Атаман

Lupus non mordet lupum

Вызима, таверна «Новый Наракорт», зима 1264 года Девушка выползла из сугроба, матерясь похлеще краснолюдского забойщика. Отплевалась, отряхнула снег с алой эльфской курточки и бросилась с кулаками на смеющегося кондотьера. — Ненавижу! — взвизгнула она, икнула и схватилась руками за голову. — Кружится. Упаду сейчас… — Падай, — продолжать смеяться кондотьер. — Снег мягкий. Заодно протрезвеешь и запомнишь на всю жизнь, что мешать эрвелюс с темерской ржаной — дурная затея. Фон Эверек наблюдал за происходящим с легкой улыбкой. В таверне стало слишком душно, к тому же, адъютант графа де Бодека заблевал весь стол, перебрав самогону. А ночь была морозная, и дышалось легко и свежо. Дым от трубки смешивался с паром изо рта и белым маревом поднимался в воздух. Хорошая ночь. Адъютант графа де Бодека вывалился из таверны, чуть не сбив с ног кондотьера. За ним вышли еще пятеро — расфранченные, надменные, пьяные в дым. — Сколько хочешь за девку? — спросил один из них, обращаясь к кондотьеру. — Графу она приглянулась, сотню крон дает. — Сгинь, — коротко бросил кондотьер, придерживая пьяную девицу под руку. — Не хочешь за деньги — силой возьмем, — графские прихвостни обступили кондотьера со всех сторон. — Последнее слово — сто пятьдесят. — Пошли прочь, — кондотьер легонько толкнул девушку обратно в сугроб. Та даже не пискнула — упала, раскинув руки. Длинные темные волосы змейками рассыпались по снегу. Ольгерд не видел, кто первым достал меч, но заранее знал, чем все кончится. Одному против пятерых латников не выстоять. Фон Эверек выбил трубку в снег, пожалев, что не успел докурить дорогой офирский табак, и вынул из ножен свою карабелу. Его всегда задевала несправедливость. Графские прихвостни мигом прижали кондотьера к стене, навалившись всем скопом. Тот отбивался, умело, грамотно. Стиль наемника — никаких красивых финтов и пируэтов, самая эффективная и надежная тактика. Но против пятерых этого было мало. Карабела вжикнула, рассекая морозный воздух. Алые искры на клинке взметнулись вверх. — А ты еще что за… — начал было адъютант графа де Бодека, но рухнул в снег, разрубленный от плеча до поясницы, заливая хлещущей фонтаном кровью девственно чистый снег. — Сука! — заорал тот самый латник, предлагавший кондотьеру деньги. — Убил! Ты его убил! — Надо же, какое досадное недоразумение, — усмехнулся фон Эверек. Бой вспыхнул с новой силой. От окровавленных трупов на снегу валил пар. Резкий, железный запах крови смешался со смрадом человеческих внутренностей. Ольгерд увлекся боем, заигрался, соскучившись по хорошей драке. Он не заметил, как кондотьер поскользнулся на снегу, как последний оставшийся в живых латник занес над ним свой тяжелый меч. Фон Эверек успел. Карабела чиркнула по стальному нагруднику, выбила сноп алых искр, и враг пошатнулся, сбился с ритма, замешкался. На его искаженном злобой лице вдруг расцвела торжествующая гримаса. Ольгерд опустил глаза. В его боку торчал узкий стилет, вогнанный почти по самую рукоять. Так бывает, когда недооцениваешь противника. Карабела свистнула в последний раз, точным ударом снеся латнику верхнюю половину черепа. Так бывает, когда противник недооценивает тебя. Фон Эверек с отвращением вытащил стилет, оглядевшись по сторонам. Никого. Кондотьер тяжело дышит, привалившись к стене таверны. Девушка в сугробе спит мертвым сном. Да, смешивать эрвелюс с темерской ржаной — последнее дело. — Спасибо, — прохрипел кондотьер, не без труда поднимаясь на ноги. — Я ваш должник. — Не стоит, — фон Эверек протянул руку, помогая наемнику встать. — Ольгерд. — Эдмунд. Выпьем? Что-то в горле пересохло. Только таверну придется сменить. И эту чуму зерриканскую, — он кивком указал на спящую в сугробе девушку, — дотащить до койки. Знал бы, сколько от нее проблем будет — оставил бы на большаке. Фон Эверек усмехнулся в усы. Было жаль новый