Атаман

Quae medicamenta non sanat, ferrum sanat, quae ferrum non sanat, ignis sanat.

Всадники свернули с оживленного тракта на безлюдную тропу, уходящую в высушенные солнцем холмы. Эдмунд хмурился — если бы Лешек с Мартином вчера не напились до поросячьего визга, выехали бы засветло и к полудню оказались на месте. Бывшему кондотьеру, а ныне главарю разбойничьей ватаги Эдмунду не нравилось, когда все шло не так, как он того желал. Лошадь дурила, как будто ей вожжа под хвост попала. Эва дулась после вчерашней ссоры — ехала поодаль, делая вид, что его не замечает. Да еще и этот идиот перебежчик никак не желал захлопнуть свой рот. Пожалуй, его болтовня раздражала Эдмунда больше всего: от самой Янтры рыжий Мартин, успевший славно послужить и Цинтре, и Темерии, и Нильфгаарду, и собственной мошне, не умолкал ни на мгновение. — Я вам точно говорю, там запрятан клад, — с довольной миной в который раз сообщил он своим спутникам. — Ей-же-ей, панове, чтоб мне с места не сойти! Свояк мой, что в эк-ционном доме Борсоди вышибалой служит, подслушал однажды разговор… — Мартин, не зуди, — скривился старый реданец Войцех, смачно сплюнув в дорожную пыль. — Ты эту историю за прошлую неделю раз эдак двести успел рассказать. — Так я ж для вас стараюсь, други мои, — пожал плечами дезертир. — А об том, что слухи про то поместье ходят недобрые, свояк сказал, брешут люди. Сам знаешь, нынче времена такие, что народ собственной тени боится, а ежели нарочно жути напустить — тем паче. — Ты сам-то давно перестал от теней шарахаться? — усмехнулся Эдмунд. — У меня пси-хо-ло-гическая травма, — по слогам произнес Мартин, подняв вверх указательный палец, — опосля Цинтрийской резни. — Здесь у всех пси… псе… а, зараза! Психуическая, значит, травма, — Лешек мастерски, не выпуская поводьев своей гнедой, затянулся фисштехом из серебряной коробочки и сразу чихнул. — Пока ты, Мартек, бегал от Виссегерда к Наталису, а от них обоих прямо под бочок к Эмгыру, я, между прочим, отчизне служил верой и правдой. — Это какой же отчизне ты служил, черт безрогий? — взвился Войцех. — Что-то я тебя под Бренной не видал! — Я был! — икнул Лешек, ударив себя кулаком в грудь. — Чтоб мне сдохнуть! — На чьей стороне? — мрачно поинтересовался Эдмунд. В ответ и Лешек, и Мартин, перекрикивая друг друга, разразились отборной солдатской бранью. — Не нравится мне эта затея, — вздохнул Войцех, отводя коня подальше от шумных спутников. — А вдруг и правда в том поместье какая-нибудь курва сидит и только того и ждет, когда к ней обед пожалует? — Ужин, — задумчиво поглядев в небо, поправил Эдмунд. — Аккурат к закату будем на месте. — Тьфу, — снова сплюнул Войцех. — Хоть бы девку не брали, черти окаянные. Едва оклемалась после прошлого набега. — Вот поэтому мы идем грабить заброшенное поместье, а не офирский обоз, как ты предлагал, — Эдмунд скривил красивые губы в издевательской усмешке. — Эва останется снаружи, с лошадьми. — Нигде я не останусь! — Эва, ехавшая позади всех, ударила коня пятками в бока и вклинилась между Эдмундом и Войцехом. — Пусть вон Лешек остается. Он как нюхнет — дурак дураком. — А ты, значит, будешь вместе с нами позолоту со стен отколупывать? — хохотнул Войцех. — Сдается мне, большего мы там не найдем. — А я говорю — найдем, — Мартин, у которого иссяк запас ругательств, присоединился к беседе. — И, как договорено, треть моя. Я это место нашел, я все разведал, значит, и положено мне больше, чем этому говнюку, — он бросил неприязненный взгляд на