Атаман

Aut Caesar, aut nihil

Боги, обычно молчаливые и равнодушные, Эву услышали — не успела разбойница добраться до медицинской практики Шани, как у самых городских ворот едва не снесла своей лошадью мирно бредущего ведьмака. Геральт неспешно вёл свою Плотвичку в поводу, уныло разглядывая висельников с табличками «Друг скотоелей» и «Калабарант». Он явно никуда не торопился, и, судя по хмурой физиономии, находился не в лучшем расположении духа. Первое было Эве на руку, второе — не то, чтобы очень. — На встречу с атаманом? — Эва перегородила ему путь, спешиваясь. — Я с тобой. — Даже не думай, — грубовато ответил ведьмак, остановившись и одарив Эву пасмурным взглядом. — Тогда лучше сразу убей, иначе я от тебя не отстану. Хотя, нет, я и мертвая от тебя не отстану. Буду преследовать по ночам и выть под окнами, — и плевать, что ведьмаку призраки не страшны… Я всё знаю — про О’Дима, про поместье, про Ольгерда. А раз знаю, то должна что-то сделать, Геральт. Хоть что-то. — Зачем? — ведьмак вопросительно поднял бровь, посмотрев на неё, как на скорбную разумом. — А тебе не похер? — взбрыкнула Эва, не зная, чего хочет больше — рассердиться окончательно или же разрыдаться, как сопливая кметка. — Хрен его знает, зачем!.. Поехали, а там будь что будет! — Ну, поехали, раз так, — нехотя согласился ведьмак. — Только без глупостей, Эва. У О’Дима отвратительное чувство юмора. За воротами поехали верхом. День выдался солнечным, жарким, по-настоящему летним: стоило им выехать к луговинам, как запахло скошенной травой, полевыми цветами и конским навозом. Тишина стояла звенящая, душная, гнетущая — в неё с педантичным ритмом вплетались лишь стрекотание цикад да глухой стук лошадиных копыт по пыльной дороге. Казалось, чем дальше они едут, тем жарче припекает солнце, и тем сильнее загустевает воздух. Эва, которую разморило на жаре, вдруг встряхнула головой, отгоняя тяжёлую полудрёму, почувствовала, как с шеи за ворот течёт капля пота, противно щекоча кожу. Это затишье казалось напускным, ненастоящим, словно кто-то хотел помешать им, задержать; такая тишь, такая застывшая жара должна, просто обязана была обернуться бурей — в этом уже сомнений не было. Эва первой нарушила молчание, не выдержав гнёта этой тишины. — Как думаешь, каковы наши шансы? — спросила она, отгоняя мух и оводов от лошадиного крупа — кровопийцы, одуревшие от жары, совершенно замучили несчастную кобылу, яростно размахивающую хвостом, отчего порой доставалось и всаднице. — Ничтожно малы, — покачал головой Геральт, потирая взмокшую шею ладонью. — С подобной сущностью я еще не сталкивался. В открытом бою его не победить, это ясно как белый день. Он при мне остановил… время. Не припомню, чтобы кто-то был на такое способен. — Как ты вообще в это вляпался? — Эва задала вопрос, волнующий её уже довольно давно. — Ладно я — с меня спрос невелик, но ты неглупый мужик, осторожный, раз дожил до таких лет… не обижайся. Как тебя угораздило? — Как-как… как всегда и бывает, — проворчал ведьмак, — взял заказ на чудище из каналов. Рассчитывал на обычного риггера, а получил гигантскую ядовитую жабу, которая вдобавок оказалась заколдованным офирским принцем. — Погоди-погоди, — Эва нахмурилась. Этот кусочек мозаики не укладывался в ту картину, которую она выстроила для себя прежде. — А принц тут причем? Ведьмак поморщился, как от зубной боли, хотя зубы у ведьмаков отродясь не болели. — Дрянная это история, Эва. Много бы отдал, чтобы никогда не встречаться ни с О’Димом, ни с фон Эвереком, ни с их погаными секретами. — Рассказывай