кунтуш, залитый кровью и распоротый стилетом. Но ночь все равно была хорошая. Едва распахнув глаза, Эва тут же зажмурилась от солнечных лучей: золотистый свет лился из окон, озаряя всю комнату так ярко и радостно, словно непогода последних двух дней была лишь дурным сном. Эва улыбнулась, сама не зная чему, довольно потянулась, аж до хруста в суставах, и тут же перевернулась на бок. Вторая половина роскошной кровати пустовала. Гладкий, текучий офирский шелк простыней был холодным — атаман ушёл давно. Это немного пригасило радость. Что ж, в конце концов, Ольгерд ничего не обещал. — Да к чёрту, — фыркнула Эва себе под нос и развалилась на кровати, стараясь думать только о том, как хорошо лежать на мягкой перине и купаться в шелку. Где-то на задворках сознания, как надоедливая муха, зазвенела неясная тревога. Фон Эверек отверг ее помощь, что, в сущности, было немудрено — разбойница с большой дороги не справилась бы там, где спасовали и сам атаман, и тот несчастный профессор оккультизма и черной магии. Но Ольгерду всё ещё грозила опасность — она не развеялась, как вчерашняя буря, и не расплавилась в жаре минувшей ночи. Эва бодро поднялась с постели. Бездействовать было не в ее привычках. Размышляя на ходу, она принялась собирать по комнате разбросанную одежду и тут же натягивать на себя, не очень-то переживая из-за надетой наизнанку рубахи. Время играло против Эвы, она понятия не имела, сколько еще месяцев, дней или минут осталось у атамана до того, как потусторонняя сущность явится за обещанной платой. Первым делом следовало разыскать этого Шезлока и выудить у него всё, что только можно, чтобы лучше разобраться в происходящем, а кроме того, нужно было найти ведьмака: уж он-то увяз в этой истории по самые свои ведьмачьи кальсоны. Внизу, в душном зале корчмы, было людно. Спускаясь с лестницы, Эва заприметила за одним из столов сразу четверых Кабанов — Богатыровича, Стефана, пана Макуру и Эржбету. Все они имели подозрительно хмурый и унылый вид. Будь у Эвы хоть немного времени, она бы не преминула расспросить товарищей, что же стало причиной их хандры, но сейчас у разбойницы были дела поважнее. — Где атаман? Куда поехал? — вместо приветствия выпалила Эва, быстро подходя к столу. — А тебе он, стало быть, не доложился? Как же так, — протянула Эржбета, глядя на Эву исподлобья и кривовато усмехаясь. — Он рано утром заезжал в имение Безмятежного, — ответил Стефан, неодобрительно покосившись на Эржбету. — Велел всем собираться. — Зачем? — нетерпеливо спросила разбойница. — Уезжаем, — пожал плечами Стефан, потянувшись за кружкой с пивом. — Куда? — Эве казалось, что они нарочно тянут время, и она, чувствуя, что вот-вот упустит что-то важное, начала заводиться. — В имение? Стефан как-то странно посмотрел на неё, утерев рот рукавом; Вислав фыркнул и мрачно усмехнулся в усы; Эржбета неприятно хохотнула. Пан Макура, окинув всех быстрым взглядом, неловко кашлянул в кулак. — Нет. Он велел ждать его завтра на выезде из Оксенфурта. В Новиград, вестимо, двинем, — ответил, наконец, пан Онуфрий. Эва замерла на месте, чувствуя себя так, словно на полном ходу осадила коня и, не удержавшись в седле, перелетела через конскую голову вперёд. Мысли в голове роились, словно улей растревоженных пчёл: это распоряжение фон Эверека путало ей все планы. С другой стороны… — Стало быть, завтра едем? — быстро проговорила она. — Тогда без меня езжайте. У меня тут есть ещё… дела. Бывайте. С этими словами она вышла вон из «Алхимии», даже не заметив вытянувшихся лиц товарищей. Эржбета вдруг резко встала с места, словно её плетью подхлестнули, и быстрыми, уверенными шагами направилась за Эвой. Трое Кабанов переглянулись. — Добром не кончится, — уныло протянул Стефан, снова потянувшись к своей кружке. — Бабы, бля… — И верно, — неожиданно бодро подтвердил пан Онуфрий, живо поднимаясь из-за стола, — дурное дело нехитрое: надо