Лешека. Эдмунд держал Лешека в ганзе из жалости да по старой памяти, ибо проку от него было как с козла молока. От Мартина толку тоже было мало, и кроме как молоть языком без конца, талантов за ним не водилось. А вот Войцех был отменным рубакой и человеком рассудительным, неглупым. В Бругге говорили, старый воин — мудрый воин. Мудрых Эдмунд ценил. Он бросил косой взгляд на Эву и невольно ухмыльнулся — в седле держалась как эльфка, и по эльфской же моде красила глаза, что ей несказанно шло. Как зыркнет своими серыми, с прищуром, подведенными угольком — будто искру огнивом высечет. Главарь ганзы вздохнул. Когда он ее подобрал, голодную, босую, злющую, как стрыга, на одном темерском тракте, и подумать не мог, что из диковатой девки вырастет такая отменная баба. Эва ответила долгим взглядом из-под ресниц. Эдмунд знал, что она ради него пойдет в огонь, воду и к черту в пекло, что всем, что у нее есть — от меховой горжетки до резвого коня, от новой сабли до собственной жизни — она обязана ему. Сколько их таких осталось после Первой нильфгаардской, купеческих и помещичьих дочерей, баронесс, графинь, княжон, и сколько еще будет, пока закончится Вторая? Если вообще закончится… — Вон, вон, глядите, виднеется, — заорал Мартин, привстав в седле. Из-за дальних деревьев выступила обглоданная неласковыми ветрами черепичная крыша. А большего было не разглядеть, слишком уж буйно вокруг разрослись деревья и кусты. — Эва, что думаешь? — Эдмунд редко спрашивал ее мнения, но цену женской интуиции знал. — Я тебе еще вчера сказала, что думаю, — буркнула разбойница, сдвинув брови. — Меня старыми развалинами испугать трудно. А если у Войцеха вся храбрость вышла вместе с утренним пивом, пусть разворачивает коня. — Цыц, девка, — старый реданец прикрикнул. — Ты еще пеленки пачкала, когда я… — Когда ты на свадьбе короля Эстерада и королевы Зулейки отхожее место сторожил, — ехидно закончила за него Эва. — А Первую высадку ты, часом, не застал, Войцех? Тебя послушать, так ты… — Тихо, — Эдмунд бросил на женщину холодный взгляд. — Довольно, Эва. Та мгновенно умолкла, опустив глаза. Бывший кондотьер отвернулся, пряча улыбку. Свар в ганзе он не терпел, и если Мартин с Лешеком пререкались круглые сутки от скуки, то Эва и Войцех ругались редко, но всерьез. Доходило даже до драки. Старый вояка не терпел, когда ему перечили бабы, особенно такие соплячки, как Эва. А Эва, в свою очередь, никого, кроме Эдмунда, слушать не желала. — Как можно, — издевательски протянул Лешек, — заслуженного ветерана восемнадцати войн и семи карательных экспедиций не слушать, Эвелинка! Всыпать бы тебе розог, чтобы научилась уважать пожилых людей! — В последнее время у тебя слишком часто фигурирует мое имя рядом с розгами, — огрызнулась Эва. — Держи свои фантазии в узде. Лешек ляпнул бранное слово в рифму. Заржали все, кроме Эдмунда. Он смотрел, как сгущаются сумерки и заброшенное поместье окутывает плотный белый туман. — Не успели засветло, — покачал головой Войцех. — Давай-ка лагерь тут разобьем, место хорошее, тихое. Что там разглядишь-то по ночи? Эдмунд задумался, даже коня остановил. Войцех был прав — по темноте бродить в незнакомых развалинах не хотелось: мало ли, балка треснет или пол провалится. Да и нечисть все больше по ночам шастает. — Верно говоришь, — Эдмунд принял решение, и все, как по команде, спешились. Почти все. — А я проверю, — процедила Эва, и буланый жеребец под ней затанцевал, — так ли страшны упыри, как твоя, Войцех, старая задница! Она подняла