Advienne que pourra!

Плисецкий всегда восхищался Виктором. Никифоров был воплощением победы и гордости. Юра никогда не был патриотом, как это сейчас модно, но выступления Виктора придавали ему такой гордости за свою страну, что невольно при гимне хотелось просушить намокшие реснички. Хотя, признаться честно, кататься он начал значительно раньше, и о Никифорове узнал случайно. Мальчишкой еще, дедушка повел его на каток, и там он увидел, как одна девчушка катается. Такая, странная, с красным нелепым бантом на шапке, в синем пуховике и белых коньках. Таких красивых и изящных, что мальчик непременно решил для себя, что снимет некрасивые темные обшарпанные коньки «на прокат» и наденет красивые и белые. Годы шли, а первая пара коньков, что подарил ему дед до сих пор лежит в коробке. Талисман, который он к сожалению, носить с собой не может, но трогать и смотреть — да. Перед сном, и какими-никакими, соревнованиями. Особенно в тот день, когда в их спорткомплекс обещали «привести того самого», чтобы он оценил катание нового поколения фигуристов и фигуристок. Конечно, нелепых детей было сложно назвать такими громкими словами, но Юра всегда думал о том, что выглядит лучше, горделивее, аристократичнее своих же мини-коллег по цеху. Наверное, эта уверенность и подкосила его когда-то на чувства, что вызывал этот мужчина. Гордость и желание быть похожим. — Какой забавный, — Виктор мягко залился смехом, наблюдая, как Юра неуклюже пытается встать. Да, это лишь тренировка, но мальчик в свои одиннадцать уже пытается взять новые трюки, чтобы поразить публику. Получается неуклюже, и нелепо, однако Никифоров, кажется, остался довольным. — Хэй, Пл… Плисецкий! — Витя мягко улыбается выходит на лед к блондину, что с разбитой о лед губой стоял достаточно величаво перед ним. — Что? — сердце упало в пятки, стоило тому прикоснуться влажной салфеткой к ранке. Крови было не так много — лишь с небольшую такую каплю, однако жест был довольно приятен своею заботой. — Мне это не нужно, — он слишком застеснялся: парнишка откатился немного от мужчины, слизывая кровь и тут же ненароком прикусывая ранку. Никифоров подкатился ближе, кладя руку тому на плечо. — Яков, — мужчина резко обернулся и, все также улыбаясь, прижимает оторопевшего мальчика к себе. — Я нашел чудо! — Никифоров так сжимает плечо напрягшегося Плисецкого, что тот бледнеет и алеет одновременно, откатываясь от мужчины. Запах приятного парфюма еще долго будет тревожить его душу. В тринадцать Юрий впервые выступил на соревнованиях, правда, городских: время от времени Виктор помогал ему, и даже поставил ему программу. Но они никому об этом не говорили: Никифоров склонился к уху молодого парня, что того пробрало током, и шепнул, что эта программа — «секрет», и никто не должен знать, что поставлена она самим Никифоровым. Может, для Вити тогда это не было чем-то странным, но больной мозг подростка пубертатного периода быстро «сообразил», что эта программа — интимна, и откатать нужно так, чтобы тряслись ноги. Как от… тяжестей, да! Городские соревнования удались, мальчишка, что коснулся пальцами льда занял второе место, ошарашив этим даже самого Никифорова, что не совсем ожидал такого поворота. И после этого серебра, кое блондин как-то про себя сравнил со своим «серым Тренером», точнее, его волосами, он стремился брать только золото. Никифоров и Яков пророчили ему небывалую славу — Юрий упорно работал, выбивая на городских соревнованиях небольшие гранты, кои с удовольствием дарил любимому дедушке, Плисецкий стремился к золоту, и спустя полтора года упорной работы понял, что стремился он не к золотой медали, а к признанию важного человека. Деда был на всех его соревнованиях, и усомниться в его любви к внуку было трудно, так что несложно догадаться, что Юрий стремился к своему идеалу — Виктору. Парень смотрел ему в рот, внимал каждому слову, пусть и как ощетинившийся зверек фыркал на него, стоило мужчине растрепать светлые волосы своей приятной ладонью. Это была идиллия: безответная любовь, точнее, «тайная», так вдохновляла Плисецкого, что от любви как раз-таки и шипел на Виктора, скрывая за маской грубого недорокера-панка нежную и чувственную натуру, что так любит своего наставника. Но это не могло длиться вечно: Никифоров, как казалось Юрию, слишком нежно касается, слишком подолгу обнимает; мальчишка по дурной голове хотел бы чтобы и его любили в ответ также горячо, и когда Виктор оставил на его лбу нежный поцелуй талисман, в то соревнование Юрий и правда выиграл золото, давал первое интервью, была пресс-конференция, все было так по-взрослому, и так приятно, что Юрий был горд собой, и, как казалось, Никифоров был горд им. С треском все полетело в адище, когда Плисецкий, горевший от стыда и смущения, на пустом катке, позволил себе это сказать вслух. — Я люблю тебя, — парень задыхался от невидимых оков, что словно воду ему в глотку заливали черви сомнения и страха. — Ты меня. что? — мужчина чуть склонил голову к плечу, искоса смотря на блондина. У них была разминка. — Я тебя тоже люблю, мой маленький, — с нежностью Виктор потрепал его по волосам, приняв это нелепое признание как что-то дружески-должное. Ведь Никифоров сам редко об этом говорит, но друзей-то любит! А этот