бы разнять, пока бабёнки глазья друг другу не повыцарапывали! Кхм… обождите, панове! Эва засёдлывала коня привычными движениями, думая лишь о том, как бы ей разыскать ведьмака и профессора. Искать первого в городе — только время потерять, а о втором она вообще ничего не знала. В равной степени старый ученый мог находиться как в застенках инквизиции Вечного Огня, так и на кладбище. Единственное, что связывало их обоих — практика мазель Шани, где Эва в последний раз видела Геральта и где нашла профессорский дневник. Для начала стоило расспросить медичку, а там… Кто-то с силой дёрнул её за плечо. Разбойница мгновенно развернулась, готовая принять бой — рефлексы, выработанные годами на большой дороге, не подвели. Но увидев перед собой холодные, злые глаза Эржбеты, Эва изрядно удивилась. — Приказ для всех один был, кончай выёбываться, — процедила Эржбета. — Ты это чего? — нахмурилась Эва. Не то, чтобы они водили дружбу, но им удавалось ладить — до этого дня. — Осади, говорю, королевна. Постельку атаману разок согрела, и давай уж хвостом крутить, как будто он тебе жениться обещал. Ишь, фифа, бля! Эва почувствовала, как закипает. Нет, таиться она не собиралась, но и оправдываться не торопилась. Растрепал всё, ясное дело, пан Богатырович, которого, по всей видимости, природа наградила не только отличным слухом, но и длинным, болтливым языком. — Приказ был ждать атамана на выезде из города, — буркнула Эва, отворачиваясь, чтобы подтянуть подпругу, но краем глаза следя за Эржбетой. — А приказа ехать с вами не было. Сама дорогу найду, так что лучше отвали — не до тебя мне. За спиной воцарилась тишина, но уходить надоедливая товарка не торопилась. Эва обернулась и вновь столкнулась с её взглядом. В больших глазах Эржбеты было что-то горькое, страшное, и в то же время насмешливое. Она надменно подняла голову и неприятно усмехнулась. — Дура ты, Эвелинка, — негромко бросила Эржбета, — своего-то ты добилась, а только всё равно дура. — Да что ты пристала ко мне? — не выдержав, вспыхнула разбойница. — Или тебя завидки берут? Эржбета сделала несколько шагов вперёд и подошла почти вплотную. — Завидки, говоришь? Чему мне завидовать? Жаль мне тебя, — проговорила она тихо, и от её голоса холод побежал по спине. — И дураку понятно, что в атамана ты втрескалась по уши, как любая до тебя. Только, девонька, забудь о нём, пока не поздно. Атаман никого больше не любит, и сердца у него нет. Камень у него в груди, твёрдый и холодный. Эва фыркнула — об этом-то как раз она уже знала. Но тут же сообразила, что раз Эржбете тоже это известно, она могла знать и нечто большее. — Что за вздор, ты бредишь? — пренебрежительно бросила она, надеясь спровоцировать товарку на продолжение. — Это ты бредишь! — зашипела та, словно гадюка, которой наступили на хвост. — Бредишь, а как очнёшься — поздно будет! Он жену свою не пожалел — таких голубых кровей цветок, что принцам не стыдно было посвататься! А ты в постели покувыркалась ночку, и думаешь, тебе всё можно теперь?! — Что значит… не пожалел? — выдохнула Эва, даже не обратив внимания на прочие колкие слова: она знала из записей Шезлока обо всём, или почти обо всём, что произошло с Ольгердом, но не могла знать, что сталось с женой атамана. — Нисколечко, — Эржбета снова усмехнулась, но этой усмешки было довольно, чтобы без яда отравить. — Очень они друг друга любили, хоть и преград для их любви было не счесть. В конце концов, поженились. Жили до-олго… И сча-астливо… А потом в один прекрасный день атаман бросил её одну-одинёшеньку в пустом поместье, и больше не вернулся. Но жена, хоть и не любимая, она догляда требует, известно. Вот он и приставил к дому такую охрану, — вдруг почти зашептала она, растягивая слова, словно наслаждалась, — что кто бы ни посмел туда зайти, обратно не возвратится. Эве показалось, что пол вздрогнул у неё под ногами; во рту пересохло, а