малолеток в школьных туалетах, а никак не серьёзных людей, делающих серьёзные деньги. Добейся успеха и никто не посмеет бросить на тебя косого взгляда. Все эти мужчины и женщины за столом знают, что у Эклза и Падалеки, продолжительные, грозящие перерасти в постоянные, отношения. Одного они не знают. Не знает даже Эллен. Не знает часто видящая их вместе Медди, не знают люди на улицах. Не знает считающий себя купидоном и вершителем судеб, Стив. Дженсен принадлежит ему. До кончиков ногтей, до последнего золотистого лучика в зелёных глазах. Каждым нервом, каждым ударом сердца. Когда Джаред не понял, а ощутил это - мурашками по коже, перемешанным, ставшим одним на двоих дыханием, общими снами, радостью и грустью на грани предчувствия – его казавшееся достойным будущего чувство к оставившей его девушке, показалось ему ребячеством. Тогда он набрал её номер и поблагодарил от всей души, за то… что так сложилось. Ведь если бы тогда она уговорила его не ехать, если бы решилась загубить своё сердце рядом с калекой, всего этого сейчас бы не было. Он бы не полюбил.       «Я люблю тебя, Дженсен Эклз, – подумал человек в инвалидном кресле, наблюдая как докладчик вежливо кивает, выслушивая чьи-то сдержанные замечания и делая пометки на планшете. Прикидывая, найдёт ли Дженс мгновение для того, чтобы скосить глаза и прочесть сообщение? Изменит ли ему хвалёная выдержка? И как надолго? – Люблю тебя. Без флирта, свиданий и переходных стадий типа «влюблённости.» Как небо и звёзды, как всё самое лучшее, что есть в людях и во мне самом. Люблю. И сегодня вечером ты об этом узнаешь. Заканчивай уже свою болтовню. И иди ко мне.»