коня на дыбы и галопом помчалась в сторону поместья. — Стой! — рявкнул Эдмунд. Она должна была послушаться. Должна была вернуться. Но даже не обернулась в ответ на его приказ. — Давай за ней, — скомандовал Эдмунд, и вся ганза снова оказалась верхом. — Шальная баба! Раздражение в нем перемежалось с восхищением. Эва всегда лезла на рожон, в самую гущу боя, не боялась ни чертей, ни упырей, ни королевских специальных отрядов. — А я тебе говорил, — проворчал Войцех. — Надо было оставить ее в деревне. И сама дурную голову сложит, и нас утащит в пекло за компанию. — Да нету там никакой нечисти, — бросил на скаку Мартин. — Я же вам говорил! Эву нагнали у самых ворот, где она, спешившись, разглядывала огромный навесной замок. В тонких пальцах блеснула отмычка, но тут же хрустнула и упала в траву. — На совесть ковали, — проговорила разбойница себе под нос, больше с уважением к неизвестному кузнецу, нежели с досадой. Эдмунд, соскочив на землю, схватил ее за руку и с силой потянул в сторону, заставив выпустить из рук кошель с отмычками. — Ты совсем разума лишилась? — строго спросил он, не повышая голоса. — Я сказал — пойдем утром. — Много шума из-за каких-то развалин, — пожала плечами Эва. — Мне не нравится, что мнение этого старого пня для тебя стало важнее моего. — Этот старый пень, как ты изволила выразиться, уже не раз и не два помогал нам избежать проблем, — прорычал Эдмунд, едва сдерживаясь, чтобы не влепить вздорной бабе пощечину. — В которые обычно нас втягиваешь именно ты. — Я? — осклабилась разбойница, гневно сверкнув своими глазищами. — Да я… Тишину вечера разрезал странный скрежет, будто кто-то протащил заступ по камням. Лошади шарахнулись к деревьям, подальше от ворот. — Ах ты ж курва, — с досадой протянул Мартин. — Это Яцек и его люди, чтоб мне провалиться на этом самом месте! Успели-таки раньше нас! И уже копают! — Перебьем, как курей, — Лешек вынул из ножен саблю и подошел к воротам. — А ты, Мартек, балабол, чтоб у тебя язык твой сраный отсох! — Я балабол?! — возмутился Мартин. — А кто орал на всю деревню, что мы в заброшенное поместье идем? Не ты ли? — Заткнитесь уже, — процедил Эдмунд, которому больше всего на свете вдруг захотелось сесть на коня и уехать куда-нибудь далеко-далеко, где нет войны и идиотов. — С Яцеком, если это он, я договорюсь. У него должок с прошлого набега, а лишние руки нам не помешают. В тумане снова протяжно заскрежетало. — Там в ограде есть дыра, — Мартин указал куда-то к северу от ворот. — Айда за мной! — Эдмунд, — окликнул главаря Войцех, когда Мартин и Лешек скрылись за деревьями, окружавшими поместье. — Не ходи. Недоброе это место. Тем двоим дуракам все одно, что помирать, что баб тискать, а тебе еще жить да жить. И эту вот, бестолковую, уму-разуму учить, — он кивнул в сторону хмуро молчавшей Эвы. — Не ходи. Эдмунд колебался. Он и в самом деле не очень-то жаждал бродить ночью по развалинам, и вовсе не потому, что боялся упырей. Дождаться утра было разумным решением. Но Эва, всегда смотревшая на него с немым обожанием, всегда беспрекословно выполнявшая все его приказы, сегодня впервые ослушалась. Эдмунд становился осторожным, как старый, битый жизнью волк, и ей это не нравилось. Она плевать хотела на осторожность и здравый смысл. Она презирала таких, как Войцех, и может статься, что вскоре начнет презирать и Эдмунда — за нерешительность, за мнительность и тщетные опасения. — Я пойду, — холодно бросил бывший кондотьер. — Войцех, останься с лошадьми, раз так боишься