Advienne que pourra!

Юра не сможет ответить, сколько прошло времени: два или три дня. Плисецкий, живущий рядом с несколько угрюмым Юри, сам пропитывался его настроением. Блондин старался поддерживать возлюбленного, несмотря на то, что собственных сил тоже было немного — в силу, наверное, возраста Юра просто не контролирует то количество чувств и ощущений, что источает к любимому человеку. И получается, что он сам к вечеру — пустой сосуд, работающий лишь в силу обычных человеческих потребностей. Дело в том, что владелец Дворца — а точнее, человек, владеющий «важными бумажками» относительно этого места и вкладывающий в него немалые суммы, — не сразу одобрил их вариант решения финансовой проблемы. Юри проводил во Дворце очень много времени — вместе с Пхичитом, что имел некий дар убеждения и красноречия, он уходил ранним утром и возвращался лишь к ужину, таким выжатым, что даже Хироко было не по себе от тех усилий, что ее сын прикладывает к сохранности столь памятного и важного душе места. Женщина даже подумала, что… Может, ну его, Дворец? Недалеко есть город — он намного больше, как размером, так и населением: без работы точно не останешься! Но Тошия успокаивал супругу — упертость Юри была именно от него, и зная сам себя, мужчина говорил: «Пока не обожжется — не перестанет». Пока в душе теплится надежда — не стоит прекращать попыток, ведь иногда они могут привести к самым неожиданным результатам. Пока брюнет работал во Дворце, вместе с Нишигори, Юра помогал в Ю-топии. Мальчишка не хотел висеть бесполезным грузом — его знания японского просто не хватает, чтобы хоть как-то дискутировать на сложные — тем более, такие! — темы, и посему он решил, что хотя бы ручонки его могут пригодиться. Мари была рада: конечно, спихнуть всю работу на это чучело у нее не получилось бы, так что ему досталась четкая половина — вместо того, чтобы теперь бегать по номерам раскладывать полотенца, юкаты и постельное белье, притом зная, что у тебя за стойкой администратора может быть очередь, она занимается именно постояльцами. Принимает номера, сдает номера и так далее: в общем, исполняет администраторские, как и должна, обязанности в полной мере, в то время как Юра бегал по номерам и чистил онсен. Нет, конечно, не именно сам источник, а раздевалки, душ, само пространство у источника — какой надо быть свиньей, чтобы оставлять там мусор?! Но несмотря на то, что Юру едва ли не тошнило от «находок раздевалки» — ему совсем не хочется знать до сих пор, чье это было белье и отвратительно грязные желтые носки в шкафчике — и как бы его не выворачивало от запахов, что иногда бывали в номерах, он работал добросовестно и очень усердно. Плисецкий выполнял свои задания быстро, четко и правильно, приступая к следующим и нередко вообще случайным: пока Мари разбиралась с каким-то отвратительным мужчиной и не менее противной женщиной, что были чем-то недовольны, Юра провожал заплутавших гостей до онсена или их номеров, и если получалось, как-то старался донести об обратном пути и где на этаже находится санузел и где можно просто помыться. Приходилось даже убирать за клиентами, что своими чемоданами сбивали цветы, — пусть некоторые и извинялись, предлагая свою помощь, Юра отказывался и прибирался сам, так как это «его работа», — бывало, кто-то разбивал посуду, а о, сколько же сопляков наглейшим образом портили интерьер! Перебили столько безделушек!.. Юра был вымотан как раз таки к ужину, но всегда терпеливо дожидался Юри и Пхичита. Если последний еще был более менее весел — в силу своей легкой беспечности — и бодр, то Юри — угрюм и очень удручен, и мог даже не поздороваться. И да — Плисецкий в это время не запрещал кушать кацудони: пусть хоть еда доставляет что-то вроде удовольствия! Когда Юри садился рядом с Пхичитом, в ожидании порции, Юра, находясь еще в своей «рабочей одежде», обнимал японца со спины и целовал в макушку, мурлыча по-русски о том, что он — молодец, и Юра его очень любит. На английском или японском он стеснялся это делать — Пхичит бы понял, и Юра бы сгорел от смущения! Хотя и без того его щеки заливал яркий румянец, когда Юри отвечал ему тем же, даря пусть и вымученную, но улыбку. Бывало, что в течение дня наведывались и Минако с Виктором. Как ни странно, тот пусть и арендует здесь, в гостинице, номер, появляется тут очень редко и то, чаще всего с нею рядом. Японка приходит в основном к Хироко, так как им есть что сказать друг