Цена любви

— Послушай, то, как мы поступили с Юнги… Ты не думаешь, что мы перегнули палку? Мы даже не знаем, где он и что с ним. — Я выслушал слишком много жалоб от родителей омег, что изнасиловал этот мальчишка, а теперь он целится на нашего Чимина. Он слишком хорош для такого паршивца, как этот Юнги! Я не позволю ему быть рядом, он даже не наш сын! Не их сын? Как это понимать? Я пришел весьма вовремя, но такое не был готов услышать… Черт! То чувство одиночества, что часто преследовало меня, выходит, не было ошибкой, — я и правда одинок. — Что же еще вы от меня скрываете? — я захожу в кухню и скрещиваю руки на груди. Папа от испуга падает на стул, глаза бегают, а голос дрожит. Как же бесят эти омеги! Отец же не такой — наглая ухмылка на всю рожу, в которую так и хочется врезать. — Это правда, ты нам не родной сын. Когда-то давно у меня был друг. После того, как он женился и родился сын, я стал ему крестным. Все было плохо с самого начала, потому что альфа пил и часто избивал моего друга. Я об этом, конечно же, не знал — наши семьи редко общались. Когда твоего папу забрали в реанимацию, я все узнал и забрал тебя к себе, поменял фамилию, чтобы ни у кого не возникло подозрений. Ты, наверное, не помнишь, но в тот период тебе было очень больно — многочисленные синяки и царапины по всему телу. Лишь один раз я посетил больницу. После недолгого разговора я пообещал твоему папе в письменной форме о том, что позабочусь о тебе ровно до тех пор, пока не исполнится двадцать или пока ты не начнешь представлять опасность Чимину. В данном случае стоит угроза лишения девственности, и далеко не с лучшими намерениями. Много кто жалуется на твое безразличие к тем, с кем ты спал, и я не могу закрыть на это глаза. Мы снимем тебе квартиру и разойдемся по-тихому. Вот еще! Мне от них ничего не нужно, сам разберусь в этом. Но кое-что меня все же волновало: — Что сейчас с моими родителями? — Твой папа умер в больнице. Остановка сердца. Врачи не могли ничего поделать, — отец заметно помрачнел. Спустя минуту продолжил: — А отца посадили за убийство супруга. Он делал много попыток сбежать, но в конечном итоге повесился во время исправительных работ. Кажется, он продолжал что-то говорить, но меня больше ничего не волновало. Я — сирота. Никому не нужный сирота. Я горько усмехаюсь и иду в нашу с братьями комнату. Из-за подступивших слез окружающие предметы слились, наверняка Чимин так видит без очков. Как в тумане, я помню, что достаю чемодан, швыряю туда все вещи, не разбираясь, где чьё. Кажется, с полок падает что-то тяжелое, но я не обращаю внимания. Одежда, лежавшая на полу, мешает передвигаться, но я все еще держу равновесие. «Удариться об угол стола трижды подряд — это жестоко», — решил бы я в обычное время, но сейчас было откровенно похуй. Я стараюсь ничего не забыть: гитара, мяч, Крис, непонятное барахло (может, даже не мое). Было странно, что я не заметил прихода Чимина. Тот трясет меня за плечи и просит остаться. Шепнув тихое «отец», я вырываюсь из цепкой хватки. Истерика накрывает младшего с головой, что немного отрезвляет мысли. Ни с кем не попрощавшись, я выхожу на лестничную площадку, бросаю ключи на пол и шатающейся походкой иду вниз. Телефон не умолкал от постоянных звонков, но меня беспокоили мысли о покойных родителях. Мне хочется найти их местонахождение и навестить. Голова болит от таких мыслей, но долгожданный обморок так и не наступает. Идеальная обстановка для смерти — на улице темно, кругом белым-бело, жутко холодно, с неба падают мелкие снежинки, которые заставляют жмуриться при поднятии головы. Прохожих почти нет, хотя даже если бы и были, ситуация не меняется — я один на один с собой. Мелодия телефона вновь оживляет и, видя на дисплее «Джун», я принимаю вызов. Друг мне что-то быстро-быстро говорит — или это мне только кажется — в конечном итоге я ничего не понимаю. Еле прочитав название кафе, около которого я стоял, которое попросил Джун, я вновь сбрасываю вызов. Время кажется целой бесконечностью, уже непонятно, долго я жду или же нет. Блондин появляется за моей спиной и за плечо разворачивает лицом к себе. Его губы шевелятся, но я ничего не слышу, не понимаю. Усталость накатывает новой волной, а сил стоять больше нет. Я падаю в объятия Джуна и разрешаю поднять себя. Знаю, я легкий и Ким бурчать не будет. Вещи остаются где-то на земле, но о них я вскоре забываю. Через некоторое время я слышу разговор двух людей, один из которых — Джун. Хоть он кажется суровым и жестоким, я вижу его доброту. Ким может подраться или набухаться, обкуриться, но никогда не оставит в одиночестве близкого человека. Я никогда не слышал от него что-то типа «Ты не одинок, я рядом», или же «Я верю в тебя», но поддержка чувствовалась на подсознательном уровне. Я всегда был отдален от семьи, теперь все легко объясняется. Почти ничего не изменилось, поэтому грустить о них нет смысла. Моя семья — это Джун, он мне как старший брат. Нелогично, потому что, на самом деле, он младше меня, но рядом с ним я могу показать свои слабости. Слезы застывают на глазах, на губах замирает тихое «папа», и я отправляюсь в мир грез.