ворья с лопатами. Луна яркая, светло. Эва, за мной. Сквозь плотную гущу тумана послышались голоса — далекие, слов не разобрать, и снова этот противный скрежет. Как будто кто-то протащил заступ по камням. *** Этот сон снился ей не так уж часто, всего-то раз в месяц, и обычно в полнолуние. Каждый раз, когда на небо выползала полная луна, Эва, как оборотень, пряталась в своей каморке и напивалась до обморока, но сон все равно ее настигал, всегда один и тот же: человек в черном балахоне откидывает капюшон, обнажая лицо… то, что должно быть лицом. И ухмыляется. Лучше бы снились белки, разграбившие дом ее отца. Или все те «добрые люди», что встречались ей на пути из Соддена в Вызиму. Но нет, Эва каждую ночь снова и снова смотрела, как исчезают в тумане Мартин и Лешек. Как уходит вслед за ними Эдмунд. Слышала, как скрежещет лопата и кто-то надрывно, отчаянно орет — воет, захлебываясь криком. Как Войцех, бледный от ужаса, прибегает на крик и бросается в туман, оставляя Эву одну стоять столбом, онемевшую, одеревеневшую, посреди ухоженной цветочной клумбы. Как возвращается Эдмунд, почему-то ползком, оставляя за собой длинный и густой кровавый след, и синеющими губами приказывает ей бежать. Эва никогда бы его не бросила — ни живого, ни мертвого. Если бы из тумана не вышло оно. Таща за собой свою чудовищную лопату. Отбрасывая изуродованной рукой капюшон… На этом месте она всегда просыпалась, хватая ртом воздух, с трудом разжимая вцепившиеся в постель пальцы, дергаясь от каждой тени, от каждого шороха. Впрочем, было еще кое-что, пострашнее кошмаров — чувство вины. Пока Эва научилась с этим жить, прошел без малого год. И теперь она шла по улицам Оксенфурта, шагая твердо и широко. Это была давняя привычка, выработанная задолго до событий, заставивших ее покинуть отчий дом. Природа наградила купеческую дочку длинными и сильными ногами, жаль только, что обделила умом. Эва сколько себя помнила, грезила о большой дороге и больших свершениях. Даже сбегала пару раз из родительского дома, не захватив по дурости даже пары монет. В первый раз ее отловили егеря у самой границы, вернули с позором папеньке и маменьке, а те, как всегда, только печально вздохнули и вернулись к своим расчетным книгам. Во второй раз она целую неделю скиталась по Соддену, пока не попалась на глаза собственной тетушке. Та на розги не поскупилась, и на время желание убегать у Эвы отбила. А еще через год пришли эльфы. Были они страсть какие красивые — все как на подбор, высокие, скуластые, в черных мундирах с вышитым на них серебряным солнцем. Эва их не боялась ни капельки, напротив, даже вышла к ним сама, спросила, чего господа эльфы изволят. Господа эльфы изволили резать, грабить и жечь. Но у Эвы были длинные быстрые ноги, и окрестные леса она знала как свои пять пальцев. И знала, что если нырнуть в пруд и дышать через соломинку, можно затаиться и выиграть несколько драгоценных минут. Особенно если не бояться. Это было проще всего — страха у Эвы не было с самого рождения. Отец говорил, что это как увечье, что человек без страха правильно жить не может. Матушка сокрушалась, что непутевая дочь плохо кончит, и, видимо, накаркала. Эва вынырнула из собственных мыслей, как из мутного омута, едва не споткнувшись о выбившийся из мостовой булыжник. Перед ней была та самая корчма, где, по слухам, обитала Реданская Вольная Компания по прозванию «Кабаны». Это ж надо было так назваться. Ну что за зверь такой — кабан? Смердящий щетинистый свин, у которого ни ума, ни