уже, — Эва отхлебнула воды из фляги, до противного тёплой, и предложила ведьмаку. Тот не отказался. — Хорош жути нагонять. — …После того, как я убил жабу, меня схватили офирцы и посадили на корабль, чтобы доставить своему владыке и, разумеется, казнить за убийство наследника престола. Там я встретил Гюнтера О’Дима, с которым заключил вынужденную сделку, — ведьмак жестом указал на странные знаки, выжженные у него на виске. — Он помог мне освободиться, а взамен я должен был исполнить три желания для Ольгерда фон Эверека. С первым желанием особых трудностей не возникло — я принес ему Дом Борсоди. Уж помнишь, какой, — Эва почувствовала на себе хмурый взгляд Геральта, но ничуть не смутившись, кивнула в ответ. — Со вторым было немного сложнее: Ольгерд попросил меня развлечь его покойного братца, Витольда. Чей дух, без долгих предисловий, вселился в меня и отменно погулял на сельской свадьбе… Не хотелось бы мне снова попасться на глаза молодоженам и их родне, но в целом всё прошло не так уж плохо. — А дальше? Что было потом? — нетерпеливо спросила разбойница. — А потом было одно сплошное смердящее дерьмо, — вздохнул Геральт, повторяя фразу Ольгерда почти слово в слово. — Мне нужно было принести фон Эвереку фиолетовую розу, которую он подарил своей жене в их последнюю встречу. — Сколько же лет прошло с тех пор? — Эва отбросила упавшую на лоб прядь волос и задумалась. — В дневнике профессора Шезлока стояли даты — шестьдесят второй и шестьдесят третий год. Значит, прошло около десяти лет. Ни одна роза столько не простоит. Невыполнимое желание? Но почему? — Исполнив три желания Ольгерда с моей помощью, Гюнтер О’Дим сможет получить то, что ему причитается по контракту, — мрачно ответил ведьмак. — Душу фон Эверека. Эва громко выругалась по-краснолюдски, спугнув стайку соек, шумно вспорхнувших с ветвей старого дуба. — И на кой ляд она ему сдалась?! — Понятия не имею, что делают с душами, — с долей сарказма ответил Геральт. — Как я сказал, я даже не выяснил до сих пор, что такое этот Гюнтер О’Дим на самом деле. Но вряд ли эта сущность дружелюбна, с такими-то замашками. Да и Ольгерд явно не горит желанием отдавать Господину Зеркало свою душу, иначе придумал бы для меня задания попроще. — И ты отправился в заброшенное поместье, что находится неподалеку от имения Мартина Листа, к востоку от Новиграда? — то ли спрашивая, то ли утверждая, продолжила Эва, чувствуя, как холодеют ладони, несмотря на страшную жару. — В поместье фон Эвереков. В то самое поместье, с туманом и мальвами. И… — Именно. И, несмотря на твою неудачную попытку меня отравить, — невесело усмехнулся ведьмак, — я туда добрался. — Не злись, Геральт. Я просто не хотела, чтобы ты тоже погиб, — Эва опустила глаза. — Как Эдмунд, Войцех, Лешек и Мартин. — Не злюсь. Я благодарен тебе за предупреждение, — серьезно сказал Геральт. — Я хорошо подготовился. Кроме Ключника… той твари, в поместье было еще несколько сюрпризов. Например, два демона в форме кошки и собаки, которых Ольгерд призвал из иного измерения как компаньонов для своей жены. Сама жена — злобный, неупокоенный дух, живущий в своих же картинах-воспоминаниях. И ее ожившие кошмары — жуткие призраки с лицом фон Эверека. — У меня сейчас такое чувство, будто мне гвозди в крышку гроба забивают, — глухо сказала Эва. — Я чувствовал нечто похожее, пока находился там, — вздохнул ведьмак. — Ирис умерла, давным-давно, от разрыва сердца… От тоски и одиночества, как сказали демоны. Я похоронил её возле беседки, где она любила писать свои картины, чтобы её дух упокоился, а