Атаман

Respice post te! Hominem te memento! Memento mori.

«Сир Ольгерд! Пишу вам по той причине, что не люблю нападать врасплох. Я нахожу внезапные атаки дурным тоном. Я хочу уведомить вас, что я не потерплю подобного поведения на принадлежащих мне землях. Если вы предпочитаете общество недостойных хамов — это ваше личное дело, и я не вправе вмешиваться. Но в мои намерения не входит превращение моей собственности в поприще для их буянства и блядства. В следующий раз, когда вы и ваши вахлаки решите пересечь границу моих владений, будьте добры уважать мои порядки, иначе я привяжу вас к упряжке лошадей и прокачу по дну скалистого ущелья. Помните об этом, дорогой господин, когда вы и ваш сброд снова ступите на мои земли. С уважением, Эрик Дюбуа, также известный как Безмятежный». Письмо, врученное гонцом атаману накануне ночью и после выставленное на всеобщее обозрение на стене корчмы «Алхимия». Тишина наступила только с рассветом; всю ночь кабаны гуляли, пели похабные песни, бранились и молотили посуду, и только под утро разошлись по укромным уголкам, да и то не все. Самые стойкие продолжали напиваться, едва шевелясь и бормоча ругательства себе под нос. Один помятый пан в замусоленной рубахе торчал возле дверей, привалившись к стене, и, любовно поглаживая свою саблю, приговаривал: «Вот я — пан Богатырович, а это — пани Традиция». Эва, половину ночи проворочавшаяся на жесткой кровати, готова была убить первого встречного, только бы выместить на ком-то злость и усталость. Кабан поднял на нее заплывшие мутные глазки и покачнулся. — О, — хрипло произнес он. — Девка. — Ясное дело, что не пророк Лебеда, — буркнула Эва, ловко увернувшись от загребущих лап пана Богатыровича. В другой раз она, возможно, объяснила бы пану на понятном ему языке, что подобное поведение влечет за собой неприятные для пана последствия. Но сейчас в голове стучало только имя, от которого веяло холодом — Борсоди. Именно аукционный дом Борсоди упоминал Мартин, когда рассказывал ганзе о заброшенном поместье. Эва наморщила лоб, пытаясь вспомнить, кто же из родни Мартина там служил вышибалой и как его звали, но никудышная память на имена как обычно ее подвела. Оставалось только поговорить с самим владельцем аукционного дома или, на худой конец, с его управителем. Разбойница вышла на улицу, вдохнув прохладный утренний воздух, и зашагала к Новиградским воротам, туда, где по словам ведьмака находился тот самый аукционный дом. Вокруг толпились реданские солдаты в начищенных до блеска латах, на удивление трезвые, чисто выбритые и, что самое невероятное, не вонючие. — Это аукционный дом Борсоди? — Эва приветливо (пусть и притворно) улыбнулась молодому стражнику. — Так точно, — тот расплылся в ответной, но совершенно искренней улыбке. — Рядовой Кляйнер! — рявкнул подошедший из-за угла капрал. — Вы на службе! Разговоры с гражданскими неуместны! — Ой-ой, как сурово, — ухмыльнулась Эва, будто бы невзначай расстегнув пуговку на рубашке. Ей часто приходилось подобным образом отвлекать охрану обозов во время набегов на торговые караваны, и в восьми случаях из десяти это отменно срабатывало. — Я хотела бы пройти внутрь и встретиться с господином Борсоди. — Не выйдет, милсдарыня, — капрал нахмурился. — Приказ 76-ЦВ-Х. Внутрь допускаются только участники аукциона с именными приглашениями. И пуговки свои застегните, будьте любезны. Эва поморщилась. Именного приглашения ей было не видать как собственных ушей, а обманом мимо таких бравых вояк никак не пройти. — Пожалуйста, господин капрал, — она знала, что давить на жалость у нее получалось из рук вон плохо, но все же решилась. — Мне только спросить… — Ты что, глухая? — рявкнул капрал. — Ну-ка, катись отсюда подобру-поздорову! Руки