благородства. Эва поморщилась, но уверенно распахнула дверь. — Мне нужен ваш атаман, — заявила она с порога, окинув собравшихся кондотьеров изучающим взглядом. — Ольгерд фон Эверек. — Это я, — грузный мужик с пропитым лицом, покачиваясь, поднялся из-за стола. — Я — Ольгерд! Эва сузила глаза и сложила руки на груди, выжидая. — Нет, это я Ольгерд, — подскочил болванчиком молодой усач. Вокруг заржали, расплескивая вино. — Негоже потешаться над гостями, — на середину зала вышла девица, коротко стриженная, глазастая, с низким, почти мужским голосом. — Это я — Ольгерд! Зал корчмы снова взорвался хохотом. Эва ухмыльнулась на одну сторону — вспомнила, как похоже шутили они с Мартином и Лешеком, когда Мартин еще не пропил последний ум, а Лешек не пристрастился к фисштеху. — Как дети малые, — послышалось от дальнего стола. — Идем, мазелька, отведу тебя к Ольгерду. Немолодой уже вояка с седым, падающим на глаза чубом, махнул ей рукой. Эва отлипла от стены и, задрав подбородок выше, чем следовало, прошагала через весь зал, ловя на себе любопытные, неприязненные и, как водится, похотливые взгляды мужской половины «Кабанов». — Фифа, бля, — раздался сзади грубоватый женский голос. Эва улыбнулась. Яркие эльфские шмотки, к которым она пристрастилась в ганзе, всегда вызывали много эмоций у окружающих. — Туда вон иди, — кабан указал ей на отдельную комнату с очагом, пахнущую дымом и копченым салом. — Где-то я тебя видел, а вот где — не припомню. Как мне в Радоме лоб кружкой разбили, так память совсем плохая стала. — На тракте, вестимо, — буркнула Эва, — больше негде. Благодарствую, любезный. Кабан поклонился шутливо и вернулся за свой стол. А бывшая разбойница поглядела на того, о ком вторую неделю в Оксенфурте ходили самые невероятные слухи. Атаман сидел у очага, спиной к двери, и оборачиваться не спешил. Все, что могла разглядеть в полумраке Эва — это роскошный кунтуш, бритый затылок да посверкивающую разбойничью серьгу в ухе. — Обычно, — светским тоном начал атаман, не отрывая взгляда от огня, — дамы приходят ко мне по двум поводам: убить или сначала соблазнить, а потом убить. Вы по которому? — Я по третьему, — дерзко ответила Эва. Атаман ей совершенно не понравился. Слишком заносчивый и насмешливый. Как говаривал о таких Войцех, цены себе не сложит. — Слыхала я, что к «Кабанам» кто угодно может примкнуть, умел бы саблей махать. Я умею. Атаман рассмеялся и, наконец, обернулся. Эва сделала вид, что его чудовищные шрамы вовсе ее не волнуют. Хотя, положа руку на сердце, она сказала бы, что после таких ранений не живут. Особенно полукруглый рубец на черепе — это кто ж его так? Тяжеловоз заточенной подковой? — Доля истины в этом есть, — насмешливо ответил атаман. — А что еще ты умеешь? — Достаточно, — процедила Эва, стиснув зубы. Иронию она всегда выносила с трудом. — Будь по твоему, — как-то слишком легко согласился атаман. — Откуда ты? — Из Соддена. — Дворянка? — Купеческая дочка. А что, это важно? — вопросы о происхождении порой заставали ее врасплох. Ну кому какое дело, кто твой папка, конюх или князь, когда ты собираешься податься в наемники? — Не важно, — медленно произнес атаман, поднимаясь в полный рост. Еще чуть-чуть, и подпер бы плечами потолок — такой он был высокий. — Не слыхал я, чтобы в Соддене был обычай купеческих дочерей учить сражаться и ездить верхом. — Нильфы пришли — обычаи поменялись, — буркнула Эва. — Была купеческая дочь, а стала разбойница с большой дороги. — И где же твоя ганза? — атаман больше