Advienne que pourra!

— Смотри, это он! — шепнула девочка-младшеклассница, когда Плисецкий, закинув на плечо портфель, остановился поодаль от скамьи и стал листать что-то в своем мобильном. — Даже… даже не похож! — Брось, Сонь, — грубовато осек ее парень, — вероятно, старший брат, — он и так походил на педика, а теперь и его тренер это подтвердил! — нарочито громко закончив свою фразу, парень заливисто-неприятно смеется, но недолго: Юрий пусть и внутри трясся от накатившего волнения, и посему словно нахохлившийся петух, подошел поближе, ткнув аккуратным пальцем тому в грудь. — Ты, — Плисецкий щурится и низко шипит, — закрой рот, мразь, — блондин бы хотел многое высказать обидчику — так, бывшему однокласснику, что решил перевестись в другой класс, — но почему-то, гордость и чувство собственного достоинства не давало ему высказать все, что он думает о Никифорове. Совсем все. — Ты и понятия не имеешь, что происходило на катке, так что закрой хлебало… м… — Юра зажмурился, ощущая, как обидчик сильно стиснул его узкое запястье, выворачивая. Неприятно и больно — если бы не растяжка, Юра вряд ли бы смог оттолкнуть бывшего одноклассника коленом. Но несмотря на то, что эта стычка разрешилась как-то сама собой, Юре в спину долго летали оскорбления, направленные как раз за слова Виктора. Блондин терялся в своих ощущениях и чувствах. Еще вчера он решил уехать, проститься с концами, чтобы здесь не было боле его духа, но сегодня был дедушка, был кот, было то, что держит его здесь. И билеты, о коих он грезил, так и остались лишь открытой вкладкой браузера. Плисецкий не чувствовал себя в безопасности. Его душевная гармония исчезла, на льду он вытворял лишь адовую ересь, постоянно падая и расшибая себе все, что можно. Холод был восхитителен, скорость, с коей тот несся по всей площади — манила и заставляла его мысли выветриваться их головы подобно пыли, но стоило Юре закрыть глаза, как он снова видел это. Видел эти серебристые волосы, что некогда он считал приятными и прекрасными; видел глаза, такие приятные и такие отвратительные одновременно, руки, чья кожа ранее казалась нетронутой возрастом и старением уже не желанна на своей щеке, ненавистна и чертова улыбка, черты лица, голос, интонация, слова, кои Виктор коверкал в своей манере. Юрий наматывал круги по чертовому ледовому полю с такой скоростью, что щипало глаза; парень до боли прикусывал губы и в попытке выполнить прыжок, аксель, снова падал, разбивая и без того побитые губы. Плисецкий сжимал руки на льду — кожа немного примерзала к неровной шершавой глади, но подросток, чье восприятие мира итак нарушено, совсем не замечал сего. Плисецкий поднимался не сразу — спустя почти минуту, он неуверенно вставал на коньки и оглядывал пустые трибуны. «Что делать?» — Плисецкий немного подрагивает от возникших внутри чувств. Сердце стучит чуть громче мыслей. — «Что мне делать, если слова этого петуха превращают меня в амебу?» — блондин выращен бойцом: дедушка учил его не падать духом, и «давать в морду» обидчику, даже если тот совершеннее его. Юра усмехнулся. — «Интересная мысль, — парень прикрыл глаза, не наращивая темп своего очередного круга по катку, — ощутит ли Никифоров стыд за то, что меня здесь не будет? Или же, ощутит лишь облегчение? Я бы спросил, если бы не было риска получить сочную затрещину… Хотя, отчего ему испытывать за меня стыд?..» — парень остановился у бортика, прямо напротив той трибуны, где сидел на своем первом выступлении. Точнее, откуда он наблюдал первое живое выступление Никифорова. Вдохновленным сопляком он рвался на лед, ставя себе цель добиться того же, что и это двуличное существо, а сейчас беспомощно наблюдает за тем, как комплекс пустеет. Плисецкий усмехнулся сам себе и оттолкнулся от бортика, направляясь к выходу. «И забудь это все. Оно лишнее, и продолжай тянуться…» — эхом отдалось в голове Юры, когда он взглянул на крупную спортивную сумку. Дарья Геннадьевна, хореограф девочек, всегда оставляет ее на своем месте. Крупная спортивная сумка напоминает больше дорожную, и вероятно, поэтому Юрий вспомнил эту фразу Виктора. — Оно и правда лишнее, Вить, — Плисецкий горько улыбнулся, облизывая засохшие порванные губы.