маленький нахаленок-чертенок так приелся его сердцу, что иначе, без нежности, Никифоров относиться к нему не мог. — Нет, я… я люблю тебя, — Плисецкий не смотрел в глаза, но по тени, что красовалась на льду понял, что Виктор выпрямился, и вероятно, — хах! — удивился. — Как… — Не продолжай, — голос мужчины больше напомнил ему странную трель, он так дрогнул, что Плисецкий уже готов был падать в коньки и извиняться, придумывая заранее ложь. — И забудь это все. Оно лишнее, и продолжай тянуться, — Юрий испуганно посмотрел на мужчину, что так, как обычно, улыбался. Странновато для такого признания, из-за которого Юра не мог сосредоточиться, и страстно целовал лед каждый раз, отрабатывая прыжки. На следующую тренировку Никифоров не пришел, но в своем шкафчике парень обнаружил несколько фото с оголенными мужчинами-волосатиками. Перекачены, отвратительно получившиеся на фото существа смотрели на него, Плисецкого, что поспешил скрутить их и выбросить. В душе Юра старался медитировать, но шуршание за спиной не осталось без его внимание, а после он получил смачный такой шлепок. Причем кажется, помимо того, что его шлепнули, так еще видимо и сжали — так больно в причинном месте, что Юра даже не сразу понял, кого бить в плечо. Обидчик таки нашелся, правда, прилетело Плисецкому. Парень был из старшей группы их спорткомплекса, и раза в два больше блондина. Первый синячок в драке, где он не оказался победителем. Тени все длиннее — Плисецкий до конца дня не знал, в чем же дело, до тех пор, пока не услышал, как Яков осуждающе шипел на Виктора. — Он же ребенок, Витя, — мужчина хмуро смотря на светловолосого. Эта грань Никифорова была за гранью понимания любого его поклонника — вечно улыбающийся и теплый фигурист выглядел удрученно, и смотрел в одну точку с такой гримасой отвращения, что Плисецкому стало немного не по себе. — Педик, Яков, — грубо бросил мужчина, хмыкая. — Как у него язык повернулся мне такое сказать?! — Витя, заткнись, — Яков опирался крупными бедрами о стол, скрестив на груди руки. — Из-за того, что ты дал интервью, мальчишку преследуют. Ты вообще видел, как Сашка дал ему локтем в спину?! — Переживаешь из-за очередного брошенного кота, а? Яков? — язвительно произнес Витя, однако, его лицо приняло обычное выражение — легкая полуулыбка, что уже не казалось такой приятной и теплой. Глаза блестели непонятным светом, словно тот задумал что-то неприятно-нехорошее. — Береги свою задницу, а то вдруг станешь «папочкой», — хохотнув, Виктор удалился, и благо, что Виктор его не увидел сквозь огромный фикус, что загораживал всего Юрия. Виктор прилюдно опозорил его, назвав «отбросом». Мол, «молодой Плисецкий подавал надежды, но геям не место в спорте». Обида и боль застилали глаза Плисецкого — хотелось дать под дых этому индюку, который вырвал сердце мальчишки, что еще ни разу не любило, растоптал и сунул обратно в руки, гадко так улыбаясь. Позор был утром: собственно, теперь Юрий понял, отчего были нападки со стороны коллег; а значит, большая часть видела этот репортаж. Юра всхлипнул и осел на пол в скромной квартирке дедушки, и всхлипнув, дал себе сочную пощечину. Плакать нельзя — Юрий терпеть не может мокрить глаза, так как после и правда походит на котенка. Но он не выдержал — когда дедушка пришел, внук просто разревелся на его коленях, ссылаясь на «стрессы всякие». Мужчина с недоверием отнесся к словам внука, но поверил ему. Уложил спать, как когда-то в детстве, дал теплого молока с маслом, чтобы не хрипел утром, и наказав, что «на краю бабайка укусит», вышел. Плисецкий улыбался потолку — дедушка ведь единственный, кто его любит по-настоящему, и значит, больно ему сделать ни коем образом нельзя!.. Но сдерживать травлю никто не собирался — в инстаграмм его стали отмечать на всяких гейско-похабных фотках; ему в личку стали приходить сообщение с гифками, куда пассиву, — кажется, так их зовут? — прикрепили лицо Юры, в директ инстаграма — похабные предложение «отсосать хуй молоденьким ртом», и прочее, прочее, что постепенно может превратить его жизнь в настоящий ад, а такие мини-нападки покажутся совсем детским лепетом. И тогда ночью, смотря на карту, попутно подглядывая на сайт с ценами на билеты, Юра решил отправиться туда, где его точно искать не будут. Конечно, с его знанием английского порой и на уроках было ни черта не ясно, но оно и к лучшему — оно может помочь… избежать, да, каких-нибудь проблем, или же вовсе их усугубить. Но хоть «май нейм из Юра» он точно скажет! Мальчишка хмыкнул и сел в постели, думая. Отложив игрушечного темно-синего кота, что успокаивал Юрку-то с детства, парнишка поднялся, ища свою карточку. На ней точно есть деньги: немного, но есть. Он вытряс копилку, вскрыл свой детский тайник, — где кстати оказалось лишь сотня, но это весомо в его плане, — и вообще собрал все, что у него было. Сумма была не такой большой, но на побег из ада точно хватит. Юра слишком горд, чтобы терпеть травлю, но слишком слаб, чтобы ей противостоять. Парень всхлипнул, и потер глаза. Мысль о том, что его так предали, не покидала, а душу грызла настоящая крыса. Но через пару часов он все же забронировал один билет до Владивостока, а оттуда — в чертову Японию, из языка коей он знает лишь пресловутое «ня-кавай».