зачесались схватиться за саблю и воткнуть лезвие по самую рукоять прямо в самодовольную морду капрала, но Эва сдержалась, развернулась на каблуках и отошла от парадного входа. Побродив туда-сюда по мостовой, она свернула за угол и спустилась по ступеням, оказавшись прямо на набережной Понтара, у заднего фасада аукционного дома. — Что тебе нужно от Борсоди? — внезапно раздалось сзади, и Эва резко развернулась, готовая в любое мгновение выхватить кинжал. Из-под глубоко надвинутого на глаза капюшона на нее смотрел мужчина с бледным, строгим лицом. Оружия у него не было, и нападать он, судя по всему, не собирался. Но незнакомец вполне мог быть работником аукционного дома, а то, что более всего он походил на наемного убийцу — так это же Оксенфурт, здесь по одежке не судят. — Дом, — сказала она, больше не успев ничего добавить: незнакомец ее перебил. — Какой ажиотаж, — человек в черном не изменился в лице, но в его холодных глазах промелькнула тень интереса. — И зачем тебе Дом Борсоди? — Я разве сказала, что мне нужен дом Борсоди? — Эва удивленно подняла бровь. Незнакомец начинал ее раздражать, как, впрочем, большая часть всех на свете людей и нелюдей с первых же минут знакомства. — Мне нужна информация об одной усадьбе… Эй, ты куда? Человек в черном, не говоря ни слова, развернулся и исчез за поворотом. Эва пожала плечами — мол, каких только психов не встретишь в большом городе, и еще раз оглядела здание аукционного дома, подмечая наметанным глазом все возможные пути. Но нет, пробраться внутрь было решительно невозможно: на окнах решетки (вероятнее всего, из двимерита), у дверей стража. Пришлось топать обратно в «Алхимию». Эва уже представляла, как сейчас окажется в центре очередной попойки, но, к ее удивлению, кондотьеры были трезвы и чисты, аки храмовый витраж, и сновали по мостовой, собираясь в дорогу. На крыльце показался атаман. Прищурился от яркого солнца, поправил поясные ножны и неспешно спустился вниз, к лошадям. — Стефан! — негромко позвал он, и перед ним, словно из-под земли, вырос коренастый вояка с цепким и злым взглядом. — Седлать коней. — Оседланы! — как на плацу, рявкнул кабан и вытянулся по струнке. — Торочить вьюки, — во взгляде атамана теперь читалось если не одобрение, то его явная тень. — Приторочены! — гаркнул Стефан. Атаману подвели коня — статного и высоченного, светло-соловой масти. Ольгерд осмотрел лошадь придирчиво, проверил упряжь и привычным жестом потрепал животное по лебединой шее. — По дукату каждому, — негромко сказал он. — За чистых коней. Пан Стефан расплылся в довольной улыбке, если этот подобострастный оскал можно было так назвать. Эва подошла к атаману, нутром чуя, что надвигаются тучи. — Явилась? — тихо, но строго спросил Ольгерд, и у Эвы, сроду не знавшей страха, похолодело внутри. — Ты что же, решила, что тут у нас каждый сам себе атаман и волен делать все, что пожелает? Запомни, если хочешь служить в Реданской Вольной Компании, дисциплину надо соблюдать неукоснительно. Независимо от того, сколько ты накануне выпила и как долго провела на сеновале. Иначе голову с плеч долой, и не погляжу, что баба. Эва вспыхнула до самых корней волос и громко скрипнула зубами. Даже Эдмунд никогда так строго ее не отчитывал. С ней вообще никто никогда подобным образом не говорил, а если и говорил, то тотчас же замолкал навсегда. — Могли бы и предупредить, ваше высокопревосходительство, — сквозь зубы процедила бывшая разбойница, — что утром надобно при полном параде в поход выступать. Дерзить было значительно легче, не глядя ему в глаза. Но, вместо того, чтобы полоснуть нахалку от плеча до бедра своей роскошной карабелой, атаман едва заметно улыбнулся одними уголками губ. — Стефан! — он