Вакуум

      Тьма. Я хватаюсь за пятно света. Мои руки пытаются коснуться слепящих линий, а ноги добежать к ним ближе. Ладонь, вытянутая вперёд, пытается ухватиться за них, будто за канат, в надежде выбраться из хаоса бесконечной ночи. Лучи, проходящие меж пальцев, напоминают о чём-то, что кажется и несравненно близким, и бесконечно далёким.       «Что же я пытаюсь вспомнить?»       Волосы. Шёлковые светлые пряди. Они расстекаются по подушке, струятся сквозь пальцы, ниспадая на мои колени, и в конце своего витиеватого завораживающего пути опускаются на холодный пол. Это чарует и манит. Руки вновь и вновь тянутся к этим волосам. Запретный плод сладок. Я не могу вдоволь насладиться этим видом.       Ноги всё ведут к свету впереди. Позади пустота, на которую страшно оглянуться, но на губах появляется улыбка. Чувства, бурлящие в воспоминаниях, были так живы в памяти. Будто в бреду, повторяю бесконечно: «Ещё». Руки заходятся в мелкой тряске.       Светлые пряди меняют цвет. Сначала неторопливо, будто позволяя себе насладиться озадаченностью в чужом взгляде, а затем бесконтрольно: каштановые, рыжие, русые… И так по кругу, пока не стали темнее самой непроглядной беззвёздной ночи. Они будто впитали тьму, что так тянула назад бегущего человека. И словно живые, обсидиановые локоны начинают закручиваться на пальцах. Они нежно ласкают их, обвивая каждую шершавую фалангу, и льнут к туловищу, забираясь под промокшую от пота и вожделения одежду. Слушают биение сердца, считывают пульс, опоясывая грубые запястья. Мягко оглаживают бёдра и продолжают свой путь по острым коленям.       Глаза наполняются белизной. Она проникает сквозь закрытые до боли веки, не позволяя спрятаться. И с этой болью приходит другая. Стало нечем дышать. Всё тело заходилось в судорогах, пытаясь вырваться: будто его обвили невидимые путы.       Они скручивались, не щадя посиневшую кожу, резали натянутыми струнами щёки и хлестали напряжённую выгибающуюся спину, словно расчерчивая на ней игральное поле. И, в конце концов, утянули за собой.       Вокруг было и не светло, и не темно. Вдалеке виднелся одинокий силуэт, и я пошёл к приближающейся фигуре. Остановился в клубящихся неясных раздумиях. Человек тоже замер. Затем двинулся к нему — напротив возобновился ход. Странное чувство медленно, но верно прошибало небольшим холодком.       «Что это?»       Подойдя ближе, увидел водопад блондинистых волос, но лица, сколько ни всматривался, так и не разглядел. Отведя взгляд вбок — заметил ещё одного человека. И нового — позади, откуда я сам пришёл. Завертелось пространство, словно в вальсе последней встречи: тягуче и плавно, смакуя минуты.       «Кто же вы?»       Рука, потянувшаяся к одному из мутных, затуманенных лиц, встретила твердь. Стекло. И справа, и слева, и позади, и сверху, и снизу. Стекло. Стало совсем нечем дышать. В глазах зарябило.       «Это наказание за что-то? Что же я должен сделать?»       Ответ не приходил. Уши пытались уловить мерещившийся рваный шёпот, но мешало гулкое биение сердца, которое пробивало рёбра. Оно, словно прорываясь, летело в это стекло и рикошетом возвращалось назад. Тогда я дрожащими мокрыми ладонями закрыл уши в попытках сконцентрироваться на том, что способен выцепить глазами. Однако, сколько бы ни всматривался, ничего не видел. Но когда мне это удалось, я замер в непонимании и сковавшем уже окончательно холоде: в чужих лицах отражалось моё собственное. Грусть, гнев, тоска, ревность, непонимание, страх, злость — показалось, что в смотрящем на меня множестве собственных мимолётных взглядов было долго хранящееся чьё-то всё.