Доброй ночи, Харли Квинн

Я пишу этот текст по прошествии нескольких лет, после произошедших событий. Мне необходимо писать, но не потому что я боюсь забыть эти самые яркие полгода в моей жизни, нет, их-то я точно никогда не забуду. Этот бег по клавиатуре прописал мне мой психотерапевт, которого мне назначили и оплатили в нашей военной части, где я проработал пятнадцать лет, за которые успел поседеть, убить бесчисленное количество людей, пожить в горячих точках, потерять друзей на войне, которых отвернула от меня пуля или граната и потерять друзей в мире, которых отвернула от меня война. В 2015 году мы сворачивали нашу операцию в Афганистане, тогда мне с трудом верилось, что для нас Кабульский пузырь наконец лопнет, что скоро мы отвыкнем от семидесятиградусных коктейлей, от того, что травка доступна на каждом углу и привыкнем мыться. Вывод войск не сопровождался ничем примечательным, до тех пор, пока в части не остался я и командир отряда. В последнюю ночь по нам открыли огонь, мы даже не знаем кто, связаны ли они были с террористической организацией или просто обкуренные хулиганы. Ни одна террористическая организация не взяла на себя ответственность за этот инцидент. Я получил пулю в живот, прикрыв командира, застрелил двух нападавших, нас отозвали с боевой точки, меня приставили к награде и вот я стою в аэропорту Джона Кеннеди, в белой рубашке, обдуваемый ветром, чистый и, наконец, бритый. Я чувствую себя помолодевшим, через два часа мне вручит медаль сам президент США и это будет последнее приключение в моей жизни, связанное с военной службой, Афганистаном и войной. Я еще не знал, какая сильная депрессия меня постигнет. Тучи разошлись над головой в тот день, когда почтальон принес конверт формата А4 с приглашением на работу. Мое сердце заколотилось. Что там? Я принят в службу безопасности при президенте? Я буду работать в ЦРУ? В этот момент все и рухнуло. Я узнал, что буду работать охранником и, по совместительству, консультантом в женской исправительной колонии в Нью-Гэмпшире. В тот момент мне пришлось столкнуться с самым страшным в жизни. С самим собой. Я больше не полковник (эти пигалицы наверняка быстро придумают мне прозвище), у меня нет позывного, у меня нет жетона, люди больше не будут называть меня по цифрам с жетона, мне надо вспомнить имя. Мне надо вспомнить свое чертово имя! Да. Я... Я Бруно Гаальи, высокий, плечистый, все еще, слава Богу, подтянутый сорокапятилетний мужик с боевыми ранениями и шрамами, который будет за шиворот таскать малолетних наркоманок в одиночку, разбираться с тем, кому из них не хватило прокладок и кто у кого украл бигуди. Вот с этим дерьмом мне нужно смириться, вот на это дерьмо нужно смотреть и свыкаться с тем, что буду им вымазан весь. Большинство девочек, как я узнаю потом, будет годиться мне в дочери, если бы конечно у меня была дочь. Или сын. Жена. Семья. Нет, моя жизнь должна была закончиться в одиночестве, среди прокладок, вырванных волос и попыток незаконно пронести на территорию тюрьмы имбирные пряники на Рождество. Как это ни прискорбно, первый день в женской тюрьме для меня все-таки настал. Я побрился, одел синюю рубашку, черные брюки, лакированные ботинки (слишком легкие после говнодавов) и отправился в Курятник. Я называл, называю и называть буду это место Курятником. Нет, я абсолютно не сексист. Я одинаково уважаю людей обоего пола, лишь бы было за что уважать. Меня раздражали женщины из Курятника не потому, что они женщины. Среди заключенных было много богатеньких девочек, которые попали в тюрьму потому, что не знали куда девать огромное количество денег на карманные расходы. Все как одна почему ту решили тратить их на наркотики. Некоторые были бездомными и совершали преступления только ради того, чтобы попасть в тюрьму, получить кров и еду. Еще одна причина, почему меня раздражало это место, заключалась во мне. На службе я видел столько предательства, грязных схем, нелегального оружия, которое закупали по дешевке лживые начальники у людей, против которых мы и воевали. Эти начальники отстраивали себе виллы, а мальчишки, которые продавали нам это оружие, спускали все на дурь, и одурманенные шли в бой, чтобы мы их застрелили их же собственным оружием, проданным нам вчера. Война и коррупция - вот две самые грязные вещи, которые я повидал, а не трехнедельная наволочка и запачканная месячными простыня. Поверьте, если бы меня определили в мужскую колонию, я негодовал бы точно также и придумал к скоплению таких оборванцев словечко покрепче курятника. Я всегда тратил деньги на образование, на книги, выставки, галереи и путешествия. Я не мог прожить и дня без чтения, и не мог заснуть, если не обдумывал перед сном очередную философскую концепцию античных мыслителей. Вся моя жизнь была построена по принципам античной и христианской мысли. Я ценил утопичные для нашего времени и моей профессии качества - любовь, преданность, самопожертвование, добродетель, стремление к истине. В общем, с вот этими возвышенными мыслями я пришел в женскую колонию, по большей части для обычных наркоманок, в понедельник в 8:00. По моему лицу было понятно, насколько я "благодарен" нашему правительству за столь "прекрасное" место работы.