повернул голову к корчме, и ворот кунтуша съехал в сторону, открывая бугристые широкие шрамы. — Подай девице коня. — Которого, атаман? — Стефан, казалось, имел особенность всегда находиться подле фон Эверека, не попадаясь при этом на глаза. — Гнедого, того, что со звездой во лбу. И атаман с места запрыгнул в седло, как бывалый кавалерист, больше не удостоив Эву ни словом, ни взглядом. Бывшая разбойница мотнула головой, стараясь взять себя в руки, выхватила из толпы кабанов знакомое лицо (пана с кривым шрамом во лбу, что давеча провожал ее к атаману) и подошла с вопросом: — Далеко ли едем, любезный пан? — Да тут близенько, — буркнул в ответ кондотьер, ничуть не растеряв свое давешнее благодушие. — Пару часов на рыси, и будем на месте. Пришлось бегом бежать на второй этаж, в каморку за лестницей, где довелось ночевать, и собирать свой нехитрый скарб — скромную котомку со сменной одеждой и остатками былой роскоши — картами, меховой горжеткой, парой серебряных колларов и именной флягой, последним подарком Эдмунда. Конь, конечно, и в подметки не годился тому, что был у нее в ганзе. Эва вздохнула и забралась в седло, в глубине души надеясь, что впереди кабанов ожидает бой и ей удастся себя хоть как-то проявить. Однако же надеялась она зря. Из Оксенфурта выехали шагом, по двое в ряд. Народ расступался, кто-то махал рукой, а кто-то и кланялся. А на тракте пустили коней рысью. Если бы не жара, мошкара и пыль, прогулка могла бы показаться даже приятной. Но уже спустя полчаса Эва начала раздраженно ерзать в седле: конь оказался на редкость жестким в ходу, к тому же еще и тугоуздым. — Стоять, — раздалось из авангарда, и кони встали, как вкопанные. Эва вздохнула с облегчением, усевшись в седле боком, как знатная леди, давая отдых мышцам. Дорога упиралась в пожарище. Судя по одинокому выжженному квадрату на вытоптанном куске поляны, здесь находилась то ли корчма, то ли постоялый двор. Сгорело все дотла, до черных балок и горок пепла, как будто не живое пламя тут бушевало, а магический пожар. Огонь даже немного задел окрестные деревца и кусты, и только чудом не перекинулся на перелесок. — А славно мы тут тогда погуляли, Эржбетка, — одна из наемниц толкнула в бок подругу — так близко стояли их кони. — Гляди-ка, земля до сих пор дымится. Вокруг засмеялись. — Господа, — атаман развернул коня к войску, что насчитывало полсотни душ. — Сир Эрик Дюбуа по прозванию Безмятежный прислал мне письмо с приглашением погостить на его землях. Ответом фон Эвереку снова стал дружный регот. — Уж мы-то погостим, — протянул пан Богатырович. — И отблагодарим этого Безмятежного по-нашенски. — Цыц, — шикнул на него Стефан. — Атаман говорит. Эва привстала в седле, чтобы как следует видеть фон Эверека, но яркое летнее солнце слепило глаза, да еще и мошкара все время жужжала над ухом. — Если быть точнее, — продолжал атаман, — то сир Безмятежный назвал меня шелудивым псом и пригрозил смертью. Это была одна из тех угроз, что звучат как приглашение. Толпа возмущенно взревела. — Интересно, наша селедка успела передать послание своему господину? — вопросил один из кабанов, шумно отпив из фляги. — Что еще за селедка? — вопрос сам собой сорвался у Эвы с губ, но пан оказался разговорчивым. — Ты бочку в корчме видала? — дождавшись утвердительного кивка, он продолжил. — Мы там мужика засолили, того, что вчера принес атаману письмо от этого сира Бесхребетного, или как его там. А под утро выпустили с ответом. Уж не знаю, добрел ли. — А соли много насыпали? — спросила разбойница, ничуть не удивившись забаве. — Два фунта, — не без гордости ответил кабан. — Два в самый раз, — согласилась Эва. — Если только припугнуть. Так что добрела ваша селедка, не сомневайтесь. А