затем призвал её. Тогда она позвала меня за собой, в мир, сотканный из её снов. Я видел ее воспоминания, видел, как менялся Ольгерд, переставая быть человеком — это случилось не сразу… Медленно, день за днём его сердце превращалось в камень, и он бессилен был что-либо сделать, хоть и пытался, пока ещё помнил, зачем: фон Эверек начал изучать оккультизм, намереваясь расторгнуть договор с Гюнтером О’Димом. Затем, поняв, что ничего не выйдет, он начал пить. Ирис пыталась на него повлиять, но все её усилия оказались тщетны. В конце концов, она решила прибегнуть к последнему средству — попросила своего отца приехать и расторгнуть их брак. Может быть, она и в самом деле хотела уйти от мужа, глядя на то, что с ним происходило, но… сдаётся мне, это был крайний шаг, совершив который она хотела пробудить в нём хоть какие-то чувства. К сожалению, она не понимала, что это бесполезно, и всё закончилось трагедией: поняв, что у него вновь хотят отнять женщину, ради которой он стольким пожертвовал, Ольгерд впал в ярость и убил ее отца. Он по-прежнему ничего не чувствовал, но умом всё-таки понимал, что доставляет Ирис страдания. Тогда, подарив ей на прощание фиолетовую розу, он покинул поместье, и никогда больше не возвращался. Именно эта роза приковала дух его жены, как шпилька, к миру её воспоминаний. Обычно немногословный ведьмак на этот раз говорил долго, не скупясь на подробности. Преследовал ли он цель отговорить Эву от поездки, или же ему просто нужно было выговориться — этого он, видимо, и сам не знал. Но к концу его рассказа даже погода ожидаемо начала портиться. Было это совпадением или предупреждением? В этом мире было слишком мало вещей, способных ужаснуть Эвелину Вальц. Она за свою короткую жизнь успела повидать много такого, отчего даже у видавших виды воинов кровь стыла в жилах. Но то, что рассказали пан Макура и ведьмак, было за гранью добра и зла. — Курва, — процедила Эва сквозь зубы. — Вот скажи, Геральт, какой прок этому засратому Господину Зеркало глядеть на мучения людей? Что ему с этого, процент капает, как в гномском банке? Дал бы всем то, что они хотели, и взял бы то, что ему причиталось по договору, когда придет время. — Зло иррационально, — ответил ведьмак, невесело улыбнувшись её наивности. — Гюнтер О’Дим дает не то, что ты хочешь, а то, что ты просишь. Ольгерд фон Эверек попросил богатства и вечности для себя и Ирис. Так он стал бессмертным, а Ирис — призраком. — Вечности? Как можно попросить такую чушь? — грустно улыбнулась Эва. — Хотели бы вечности на двоих — спрыгнули бы вместе с Оксенфуртской ратуши. Быстро и без мучений. И без всяких сомнительных сущностей… Спасибо, Геральт. Ты многое прояснил. Долго ехали молча. Ведьмак совершенно не спешил, не поднимал лошадь даже в рысь. На Мосту Мародеров они и вовсе спешились, чтобы кони могли отдохнуть. От Понтара тянуло тиной, рыбьей требухой и утопцами. Поговаривали, где-то в этой заводи водился жряк — чудище с огромными клешнями, утаскивающее на дно и зазевавшихся детишек, и рыбаков вместе с лодками. Эва и раньше не особо боялась чудовищ, а сейчас жряк казался ей милым домашним питомцем по сравнению с Господином Зеркало. Ведь подобные монстры убивают ради пропитания, ради защиты своих территорий или потомства, но не сводят людей с ума и не суют им кусок камня в грудь вместо живого сердца. Эва, несмотря на нехватку образования, дурой никогда не была, и ясно понимала, что победить Гюнтера О’Дима им не удастся. И даже придумай ведьмак, как расторгнуть контракт Ольгерда с Господином Зеркало, ничего