Мой север, мой юг

— Вот бы ты разворчался про нарушение Статута, — говорит Криденс, когда у него над головой проносится идеальная имитация йеллоустонского желтохвостого, с ревом изрыгая разноцветные снопы искр. Огоньки несгорающих свечек дрожат, и круги кельтского креста, на которые свечу не поставить, растворяются в темноте; каждый крест — это распятие, каждый бог — бог ревностный, но всем им далеко до равнодушия статистики. Криденсу легко с цифрами; по сводкам, от десяти до пятнадцати процентов волшебников в зоне боевых действий умерли от немагического оружия. Их учили не гореть в огне, не тонуть в воде, но не научили, как быть с разорванной осколкам головой. Я не могу без тебя, не понимаю, что дальше делать, хочет сказать Криденс, но помнит, что Грейвз ужасно не любит, когда при нем жалуются. — Процесс над Гриндельвальдом начнется в следующем году, — говорит Криденс вместо этого. — Как минимум пожизненное. А Тину вот, наконец, повысили, только она не очень рада, и пока лечится. Он уже почти не помнит, как это было, когда человек, убивший Грейвза, обнимал его посреди станции метро. Криденс протирает рукавом пальто и без того до блеска начищенную табличку: фамилия, инициалы и фрагмент стихотворения. — Это Стивенсон, — сказал ему черноволосый и насупленный парень, с которым они в прошлый раз столкнулись у могилы. — Отец его очень любил. Криденс повторяет строки про охотника, вернувшегося с холмов, до тех пор, пока не начинает плакать, и тогда становится немного лучше: может быть, не настолько, чтобы жить дальше, но наверняка достаточно для того, чтобы вернуться домой