помещик мог устроить засаду между вон тех холмов. Даже полдюжины арбалетчиков могут нам изрядно насолить. Двумя пудами не отделаемся. — Ишь ты, — мотнул головой кабан. — Дело говоришь. Меня зовут Бруно Фурцик, а тебя как величать? — Эва. А вон того пана, которому лоб кружкой разбили, как звать? — Кружкой? — загоготал пан Фурцик. — А мне врал, что это след от краснолюдского топора! Это пан Онуфрий Макура, первейший в Вольной Компании хитрец и враль. Но человек уважаемый, сам атаман ему благоволит. А это вот Эржбета и Агнетта, — он указал на стриженую девицу с грубым голосом и ее татуированную с ног до головы подружку. — Они у нас друг за дружку горой стоят, что днем, что ночью. Кабан хохотнул, проведя ладонью по усам. Но беседу пришлось окончить — атаман отдал приказ продолжать движение. Эва хотела было подскакать к фон Эвереку и предупредить о возможной засаде, но тот уже выслал к холмам разъезд из пяти человек, разведать местность. Вместо арбалетчиков там оказалась ватага крестьян, которые разбежались сразу же, едва завидев вооруженных конников. — Хорошо же нас встречает сир Безмятежный, — усмехнулся атаман, глядя в спину убегающим кметам. Кабаны поддержали атамана нестройным радостным воплем, предвкушая славный набег. И чем же, во имя Вечного, чтоб ему пусто, Огня, эти кондотьеры отличались от обычных разбойников с большой дороги? Эва сама себе задала этот вопрос, но ответить на него так и не смогла. Зато налет дело привычное, никаких тебе построений на плацу и парадов со знаменами… В поместье ворвались галопом. Авангард снес к собачьим чертям стражников вместе с хлипкими воротами и с улюлюканьем и свистом заполонил двор усадьбы. Кметы и прислуга бросились врассыпную кто куда, догонять не стали. Цепные псы заливались бессильным лаем; в сарае голосили коровы; под копытами танцующих коней заполошно метались куры и гуси. И когда кабаны, наконец, спешились, предвкушая насилие и грабеж, на пороге добротного двухэтажного дома возник рыцарь в полном доспехе и засверкал на солнце, как новенький дукат. — Я сир Эрик Дюбуа, — донеслось из-под опущенного забрала. — И я приказываю вам немедленно покинуть мои земли! Атаман вручил поводья своей лошади Стефану и неспешно подошел к крыльцу. — Сначала ты приглашаешь нас в гости, — негромко начал фон Эверек, — а теперь гонишь прочь? — Король Радовид узнает о вашем произволе! — рыцарь сделал шаг назад. — Вы дворянин, сир Ольгерд? — Да, — он ответил коротко и емко, но с таким достоинством, что сомнений не возникло бы ни у кого. — Тогда я вызываю вас на поединок! Атаман задумчиво поглядел в небо, на плывущие в лазури кучевые облака и вздохнул с неподдельной тоской. — Хоть бы раз придумали что-то новое. Поединок. Дуэль. До первой крови. До первой смерти. Невыносимая скука. Тем временем кабаны рассредоточились по двору, высвобождая место для предстоящего поединка. Сир Безмятежный вытащил из ножен тяжелый двуручный меч и, грузно топая железными сапогами, спустился с крыльца. — Дайте слово дворянина, что в случае моей смерти вы не причините вреда моим дочерям, — голос у рыцаря едва заметно дрогнул. — А если победа останется за мной, ваши люди немедленно покинут мои земли и никогда больше сюда не вернутся. — Слово дворянина, — небрежно бросил атаман. Но было ясно — слово свое он сдержит во что бы то ни стало. Первый выпад сира Безмятежного вызвал столько же удивления у кабанов, сколько и одобрения. Господин Дюбуа оказался не так прост, как мог показаться на первый взгляд. И пусть атаман отбивал удары тяжелого меча шутя и с поистине дворянской грацией, противник был умел и силен. Эва во все глаза следила за происходящим, даже не моргала, чтобы ничего не пропустить. Сабля атамана крутилась