хорошего из этого не выйдет. Не приведи Лебеда, атаман снова станет человеком после всего, что натворил. Вот уж поистине философский вопрос, что для атамана хуже — отдать душу или вернуть сердце. Из-за обрывистого берега выскочил было синюшный утопец, но, поглядев на понуро бредущих путников, стыдливо уполз обратно в камыши. — Далеко еще? — Эва бросила долгий взгляд на солнце, скользящее сквозь тёмные тучи к закату. — Почти на месте, — ведьмак указал на покатый холм, увенчанный древними руинами, путь к которому пролегал сквозь пещеру. — Эва, еще не поздно повернуть назад. Уйти из ганзы. Покинуть Север. В Зеррикании, говорят, круглый год тепло, и белые кони в чёрную полоску… Как бы там ни было, но Ольгерд принес в жертву родного брата. Он довёл до смерти любимую жену. Он призвал ту тварь, которая убила твоих друзей. Даже если думаешь, что он сделал это не по своей воле… пойми, ты хочешь спасти того, кто давно перестал быть человеком. И кто никогда не сможет полюбить тебя в ответ. Последними словами он её жестко припечатал — с равным успехом мог бы наотмашь рубануть своим ведьмачьим мечом. Разве она не понимала? Понимала. Но всё равно должна была что-то сделать. Должна была хотя бы попытаться разорвать этот бесконечный круг зла, утягивающий за собой в бездну всех, кто имел неосторожность подойти слишком близко. Полюбит, не полюбит… Эва даже не стала вытирать слезу, скатившуюся по щеке. Разве важно? Любила она: своих погибших друзей, свою новую ганзу, атамана, может, в какой-то мере, даже этого мрачного, ворчливого ведьмака, не очень-то похожего на героя баллад мэтра Лютика… а зло шло за ними по пятам, и добиралось до каждого по-своему. Нет, эта история перестала быть только историей Ольгерда в тот день, когда они нашли его проклятое поместье, когда имели неосторожность зайти туда. И истории этой надо было положить конец. Так уж сложилась судьба. — Никто не безупречен, — только и прошептала Эва в ответ. *** Они оставили лошадей у входа, а сами, пробравшись сквозь пещеру, отправились вниз и вышли сперва к широким каменным ступеням, а по ним — к площадке с разбитой мозаикой, с разрушенными статуями и колоннами, открытую всем ветрам и усыпанную бледно-серым песком. Определённо, сюда уже давно никто не приходил с просьбами и подношениями, и даже имени этой богини Эва вспомнить не могла, тщетно вглядываясь в её серое бесстрастное лицо, рассматривая смиренно опущенную голову и распахнутые руки. Ведьмак больше не разговаривал: он сел на камень и принялся ждать, уставившись в одну точку, не то задумавшись, не то впав в подобие сна. Кто их знает, этих ведьмаков, как они на самом деле отдыхают — может, именно так. Сама Эва, чтоб скоротать время, мерила шагами площадку вдоль и поперёк, временами поглядывая на полуразрушенные статуи, но чаще обращая взгляд к обрыву, которым площадка кончалась, и откуда открывался прекрасный вид на всю долину. Солнце медленно исчезало за горизонтом, раскрашивая тёплым светом мрачный пейзаж, небо, затянутое грозовыми тучами, вдруг стало расчищаться, переливаясь всеми полутонами оранжевого, розового и алого цветов. Разбойнице это показалось странным, но и только: она всё ждала, когда окончательно стемнеет — тогда, по словам ведьмака, и должен был появиться атаман. Эва в задумчивости ковыряла мыском сапога пыльные камни, вымостившие святилище, и вдруг увидела среди тёмно-серого камня более светлый, красивый, гладкий, каким обычно выкладывают мозаики… Несколько раз она провела носком туда-сюда, очищая кусочек поверхности от пыли, в надежде