сердце глухо заколотилось, как молот о наковальню. — Где… где это поместье? — К северу отсюда. Красивое поместье… Хочешь, провожу, Эвелинка? Поглядишь на удел атамановой жены. Эва попятилась от ухмыляющейся Эржбеты, точно увидела перед собой призрака, пока не врезалась спиной в стенку денника, потрясённая открывшейся перед ней правдой: все обрывки фраз, все обстоятельства и случайности вдруг заняли своё место и сложились в одну чудовищную картину. — Я тебя предупредила, — презрительно бросила Эржбета, но Эва её уже не слышала. Она так и стояла у денника, уставившись на давно не чищенный пол, как вдруг на пороге конюшен тёмным пятном возник обширный силуэт пана Макуры. Увидев идущую к нему Эржбету, он вдруг простёр руки, словно для объятий. — О-о, Эржбетка! Ну, чего вы, девоньки, не поделили? Такие ласочки, всем хороши, а удумали ссориться! И из-за кого! Из-за хлыща рыжего, тьфу на вас, дурёхи! — Отстань, отец. Эва видела, как Эржбета, до того натянутая, как тетива, сникла, разом утратив весь свой пыл. — Ты, Эвелинка, не слушай её, — заговорил старик, почёсывая затылок, — бывает это с ней иногда. Тут, понимаешь, дело такое… — он заводил в воздухе руками, словно силился изобразить это самое дело, но, поняв всю тщетность этой попытки, махнул рукой. — Пан Макура, — прервала Эва, желая в данный момент только одного — услышать всю правду. — Что там у атамана в поместье? Пан Онуфрий, явно не ожидавший такого вопроса, выпучил было глаза, а после насупил брови и посмотрел на Эву искоса. — Тебе Эржбетка наплела про поместье это проклятое? Вот же вздорная баба… — пробормотал он уже совсем тихо. — Пан, ты уж хвостом не крути, — нахмурилась Эвелина, всем своим видом давая понять, что ей не до шуток и провести себя она не даст. — Мне правда нужна. Клянусь — не проболтаюсь. Только расскажи. Онуфрий ещё что-то пробормотал себе в усы, покачал головой и кивнул в сторону выхода. — Так и быть, — неожиданно спокойно и строго сказал старик, поворачиваясь к разбойнице боком, — только не здесь. Пойдём-ка, девонька. *** Пан Макура вывел Эву сперва через конюшни на задний двор, а затем окольным путём привёл к неприметному входу в корчму с другой стороны здания. Войдя внутрь и прошагав по тёмному коридору, они вышли к небольшой комнатке, куда пан Онуфрий вошёл свободно, как к себе домой. Эва огляделась по сторонам — этого уголка в корчме она ещё не видала. Очевидно, служил он как раз для проведения таких вот приватных встреч. Кабан уселся на скрипучий стул в углу, откупорил бутыль с медовухой и плеснул в две чарки поровну. — Началось-то всё очень давно, — отпив и вытерев усы, начал пан Макура. Его обычно весёлый голос посерьёзнел, помрачнел. — Атаман-то наш тогда был совсем другим человеком. Не узнать его теперь… Ну, не вздыхай! — нахмурился он. — Сама просила рассказать — так слушай!.. Словом, род их, фон Эвереков, значит, когда-то был очень известный, уважаемый. Я-то по молодости ещё под началом старого Богумила ходил, отца Ольгердова, стало быть. Ну а потом уж, как старший сын все дела перенял, и я к нему на службу перешёл. В те времена всё у них ладилось, но, знаешь, как бывает — беда приходит, откуда не ждут… — Знаю, знаю, — нетерпеливо перебила Эва, — разорились они, помолвку расторгли… Потом-то что? — Вот торопыга! Может, вперёд сама всё разузнаешь? Где мне за тобой-то поспеть! — обиделся старик. Разбойница в который раз вздохнула и замолкла, твёрдо решив дослушать до конца. — Так и было, — ворчливо продолжил пан Макура. — Там недоглядели, тут удача не улыбнулась — и всё уж, везде одни долги и разорение. Тогда-то как раз всё разом на одного Ольгерда рухнуло: батюшку его все эти беды подкосили, слёг он и больше уж не поднялся. А деваться куда? Пробовал атаман наш, конечно, всё уладить, носился из города домой и обратно, как взмыленный конь, покоя не знал… Эх, как вспомнишь, так сердце