другу, и практически не обращает внимание на бегающего вокруг всего подряд Юру — та просто игнорирует, но почему-то раздражается, стоит Виктору с ним заговорить. К слову, о Викторе — Никифоров был подозрительно тих, что нервировало Юру. Несмотря на то, что ему очень хотелось верить в то, что Виктору уже надоело играть в эти кошки-мышки, и тот просто положил на его существование большой и толстый, интуиция не давала расслабиться. Юрий то и дело старался уйти от взгляда голубых глаз, но не всегда получалось — они приходили днем, когда у Юры много работы в зале, и Виктор мог наглейшим образом просто пялиться, или подзывать, чтобы задать какой-то вопрос. Юра не знает, зачем он это делает, но признаться, это жутковато — после подобного затишья уже была буря, и… И ему очень не хочется второй! В частности, сегодня Виктор и Минако пришли несколько позже, чем обычно. Расположившись на своем привычном месте — столик почти полностью скрыт от чужих глаз декоративной ширмой — и листая меню, Виктор слушал речь своей любовницы. Признаться, к японке он просто привык — ее щебетание над ухом не так сильно нервировало, как-то, что Юра такой преданный. Вообще, инициатором этих походов был Виктор: его целью было понаблюдать за Юрой, и за тем, как он взаимодействует с четой Кацуки без Юри. Ему отчего-то казалось, что те относятся к нему немного прохладнее, но был очень удивлен, когда ему предстала совсем другая картина: уже под ужин — точнее, ближе к приходу Юри и Пхичита, да, — он замечал, как мать Юри, а это точно была она, обнимала блондина и трепала его по волосам, отчего тот заливался легкий смехом, стискивая ее в своих ручонках; вот, в зале Витя видит, как Мари — так написано на ее бейдже, — курит в вытяжку и беседует с Плисецким, какое-то время и после — они хихикают, и та предлагает ему сигарету. Он отказывается, а она — пожимает плечами и говорит что-то видимо смущающее, ведь Юра опустил тряхнул головой, прикрывая волосами пылающее лицо и потоптался на месте. Он так делал, когда смущался кого-то, кто пусть и не так близок, но все же имеет место в его душе. Когда-то он так смущался и Виктора, стоило мужчине коснуться его руки и повести на лед за собой. Тогда он и начал дергать парня — то принеси, то подай, то посоветуй, то унес и принеси другое. Минако заметно негодовала — Виктор зачастую увлекался блондином, разговаривая исключительно с ним, прерывая ее нередко простую болтовню. Никифоров не задумывался о том, что она может ревновать, а Юрий старался вообще при них ни о чем не думать. Когда Никифоров схватил его за запястье и потянул на себя, он поерзал. Эти испуганные глаза и резко побледневшее лицо заставило чуть улыбнуться: было странно, что Юра его опасается. Ведь Витя лишь смотрел! Хотя, и его взгляд может быть чересчур ощутим. — Что это и из чего оно сделано? — Никифоров кивает на меню, пальцем указывая на блюдо. На картинке оно выглядит привлекательно, да вот почему-то состав был весь на японском, и Витя искренне не понимает этот «эльфийский». — Оно вкусное? — Да, — замешкавшись, блондин кивает, и чуть отстраняется от мужчины, выдернув свою ручку из его цепкой хватки. — Вообще, оно включает в себя в основном лишь зелень, и ты вряд ли им наешься. Но вкусно, правда, — Юра поджал губы, смотря в меню. — Тимьян, прованские травы, редис… Перец, и… — Ясно, это не мое, — фыркнув, мужчина поджал губы и свел брови к переносице. — Принеси что-то, что можно съесть и хотя бы немного насытиться. Никифоров опускает меню на свои колени, обращая внимание на свою пассию. Минако листала ленту новостей в мобильнике, и с неким укором поглядывала на своего спутника. Вечером того же дня, Юри и Пхичит пришли не одни. Рядом достаточно бодро вышагивала Юко, выглядя даже чересчур довольно. Юра, что вышел встречать Юри и заодно передать Мари пару ключей от номеров, приметил ее пружинистую походку: ранее он за ней сие не замечал. — Юрио! — Пхичит окликнул блондина, что вскоре уже был рядом. Парень торопился и чуть не запутался в этой странной форме! — У нас хорошие новости! — Подожди, дай я скажу!.. — как-то капризно заявила Юко и ткнула друга в плечо, надув подкрашенные блеском губы. — У нас получилось! — Юри подхватил блондина под бедра, приподняв. Из-за напряженных дней тот почти не ел, — ну, правда, одной порции кадудони было достаточно! — только пил, отчего сбросил пару килограммов. Хотя казалось бы, ну куда уже тоньше?! — Юрио, получилось! — японец