не смеялся, а расспрашивал с каким-то ленивым светским любопытством. Будто ему было совершенно все равно. — Убиты, — коротко бросила разбойница, и сердце, как ни странно, не дрогнуло. — Я одна осталась. Желаю податься в кондотьеры. — Осторожней в своих желаниях, они имеют свойство исполняться, — сказал Ольгерд фон Эверек, и вышло это у него как-то слишком уж мрачно. Эва даже съежилась под его внезапно потяжелевшим взглядом. — Иди в зал, купеческая дочка. Ешь, пей, гуляй. И он небрежно махнул рукой, полной перстней — иди, мол, разговор окончен. Даже имени не спросил. Эва ожидала большего, если не допроса с пристрастием, то хотя бы проверки, тренировочного поединка или еще какого испытания. А потому разочарованно вскинула брови и затопталась на месте. Но атаман уже утратил к ней всякий интерес, сосредоточив свое внимание на пляске пламени в очаге. Разбойница вернулась в общий зал, скользнула взглядом по беленой стене, где угольком кто-то из студиозусов намалевал нильфгардское солнце в петле виселицы, и неграциозно плюхнулась на лавку, вытянув перед собой ноги. — Ну что, принял тебя атаман? — давешняя девица, размалеванная, как эльфка, уселась рядом, не спросив дозволения. — Принял, — буркнула Эва, уже пожалевшая о своем решении примкнуть к кондотьерам. Они были слишком — слишком шумные, слишком наглые, слишком воняли потом и перегаром. — Выпей с нами, — предложил пьяный в дым кабан. — А после партейку в гвинт, как водится, на десяточку. — Десяточки у меня нет, — Эва чуть успокоилась и уже не горела желанием ткнуть кого-нибудь вилкой в глаз. — А в гвинт можно. Если выиграешь — заберешь у меня одну карту. Колоду собирал Эдмунд — он любил перекинуться в карты с Войцехом на привалах, и колода эта была отменная. У купцов, которых грабила их ганза, частенько попадались редкие карты. Эва играла сносно, было время научиться, подсматривая за игрой двух заядлых картежников, и на полном серьезе рассчитывала оставить пьяного соперника без портков. «Кабаны» оживились: кто-то приволок еще одну лавку, кто-то поставил на стол кувшин с холодным пивом, кто-то принес кружки. Игра пошла бодро и легко, и уже во втором раунде Эва прикарманила выигрыш себе: десять новиградских крон были весьма кстати. Но от следующей партии она разумно отказалась, удача редко приходит дважды, к тому же, азартной Эва никогда не была. Во всяком случае, когда дело не касалось набегов на торговые караваны. К середине ночи «кабаны» разбрелись, а Эва про себя повторяла имена и прозвища, на которые у нее была на редкость плохая память. Вот как, скажите на милость, зовут вот этого храпящего, пьяного в дым воина? Он же только что говорил… Жаль, что нельзя на лбу у каждого кабана имя угольком написать. — Смотрю, с моими орлами ты поладила, — посмеиваясь, из своей каморки вышел атаман. Эва равнодушно пожала плечами. Пьяный пан, имени которого Эва так и не вспомнила, поднял голову, икнул, пробормотал «Виват, атаман!» и вернулся в царство снов. — Любят тебя, атаман, — заключила Эва, лениво тасуя колоду. Ольгерд поморщился, но не с отвращением, а будто бы с сочувствием. — Тяжко им приходится, — он перевел взгляд на разложенные по столу карты. — Хорошая колода. Эва оживилась — сыграть с самим атаманом ей было бы любопытно. Однако, партию в гвинт пришлось отложить до лучших времен: в таверну ввалился ведьмак. Эва встречала ведьмаков и раньше, ибо там, где идет война, появляются чудовища, а вслед за чудовищами приходят ведьмаки. Один ей особенно запомнился — был он пострашнее любого чудища из-за шрамов на лице, так сразу и не поймешь, человек ли перед тобой или какая бестия. Этого, что почтил «Алхимию» своим визитом, раньше Эва не видела, но сразу догадалась, кто перед ней. Волосы белые, как молоко, и нахмуренная, исчерканная шрамами физиономия — Геральт из Ривии, прославленный Белый Волк, о котором частенько пел бард Лютик. Как ни странно, в юные годы Эва питала жгучую страсть к любовным балладам, и никогда не упускала случая послушать заезжих трубадуров. Сам Лютик ей не понравился, слишком уж он был восторжен и слащав, а вот суровый ведьмак, герой его баллад, надолго лишил девицу сна. И вот, нате вам, какое разочарование! Ведьмак (видимо, издержки профессии) ощутимо пованивал канавой и кровищей, куртка на нем доживала свои последние деньки, неухоженная борода топорщилась в разные стороны, а на лице, от щеки до виска, виднелись криво выжженные на коже неведомые знаки. Эва убрала карты в кисет, однако пялиться на ведьмака не перестала. Тот зыркнул на разбойницу своими змеиными глазищами и без приглашения сел напротив, за тот же стол. — Геральт, — атаман произнес это так, словно был и рад, и не рад ведьмаку одновременно. — Ольгерд, — с теми же интонациями ответил ведьмак. — Я разговаривал с Хорстом Борсоди, и беседа эта была не из приятных. — Я не говорил, что будет легко, — развел руками фон Эверек, и взгляд его потяжелел. — И, как ты понимаешь, помогать я тебе не намерен. — Понимаю, — шумно выдохнул ведьмак. — Мне нужна Адель. Не видел ее? — Уже несколько дней не появлялась. Дверь корчмы распахнулась. На пороге возник один из «кабанов» — Эва опознала его по выбритым вискам и длинному чубу, — и во всеуслышание заявил: — Сир Безмятежный прислал гонца с письмом! Атаман молча встал из-за стола и отправился решать насущные проблемы, оставив ведьмака и разбойницу наслаждаться обществом друг друга. — Зар-раза, — выругался Геральт из Ривии, очевидно, негодуя по поводу исчезновения Адель. — Контракт псу под хвост. — Надо было брать предоплату, — буркнула Эва, люто не переносившая нытье во всех его проявлениях. — Я бы брал, — невесело усмехнулся ведьмак, — да вот незадача, никто не дает. Нет, наверняка Белый Волк был не таким уж бесчувственным сухарем, каким мог показаться на первый взгляд. Эва потянулась было за кружкой, но рука зависла в воздухе, а глаза уставились на ведьмака. — Как ты сказал? — Эва прищурилась, напрягая память. — Повтори, пожалуйста. — Никто не дает, — послушно повторил ведьмак. — Это я поняла, — отмахнулась разбойница. — До этого. Ты с кем-то имел неприятную беседу. С кем? — С Борсоди, — при упоминании этого имени Геральт скривился, как от зубной боли. Интересно, у ведьмаков болят зубы? — Борсоди, Борсоди, — забормотала Эва, силясь вспомнить, где же слышала это имя и почему от него становится так неприятно на душе. — Он купец? — Аукционщик, — поморщился ведьмак. — И к тому же редкостная курва. Его аукционный дом в паре кварталов отсюда. Зачем он тебе? Желаешь прикупить полотно ван дер Хууя? — Чего? — Эва фыркнула, едва не подавившись пивом. — Экий ты шустрый, с первых минут женщине непристойности предлагаешь! Верно мама говорила, видишь ведьмака — мажь морду сажей и беги. — Сажей-то зачем? — искренне удивился ведьмак, отчего его заросшая бородой физиономия приобрела наконец-то дружелюбное выражение. — Ван дер Хууй его знает, зачем, — усмехнулась Эва, побарабанила ногтями по столу, отпила из кружки, где давно опала пивная пена, и… вспомнила.