разрывается — ить и хотел бы помочь, а чем?.. Но все труды даром прошли — в один момент тот торгаш Борсоди, чтоб ему пусто было, все их векселя скупил, и остались они ни с чем… А к тому времени Эвереков всего-то и осталось — двое братьев. Ольгерд да Витольд. —… Мало того, — говорил пан Макура, опустив глаза, — как у атамана денег и поместья не стало, так родня его невесты помолвку разорвала… И не удивительно — не то они графья какие были, не то родня какая королевская, таким и в богатстве не угодишь, а уж в бедности… Да, страшно на атамана глядеть тогда было. Опасались мы даже, как бы он совсем не рехнулся, или рук на себя не наложил… Хотя теперь уж и не известно, что хуже. Эва напряглась, замерла, даже перестала нетерпеливо постукивать ногой под столом, понимая, что сейчас, наконец, услышит в подробностях про то, о чём и спрашивала. Пан Онуфрий умолк ненадолго, будто собираясь с духом. — Однажды как-то сидели мы на постоялом дворе, а тут атаман наш заявился — как и не было этих страшных месяцев нищеты: в новом кунтуше, все пальцы в перстнях, конь две деревни стоит! Глаза горят, весёлый, ус крутит… — голос и взгляд у пана Макуры становились всё мрачнее. — Мы глазам не поверили тогда. А он, как ни в чём не бывало, и говорит: едем! Мы спрашиваем — куда, пан? А он на это — а в поместье моё! Дорогу, небось, не забыли, висельники? Все обрадовались, конечно, но я, девонька, ещё тогда недоброе почуял. Старик снова прервался, важно помолчал, даже сейчас не в силах перебороть в себе грешок бахвальства. — Словом… в тот день вернулись мы в поместье, и ходило оно ходуном всю ночь, да ещё звёзды не погасли, как сразу в набег поехали… И сначала-то было всё хорошо: атаман вдруг разом вернул былое богатство, свой дом и, как водится, уважение… Женился, само собой — на той, кого больше жизни любил… Свадьбу, правда, не сразу отпраздновали — траур не позволял. Случилось, видишь ли, так, что как раз во время того самого набега в засаду мы попали: насилу отбились, а вот брат Ольгерда, Витольд, в той свалке не уцелел… Атаман тогда несколько суток ни с кем не говорил, ходил чернее тучи. Казалось бы, вот только всё наладилось, и снова горе обрушилось, да какое! Они ведь мало того, что братья родные — всю жизнь первые товарищи друг другу были… Только на том не кончилось, — пан Онуфрий покачал головой. — Долго была нам во всём удача. Атаман погоревал, но жизнь-то не закончилась, вот, свадьбу справили, и пошло всё своим чередом. Только спустя время что-то стало неладное с ним твориться: он ведь, Эва, вовсе не такой был, как сейчас — весёлый был, шумный, и в битве, и на гулянке первый, до всего ему дело было, всюду нос совал и тем гордился… А тут как будто угасать стал. Бывало, выедем в поход, взглянешь на него — а в глазах тоска одна, или злоба даже. Он ведь и рубиться стал иначе, словно жизнью не дорожил — остервенело, как в последний раз! А потом так и оказалось: как-то, помню, на моих глазах атамана нашего насквозь мечом проткнули. Те, кто это видел, все как один закричали, да и я тоже… А он вдруг как взъярится! Убийце своему башку-то снёс… а сам преспокойненько меч вынул и под ноги себе бросил, да как рассмеётся… Мурашки по коже от такого смеха побежали. И спросить было страшно, как это так получилось, только с тех пор я одно видел: как выдастся случай голову подставить — так он бежит, спотыкается. Его чуть не на части режут, а он и рад! Мы смотрели, диву давались, но молчали — хорошо, конечно, когда атамана ни железо, ни огонь, ни вода не берут… Да только нам одним и хорошо. А на него взглянешь, и словно подменили его: глаза пустые, холодные, злые; как засмеётся, так в дрожь бросает; кажется, и хотел бы он веселиться, а будто и не может, и злоба его от того берёт, а от злобы, известно, два только средства — драка да сивуха… Тогда он сразу двумя-то этими лекарствами и стал пользоваться: напьётся — и