угадать рисунок, но скоро бросила это занятие — мозаика и мозаика, белый камень, золотая каёмочка… До самой темноты она так и не присела. В какой-то момент, когда ночь окончательно опустилась на округу, на тёмно-синем, почти чёрном небе взошла луна — белая, бледная, светящаяся платиновым сиянием, она озарила площадку не хуже солнца. Эва, привлечённая неестественно ярким светом, невольно взглянула на неё, испещрённую серыми пятнами, как рябой оспинками… Где-то на краю сознания мелькнула мысль о том, что лишь недавно было новолуние, но додумать её Эва не успела. Шуршание мелких камушков под ногами, чеканная поступь — в наступившей тиши, когда вдруг стих даже порывистый холодный ветер, всё это зазвучало неожиданно громко, и сердце Эвы пропустило удар. Она обернулась резко и увидела чёрный в свете луны силуэт, привычно держащий руку на эфесе сабли, неторопливо, вальяжно спускающийся по каменным ступеням вниз. — Святилище Лильвани, — раздался низкий хриплый голос, который не мог принадлежать никому, кроме Ольгерда, — Интересное место ты выбрал… бьюсь об заклад — не случайно… а ты тут что забыла? Опять лезешь, куда не просят, дура? Ничему тебя жизнь не учит… Эва могла бы ответить ему, за словом в карман она никогда не лезла. Могла бы и просто промолчать, или начать говорить ту бестолковую речь, которую всё-таки начала заготавливать. Могла бы, но стоило ей услышать первые слова, как из головы мигом вылетело всё. — Сто-ой!!! — не своим голосом завопила она, тщетно пытаясь остановить атамана, не дать ему ступить на площадку. На площадку, украшенную мозаикой в честь луноликой богини: мозаикой, которую она не додумалась рассмотреть — в честь богини, чьё имя она не догадалась узнать… Святилище Лильвани. Прекрасная богиня, чьи статуи стояли здесь, разбитые, изъеденные временем и ветрами. Пьяный атаман, смеющийся, нет, скалящийся в лицо пану Макуре и хвалящийся, будто ничто на свете ему больше не страшно, ничто, кроме далёкой луны… Кроме Лильвани-Луны. Крик её рассеялся в наступившей оглушительной тишине. Ведьмак, напрягшийся, словно для атаки, напряжённо уставился на Эву, не понимая, в чём дело. Ольгерда же не остановил её крик, лишь заставил недоумённо приподнять брови. Фон Эверек спустился вниз и прошёлся по площадке, подходя к ведьмаку. На Эву он больше не смотрел. Эва застыла на месте, нервно кусая губы. Ничего не случилось: не разверзлась земля, не прогремел гром, и даже ветер не поднялся. Было всё так же неестественно тихо, и мрачно, словно это святилище вдруг отделило их от остального, живого мира. Резкая, давящая боль в висках заставила Эву опереться на обломок колонны и схватить ртом воздух. В глазах потемнело, почему-то онемели руки, а к горлу подкатила тошнота. Она все еще слышала обрывки разговора Ольгерда и ведьмака, но с трудом различала слова. А когда наваждение прошло и боль отступила, было уже поздно. Ольгерд, стоявший у края площадки с фиолетовой розой в руке, вдруг схватился рукой за грудь и рухнул на колени, выпустив из рук драгоценный цветок. С лица его схлынула краска, оно влажно заблестело от испарины в неестественно ярком свете полной луны. — Что… что происходит?!.. — задыхаясь, хрипел Ольгерд, одной рукой дёргая и без того распахнутый ворот рубахи, а другой стискивая ткань кунтуша на груди. — Мне будто… кто-то… горящий факел в грудь вложил!.. Едва только разбойница преодолела жуткое оцепенение, чтобы броситься на помощь атаману, на неестественно огромном полотне луны возник темный силуэт. По воздуху, рассыпая сверкающие искры из-под сапог, к