***

Травля длилась почти месяц. Плисецкий верил, что справится сам — на предложение школьного психолога помочь он ответил отказом; учительница по физике, с которой у них хорошие личные отношения, предлагала тому задержаться после уроков, на что Юрий лишь фыркнул, бросив, что «сам разберется». Одноклассники травили его игнорированием — Юре сложно совмещать учебу и катание, и порою, он не приходит на занятия, и единственный способ узнать, что там было — позвонить или написать одноклассникам, большинство которых просто смеются над ним, называя «голубым» и «подстилкой». Безусловно, не обошлось без драки — как-то, Шамиль задел Плисецкого фразой о «опедиковел со своими каталками по льду», за что щедро получил в лицо. Правда, после получил и сам Юрий — в его положении итак невыгодно высовываться в стычки, но последней каплей стало издевательство у школы, где его поджидали некоторые ребята с разных параллелей. Юра от природы тощий, и благодаря катанию поднабрал в массе и его тело стало упругим. Синяки не сходили долго — синие и фиолетовые отметины на бедрах и боку угнетали парня каждый поход в ванную, а до сих пор ноющие от цепкой хватки руки неприятно напоминали об этом унижении. Когда Коля держал его за волосы, выплевывая унизительные слова о том, что мол, «приятно брать в рот?», «какого это, трахаться в зад?» и все прочее, что разрушали Юру изнутри. Ему было больно. Настолько больно трескалась его гордость и рвение, что он пропустил тренировку. Плисецкий сослался на болезнь, и занятой дедушка ему поверил, заботливо оставляя на тумбе внука таблетки и бутылку воды, вместе с едой в холодильнике. Парень грузом лежал в постели, смотря в потолок. В голове был рой мыслей. — Почему я не могу кричать? — Юра вытянул руку перед собой, наблюдая, как темно-синий синяк оголяется из-за спавшего свободного рукава. — Почему меня разрывает изнутри, а я — не могу? — парень прикрыл глаза и чуть сжал кулак на голове, оттягивая себя за волосы. — Я хочу выплакать все, но не могу, — шепот граничил с хрипом умирающей собаки. Преданная любовь и уважение к кумиру, к предмету своего восхищения гибнет вместе со стремлением быть первым. — Он вдохновил меня брать первое, — бесстрастно произнес подросток, поднимаясь. — Он же меня и губит. — Юра неровно ходил по захламленной комнате, покачиваясь. Кот спал в кресле, в гостиной, дедушки не будет до самого вечера. Он предоставлен сам себе. Блондин вышел в гостиную, откуда прошел в смежную с туалетом ванную. Он набрал воды, горячей, взял полотенце и мобильный телефон, включая какую-то монотонную песню-балладу. Залез в ванну. Вода немного вытекла, отчего тот выругался и приподнял пробку, позволяя лишней воде уйти в водосток. Юра лежал в ванне, вновь смотря в потолок. Последний месяц истощил его. Парень почти не ел, получая некое удовольствие от голодной боли. Он не обращал внимание на то, что теряется в пространстве и бывает, бьется об углы старыми синяками, но блаженно шипел, ощущая, как физическая боль глушит душевную. — Я — сумасшедший? — подросток снова вытягивает руку перед собой и садится в воде, выдыхая. — Наверное, — он разминает шею, тяжело дыша. Тишину в ванне глушит лишь это его дыхание — непонятно тяжелое, словно в юношеской грудке нет свободного, «счастливого» без пыли и грязи места. Звонкая пощечина отрезвляет. Юра часто давал их себе — боль, что он получал, была так привлекательна, она так приятно глушила рыдания, что ослабевший подросток не смог найти способа совершеннее. — Кажется, это как-то называется, — он важно приподнял пальчик вверх, наблюдая за тем, как по кафельной стене сползают капли. Парень прислоняется к ним щекой, прикрывая глаза. А в следующую секунду раздается рев и вой. Истерический рев, вой раненого пса — Юра еще ребенок, Яков был прав; он по-детски справляется со своей болью, доставляя себе физические увечья; он шипит и скалит зубы, но его душа болит и плачет горькими слезами; интернет-переписка облегчала ему жизнь — там не видны твои эмоции, твои глаза, хотя каждый раз, стоило тому наткнуться на свое отражение-блик от монитора, хотелось кричать. Не плакать, не реветь — кричать, кричать изо всех сил, до хрипоты. — Слабак… — сипло всхлипнул Плисецкий, утирая слезы. Щеки горят от плача, горло болит, кот орет под дверью от испуга за маленького хозяина. Тишину ванной разделяет лишь шум труб и беспомощные всхлипы блондина.