в бой. Страх, да и только. Эва слушала внимательно, ловя каждое слово старика. — Видал я в то время и панну Ирис, — продолжал пан Макура, — уж на что прекрасная была, а на себя не похожа стала, тень одна от неё осталась, всё из рук валится, только и бродит по дому, как привидение… Видно стало, что несчастны оба, но что тут сделаешь? Атаману в ту пору только слово скажи, взгляд косой кинь — а он уж сам волком смотрит на тебя, так что никто ни возражать, ни перечить ему не решался. А может, и стоило бы, ибо никто его осадить не мог, а уж он себя сам и подавно. До того дошло… что однажды зимой он отца своей жены убил. — Как так — убил? — спросила разбойница. — Откуда знаешь? — Сам атаман и сказал, — вздохнул Макура, невесело заглядывая в опустевшую чарку, — вечер был, как сейчас помню. И как раз пан Биллевитц в поместье приехал. Я удивился, конечно, что так поздно, и без предупреждения. Не знаю, что там между ними произошло, только крики помню, а ругань такая стояла-а… хоть ножом режь. Сперва пан Биллевитц голосил, потом атамана я слышал… а после крик панны раздался, да такой, что волосы дыбом у меня встали от ужаса: сразу я понял, что что-то страшное случилось. Выбегаю и вижу — слуги тело пана выволакивают, по полу за ними кровь тянется… Говорю — куда тащите, что случилось? А они только плечами жмут, мол, атаман в яму бросить приказал. Тут и сам Ольгерд вышел — а глаза горят дико, злоба в нём прямо кипит. Я уж думаю — хоть убьёт пусть, но куда ж это годится, чтоб вот так?.. Ну и кинулся я к нему, чуть не за грудки схватил, кричу, что стряслось-то?.. Как он посмотрел на меня тогда! — старик поморщился от неприятных воспоминаний, как от боли. — И с гневом, и с отвращением, и с мукой какой-то даже… И говорит, как здрасьте: я его убил! А труп, мол, пускай хоть гули обгладывают. Я тогда, помню, едва не бросился на него от возмущения — был бы мой сын, наверное, прибил бы! Но куда уж мне, старику! Кричу ему, говорю, как же так вышло, что ж ты, атаман, наделал, с ума ты, что ли, сошёл! А он смотрит на меня, как на место пустое, и молчит. Как об стенку горох… И даже злость в глазах у него уж погасла — одно только безразличие осталось. Я тогда уверился: что-то страшное с ним случилось, не он это, не Ольгерд… Не тот вовсе, что был. Подумал я тогда о панне, и, веришь, прямо слезу вышибло, решил, может, хоть так в нём совесть проснётся. Говорю: не любил ты тестя, так хоть жену свою пожалей, разве ж можно?.. И всё смотрю ему в глаза, может, думаю, что шелохнётся… ан нет. Глядит всё так же, как истукан, будто и не понимает, о чём я ему кричу. Потерял я было надежду, но тут он вдруг разом рявкнул что-то — слуг остановил, велел-таки тело земле предать… Но вовсе не совесть в нём заговорила — по всему видать было, что ему всё равно. Подумал я тогда — словно сердце ему из груди вырвали, вовсе в нём сочувствия не осталось! Подумал — и тогда-то мне вспомнилось… Эва почувствовала, как сердце забилось чаще. — Раз было, уж после того, как он женился, и как стало с ним что-то дурное твориться, сидели мы на одном постоялом дворе. А у нас, как всегда — дым коромыслом. Пили, гуляли, веселились, словом. Гляжу я — атаман спускается к нам, а сам уж тоже хороший, шатается. И тут девка какая-то, из дворовых, неслась с полным котелком кипятка, да не заметила — как налетит на него! Надо ли говорить, знатно она его ошпарила, да он только рассмеялся, сел за стол, как ни в чём не бывало. Мы-то хотя и попривыкли, но как так вышло, что ничто ему навредить не может, никто не осмелился спросить. А я дай, думаю, попытаюсь. Ну и спрашиваю: как так, атаман, тебя хоть огнём, хоть мечом, а ничего тебя не берёт. А он расхохотался, посмотрел на меня — аж жутко сделалось… И как начнёт околесицу плести, мол, не читал ты, что ли, книжек, старый, что не знаешь, как в легендах бывает: три желания загадал, и теперь ничто мне