ним спускался Господин Зеркало. Эва застыла, глядя на медленно приближающегося незнакомца, и безошибочно понимая, кто перед ней. В толпе среди дня на рынке — и внимания бы не обратила. Но в этом месте, этой ночью — не было никаких сомнений. Внутри поднялась страшная борьба между желанием помочь атаману и первобытным ужасом, велящим ей бежать отсюда без оглядки. Эве казалось, она поседеет прямо сейчас, что прямо сейчас умрёт на месте… Всё это развеялось так же быстро, как и возникло, стоило лишь столкнуться взглядом с незнакомцем. Весь этот ужас — только для неё. Чтобы напугать, чтобы позабавиться. И стоило ей это понять — внутри поднялась волна неудержимого гнева: за свой страх, за боль атамана, за мучения ведьмака, за убитых друзей. И гнев этот отчаянно хотел вырваться наружу. Эва не знала, что будет делать, но была уверена: стоит О’Диму ступить на землю — она даст волю своему гневу, кем бы ни было это чудовище в желтом камзоле с синими полосками, принявшее облик странствующего торговца. … Она не успела даже дёрнуться, даже открыть рот. Гневный крик застыл в горле, застыло всё тело. Эва прекрасно понимала, что стоит на месте, но в то же время почувствовала, как её будто толкнули, проволокли, ударили, вышибли дыхание, завертели, скрутили… Может ненадолго, а может навсегда — мир задрожал перед глазами, наполнился голосами и криками, обрывками фраз и видений, и все они были мучительны, а она силилась закричать, и не могла… Эва сдавленно вздохнула, словно вынырнула из бездны; дрожа, приподнялась на руках, осматриваясь вокруг, и не понимая, что случилось: только что все трое стояли в одном месте, а теперь Гюнтер О’Дим неторопливо приближался к Ольгерду, пока тот даже не отходил — отползал от него. Ужас, исходящий от Господина Зеркало, заражал собой не хуже чумы. Ведьмак стоял в стороне, глядя то на одного, то на другого, и вот-вот должен был что-то сказать или сделать… У Эвы не было даже времени на раздумья. Надо было действовать. — Стой! Ведьмак не успел ничего сказать — только посмотрел на Эву со странной смесью досады и отчаяния. О’Дим тоже смотрел на неё, самодовольно, спокойно, с омерзительным превосходством. — Погоди, Геральт, — Эва, совладав с голосом, твердой походкой вышла на середину террасы. — Сначала я. Если у меня не выйдет, попробуешь сам. Мне всё одно терять нечего. — Эва, не надо, — безо всякой надежды попросил ведьмак, мотнув головой. Конечно, она не послушала. Эвелина Вальц бросила последний взгляд на Ольгерда фон Эверека: он полулежал на старинной мозаике древнего эльфского святилища, по-прежнему держась рукой за сердце и хватая ртом воздух… В его глазах было столько боли, что Эва в конце концов не выдержала и отвернулась. — Я слышала, ты исполняешь желания, — она тряхнула головой, смахивая пряди волос с лица, и, сделав ещё несколько шагов, встала перед Гюнтером О’Димом. — Любые желания. Даже те, что кажутся невозможными. Это так? — Так, — самодовольно кивнул Господин Зеркало. — Я могу сделать так, что у тебя всегда будет вдоволь еды и питья. Я могу дать тебе несметное богатство, вечную молодость и красоту, лучшую на свете саблю или самого быстрого коня. — И это всё, на что ты способен? — ничуть не кривя душой, изумилась Эва. — Как примитивно. Неужели у тебя, всемогущего повелителя времени, просят сабли и коней? — Иногда просят превратить принца в жабу, — с сарказмом ответил Гюнтер О’Дим. — Люди невероятно глупы и предсказуемы. Разве ты пришла просить о чем-то другом? На что ты готова обменять свою душу, Эвелина Вальц? Неужели на душу господина