***

Дед обнаружил внука в ванне. Обнаженный мальчишка лежал в уже прохладной воде довольно давно, но не был утоплен: парень искренне наревелся, и попусту уснул, свесив руку с бортика ванной. Испуганный мужчина бегло рассматривал синячки на его теле, гладил светлые влажные волосы некрасивой рукой, прижимая его к себе. Юрий был на грани сна и яви — он ощущал, что дедушка рядом, и кажется, уже больше ничего не было нужно, до той поры, пока к ним под дверь не стали подкладывать «сюрпризы». Юрий уже неделю не ходил в школу, и лечился дома различными травками да книгами. Парень все еще был подавлен душевно и морально — бывало, он утыкался носом в подушку и плакал, горько так, но ловил себя на мысли, что… что так надо. Что так нужно — это лучше, чем издавать немое страдание, вредя всем, кто рядом, и самому себе. Ведь из зеркала на него давно не смотрел своенравный белокурый боец — лишь облезлый, несчастный кошара, что поджал хвост. Зеленые глаза давно утеряли блеск, и Плисецкий все меньше походил на самого себя. Он растворяется в своей депрессии, подобно льду, что тает в теплой воде. Незаметно, но так ощутимо. «Сюрпризы» под дверью нервировали. Дедушка все чаще стал ругаться, просто смотря в глазок — очередные собачьи экскременты, что прикрыты подожжённой газетой. Навязчивые звонки в дверь, постукивания; осада квартиры продолжалась, правда, недолго. Видя, как дед переживает и нервничает, Юра, немного окрепший, в следующий раз распахивает дверь, окатив стоящего Колю и его шайку водой из таза, громко притом крича. Лениво выкатилась старушка-соседка, что мигом вызвала «сотрудников-полиции-милиции», задерживая нерадивых подростков на лестничной клетке. Как показалось бы на первый взгляд, этот случай был абсолютно неважен в жизни Юры. Лишь стычка, что снова повлекла за собой гнобление и травлю, но уже в сети посредством слуха. Виктор же, после скандального интервью, больше о Плисецком не высказывался, а тех, кто хоть как-то пытался намекнуть — грубо осекал, веля прекратить «балаган и игру, коя не стоит свеч, ведь с тем сопляком все кончено». Юра слышал это по радио. Они с дедом ехали на базар за мясом, и этот небольшой кусочек снова задел его. Ведь Плисецкий только делает успехи — он снова смотрит на лед, и поглядывает на старенькие коньки. Парень самолюбив, но слаб, и если бы не один важный разговор с дедушкой, который, по факту, банально дал ему «леща», мотивируя хоть к чему-то, то Юра бы вряд ли схватил старика за рукав, прося остановиться. Ведь так больше нельзя. Травля, что довела его до состояния плаксивой амебы, травля, что довела его дедушку до первого приступа — слишком «хорошее» орудие, и одновременное плохое, для победы над Плисецким. Точнее, он так думал, вновь, благодаря своему старику, с которым сейчас стоял на вокзале у кассы. — Начни сначала, — хрипит дед, отдавая внуку билет до Самары, — в Самаре тебя будет ждать Галицын Владислав, на меня похож, — мужчина улыбается. — Просто скажи, что ты от меня, и он тебя примет, — издав какой-то неопределенный звук, он прижимает внука к себе, крепко жмурясь. — Хорошо, деда, — Юра прижимается к нему, вдыхая мускусный старенький одеколон. Парень пустыми глазами смотрел вперед себя, понимая, что пора бежать, и чем дальше, тем лучше… Самара, конечно, неплохо, но перспектива побега в другую страну, где не нужна виза привлекательнее…

***

Обменять билет было очень трудно. Кассирша никак не хотела верить в его историю о том, что «дедушка просто позабыл города», и пришлось идти на хитрость и в некотором роде взятку: парень все выходные проработал на чертовом вокзале, и когда появился первый сданный обратно билет на Владивосток — он тут же «прилетел» Плисецкому. Правда, кассирша наказала ему молчать о том, кто и как ему его передал. При желании «вышестоящих» это можно было б легко узнать, посему рисковать не стоит. Юрий не стал будить дедушку, оставив ему записку о том, что «позвонит из Самары». Парень боится за старика и понимает, что поступает эгоистично, но стоит подумать и о себе. О себе самом, и спасти свою и без того жалкую душонку от окончательной гибели. Денег у него не так много, и их хватит хотя бы на булочку. Зарядка, телефон, наушники, какие-то витаминки, глицин, что-то от живота, — ведь лайнер на воде, а Юрий банально боится их, и морская болезнь возьмет свое, — пару тонких книжек, на русском, русско-английский, и конфеты «Ментос» с мятой. Чтобы не тошнило. Путь будет долог, и со страхом в глазах Юра наблюдал за тем, как постепенно поезд уходит, открывая вид на бесконечные зеленоватые просторы. На улице апрель, который в этот год его совсем не радует…