как бешеная, как будто она жила своей жизнью, и то ли была зачарована, то ли подарена ему самим дьяволом. Уже не раз и не два изогнутый клинок карабелы высекал искры из рыцарского доспеха, а меч Дюбуа проскальзывал по расшитому кунтушу фон Эверека, но бой продолжался без ощутимого перевеса одной из сторон. Но одно дело махать саблей налегке, и совсем другое — двуручником в полном доспехе. Летом. На жаре. Сир Безмятежный вдруг выронил свой палаческий меч и ничком рухнул на землю. На лице атамана недоумение мгновенно сменилось досадой и разочарованием. Стефан подбежал к рыцарю, поднял забрало и поднес зеркальце ко рту. — Помер он, — оповестил всех присутствующих кабан. — Красный весь. Удар его хватил. Эва мельком увидела лицо рыцаря — седая борода, глубокие морщины. Это ж надо, старик, а как долго продержался против пляшущей карабелы атамана! И пока все глазели на мертвого рыцаря, никто не заметил девушку в зеленом платье, вышедшую на балкон. И уж тем более — арбалет в ее тонких, бледных руках. Болт вылетел, со свистом рассекая душный летний день, и с хрустом достиг своей цели. Атаман покачнулся. На кунтуш плеснуло кровью. Эва мельком подумала, не успев еще до конца осознать произошедшее, что вот только-только фон Эверек начал ей нравиться, и он уже покойник: болт угодил ему в затылок, а острие торчало из-под подбородка жутким окровавленным конусом. Но умирать Ольгерд почему-то не спешил. Кто-то крикнул «Хватай девку!». Кто-то вломился в дом, выбив дверь ногой. Но почему-то никто не спешил на помощь атаману. Эва бросилась к нему сама, растолкав стоящих вокруг кабанов, сдернула с шеи голубой платок и прижала к ране. Хотя, толку было от того платка — что мертвому припарка. Кровища хлестала из раны и изо рта, а атаман все никак не мог ухватиться за острие болта — то ли пальцы не слушались, то ли болт стал слишком скользким от крови. Тогда Эва, намотав на руку платок, ухватилась за торчащее острие и потянула на себя. Что-то хрустнуло и чавкнуло. Болт выпал из дрожащих рук Эвы вместе с платком, а вот атаман к вящему ужасу разбойницы падать не собирался. Напротив, он сплевывал кровь и утирался рукавом. — Тащи ее сюда! — зычный голос Стефана вырвал Эву из оцепенения. На крыльцо выволокли девушку, ту, что стреляла в атамана — тащили за косу, безжалостно и зло. — Оставьте ее, — хрипло приказал фон Эверек. — Заприте в погребе с челядью и остальными. — Но как же… — подал голос один из кабанов, но сник под жестким взглядом атамана. — Я дал слово. И снова сплюнул кровь. — Стефан, воды. Исполнительный кабан бегом побежал к колодцу и вернулся с полным ведром воды. — Лей. Атамана окатило с ног до головы ледяной колодезной водой, но он даже не поморщился. — Еще. Стефан снова побежал к колодцу, где двое кабанов уже крутили ворот, готовя следующее ведро. Все это время Эва так и стояла на месте, бестолково пялясь, как атаман, который уже должен был быть мертв (шутка ли — арбалетный болт в черепе!) смывает с себя кровь, и вместе с кровью смываются и раны, оставляя после себя едва заметные шрамы. Чудеса от пророка Лебеды? Магия? Чертовщина? — Таков уж он, наш атаман, — с неподдельной гордостью сказал пан Макура, поравнявшись с Эвой. — Привыкай, и больше на помощь не бросайся — не любит. — Я поняла, — Эва переступила через бурую тряпку, бывшую еще совсем недавно ее шелковым платком, и села на крыльцо. Отчего-то дрожали руки и в голове было тяжело, как после кошмара. — Выходит, он бессмертный? — Это ты у него сама спроси, — пожал плечами старый кабан. — Но первой с расспросами не лезь, не… — Не любит, я поняла, — закончила за него Эва. — А есть ли что-нибудь, что атаман любит? — Нет, мазелька, — вздохнул пан Макура. — Боюсь, что такого нет.