не страшно, кроме… — Кроме чего? — нетерпеливо выдохнула Эва. — Кроме луны, говорит! Эвелина оторопела, мотнула головой, нахмурилась — шутки шутить вздумал, старый пройдоха! Но не было в глазах пана Макуры ни искорки весёлой, ни насмешки. — Ты, пан, толком объясни, — буркнула разбойница, — причём тут луна? — Объяснил бы, кабы сам чего понял! — с досадой махнул рукой пан Онуфрий. — Но до луны, говорит, ещё никто не добирался, а значит, ничто мне и не страшно! Хотел я было спросить про три желания-то, но атаман отмахнулся только, мол, не твоего ума дело. Но, девонька, моего-то как раз! Макура-то, небось, книжки читал, да побольше некоторых! В каких это ещё легендах, скажи на милость, желания исполняются, и кому это надо? За даром-то? Не знаешь ли ты? Эва знала. В голове её чудовищная картина дополнилась новыми деталями и предстала во всей своей неприглядности. Но она только напряжённо кивнула Макуре, чтоб тот продолжал. — С тех пор, как Ольгерд обрёл всё, что потерял, стал на двор захаживать один незнакомец. С виду так обычный торгаш, но как посмотришь на него, так прямо всё внутри переворачивается. Приходит вот так, не пойми откуда, — как из воздуха появляется! — и просит с атаманом поговорить, и всё про какие-то долги! А Ольгерд о нём только услышит, так прямо глаза у него кровью наливаются, велит прогонять. Только тип этот настырный, точно страха в нём вовсе и нет. Атаману в конце концов всё равно стало — поглядит на него, послушает, велит идти прочь, на том и кончается. С тех пор-то лучше не становилось, Эвелинка, всё только хуже. Совсем они с панной стали друг другу чужие. И в один день приказал атаман нам всем собираться, уезжать из дома. Спросил я, куда поедем, а он только отмахнулся, точно ему всё равно было. И верно — так и было. А потом… в день, как уезжали, видал я ту дрянь, которую он дом охранять приставил… Ничего кошмарнее я, девонька, не видел за всю свою жизнь, — почти шёпотом проговорил старик. Разбойницу передёрнуло от одного воспоминания о чудище из поместья, и чтобы успокоиться, ей пришлось напомнить себе, что тварь мертва и больше не вернётся. Выходит, это-таки Ольгердовых рук дело! Вот же... Из-за этого поганого монстра погибла вся её ганза, и Мартин, и Войцех, и Лешек… и Эдмунд. И атаман знал об этом, когда вчера был с ней. Знал, и ничего не сказал! Эва стиснула было кулаки, но разом накрывшая её злость вдруг резко отхлынула. Разве кто-то тянул их туда, разве заставлял идти разграблять чужое поместье?.. А сам атаман? Будь он в здравом уме, пришло бы ему в голову оставлять эдакую тварь на охрану жены и дома?.. — А последний раз незнакомец как раз с тем ведьмаком пришёл, белоголовым — он тут бывает иногда, Герхарт, что ли… И ведьмак-то, вроде, мужик неплохой, даром, что выродок. Вот только смердит от всех этих дел похлеще, чем от утопца, — скривился пан Онуфрий. — Ты прав, пан, — серьёзно кивнула Эва. "…Сначала, правда, хотел бросить в Понтар за то, что помогала ведьмаку, но теперь это не имеет никакого значения". Не имеет значения, значит… отчего-то Эве не казалось, что это к добру. Разбойница вдруг резко вскинула голову и уставилась на пана Макуру горящими глазами. — Скажи, пан Онуфрий, — лихорадочно заговорила она, схватив его за руку, — где атамана искать? Ты-то должен знать, куда он поехал? Если знаешь, скажи — я помочь ему хочу, и думается мне, что смогу. — Где сейчас — не скажу, — пожал он плечами, но вдруг наклонился ближе, — но он обмолвился, что должен будет к ночи ехать к одному святилищу, неподалёку от села Беньковое. А оттуда уже… — Поняла, пан, не обессудь, — Эва быстро вскочила из-за стола, наспех набрасывая на себя курточку, — надо спешить! Макура даже не стал ворчать — молча кивнул и проводил её взглядом. А Эва понеслась по улицам, как оглашенная, молясь только о том, чтобы Мелитэле и Святой Лебеда смилостивились, и она не опоздала.