фон Эверека? — Эва, — голос атамана прозвучал глухо, как из могилы, и разбойница вздрогнула против воли. — Не делай этого… Я прошу тебя… — Это уж мне решать, Ольгерд, — Эва усмехнулась дрожащими губами, продолжая смотреть в черные глаза Стеклянного Человека. — Доставай свой договор. Будем подписывать. Вдруг, от входа на эльфскую террасу, от самых ступеней раздалось громкое фырканье и отборнейшая краснолюдская брань: пан Онуфрий Макура, тяжело переваливаясь через обломки колонн, неторопливо, с карикатурностью, совсем не подходящей моменту, прошел вдоль площадки и встал чуть поодаль, прижимая к груди свою бобровую шапку с фазаньим пером. Эва подумала, что сошла с ума и бредит, так нелепо выглядело его появление. — Доброго вечерочка, — отдышавшись, он поклонился Гюнтеру О’Диму и выпрямился, как на плацу. — Слыхал я, тут нынче ярмарка, души продают. Моя душа так хороша, что аккурат на три вот этих молодых потянет. Обменяемся, добрый господин? Эва посмотрела на пана, как на ополоумевшего. Он всё-таки нашёл дорогу сюда, догадался прийти и сказать такое, в своей шутливой манере, но совершенно серьёзно. Неожиданно, посреди всего этого кошмара, она почувствовала разлившееся в груди тепло, ощутила, как защипало в глазах. Нет, это было гораздо больше, чем верная служба. Но не успела Эва оправиться от первой неожиданности, как на площадку ворвалась вторая: — А моя, — на террасу выскочил пан Богатырович, широко улыбаясь и топорща усы, — так от водки тяжела, что за четыре сойдет! — А я, — раздался позади него насмешливый, хриплый голос Эржбеты, — только за атамана свою отдам, за остальных пусть Эвка расплачивается, коли пожелает. Эвелина проследила взглядом за Кабанихой: та встала рядом с паном Макурой и Виславом, но не удержалась и бросила взгляд на Ольгерда — совсем мимолётный, но такой, что Эве всё стало ясно, как днём… — Какой ажиотаж, — Господин Зеркало медленно захлопал в ладоши и громко рассмеялся. — Право, я повидал на своем веку множество разных чудес, но такое чудо впервые вижу: должник, ведьмак, две влюбленных девицы да двое пьяниц за один раз! Но, извольте соблюдать очередь, уважаемые кандидаты. Мазель Эва, милости прошу. Он издевательски поклонился, осклабившись, как сытый гуль, жестом приглашая Эву. Все вдруг умолкли, стёрлись самоуверенные улыбки на лицах. Эва бросила последний взгляд на Ольгерда — глядя на всё происходящее, он яростно оскалился, попытался было встать, но тщетно — будто тело ему больше не подчинялось. Если бы им всем суждено было здесь умереть, они бы умерли, не раздумывая, но то, что готовил для них Господин Зеркало, было во сто крат хуже смерти. Эва не знала точно, что будет делать, что говорить, но, как всегда, слова и мысли в последний момент пришли сами. Набрав в грудь побольше воздуха, она громко и отчетливо произнесла свое единственное желание: — Я хочу, чтобы Ольгерд фон Эверек никогда не встречал тебя, Гюнтер О’Дим! Господин Зеркало, казалось, оцепенел. Черты его лица вдруг, в один момент, хищно заострились, глаза разгорелись, превратились в желтые пылающие угли, а сквозь бледную, истончившуюся кожу проступили темные вены. Пергамент с договором, который он успел вытащить из поясной сумки, вспыхнул ярким пламенем. О’Дим злобно зарычал на неведомом языке, все больше теряя человеческий облик, неохотно, медленно пятясь в луч лунного света, как будто непреодолимая сила тащила его назад. Тонкие, шустрые искры облепили его одежду, словно мошкара гнилое яблоко, и спустя мгновение Гюнтер О’Дим взорвался ослепительной белой вспышкой.