стискивает растерянного Юру и тычется носом тому в грудь, шумно вдыхая. — Премьерное выступление назначено на тридцатое июня! — Юко подпрыгнула и, невзирая на и без того пылкие объятья тезок, стиснула обоих настолько, насколько у нее это получилось. Та была так рада, что готова была излучать некий свет — ее глаза блестели едва ли не хмельной эйфорией! — Нам дали время, ура! — Правда? Замечательно! — пропищав, просто от того, что его так сильно сдавили, Юра издал еще какой-то странный мурлычущий звук, вызвавший у Нишигори прилив умиления. Девушка обняла его и потерлась щекой о светлую макушку, урча что-то на японском — трудно разобрать, что именно, но явно что-то милое и приятное! Юри, что немного приревновал, взял Юру за руки и как-то собственнически притянул к себе, целуя в макушку и словно желая показать, что Юра — именно его, оставляет поцелуй на его губах, глубокий и протяжный. Щеки Плисецкого тут же вспыхнули румянцем, как и кончики ушей брюнета — все же, показывать свои чувства на публике они просто не привыкли! — Как мило! — Чуланонт заверещал и, быстро достав мобильник, все же запечатлел сие действие — у него было невероятно много фотографий с этими двумя, а точнее — отдельная папка на карте памяти, называвшаяся «2Yu», чтобы точно не спутать с кем-то другим. Кадры-то, кадры-то такие милые и теплые, что даже Пхичит проникается при их просмотре некой романтикой. — Что происходит? — вышедшая на шум Хироко вытирала руки о фартук, удивленно смотря на поцелуй сына и… ам, «некровного» сына. Ей сложно звать его иначе — в Новый год она без зазрения совести подарила ему конверт, кои обычно дарят собственным детям родители, тем самым жестом показав, что этот малыш — часть их семьи, даже независимо от того, будет ли он с Юри, или нет. Ей стало несколько неловко и она отвела взгляд, стараясь скрыть это смущение — привыкнуть, конечно, к их чувствам все же дело-то нелегкое! — Юри? С чмоком, что слышал благо только Юра — отчего кстати и покраснел пуще прежнего — и заурчавший Пхичит, Юри отстранился от возлюбленного и, даже как-то виновато смотря на мать, улыбнулся припухшими губами. — Мама, все получилось!

***

Конечно, Виктора тоже предупредили, что все прошло удачно, и теперь начальство ждет лишь его и спонсора, что готов выделить деньги на это действо. И пока Витя и Минако сидели в кабинете, обставленном достаточно строго и одновременно богато, остальные «добровольцы» этого бала растеряно сидели друг на против друга в комнате отдыха. Все административные помещения были на втором этаже, что представлял собой пристройку. — У нас нет плана, — констатировал факт Пхичит, но с такой улыбкой, будто бы это — пустяк! — Плана выступлений! И музыки тоже нет! — Есть, — Юра играл в «тетрис» в смартфоне своего японца, что зарывался носом в его светлые патлы. — Ну точнее, вариант! — Плисецкий отложил игру и погладил Кацуки по руке на своей талии, поджав губы — из сумки, в кою было сложно залезть одной рукой, он извлек целый лист, исписанный вручную. — У вас в Японии хорошо идут всякие мюзиклы… Когда убирался в одном номере, я разговорился к постояльцем, который и «просветил» меня в этой области. Публике нужно зрелище, и желательно, поприятнее… — Перестань лить воду, говори по делу, — Юко хмыкнула и поджала губы. Мальчишка волновался, конечно, ведь доселе его мнением в выборе музыки особо не руководствовались. Яков одобрял личный выбор воспитанников, но банальное смущение не позволяло парню как-то предложить любимые песни. В его имидж они совсем не входят! — Короче, — Юра выдохнул и все же встал с колен Юри, что разочарованно буркнул. — Я предлагаю взять музыку из мюзиклов. Я посмотрел в инете несколько и понял, что в последнее время там популярны переделки европейских. Это прикольно и упрощает нам задачу — оригиналы мне все равно нравятся больше, — кроме некоторых, конечно, песен, — блондин задумчиво приложил к губам палец, прикусывая подушечку, — но тем не менее, даже оригиналы будут знакомы людям! И тогда они вряд ли встанут и уйдут в самом начале, как обычно бывает. — И как ты это себе представляешь? — Пхичит скептично взглянул на блондина, прищурившись. Ему доводилось принимать участие в ледовых шоу — Чуланонту это нравится, и такое «нестандартное», с одной стороны, использование лезвий и льда невероятно освежало! — Как-как. Обычно! — фыркнув, юноша немного замялся, но вновь посерьезнел, нахмурив брови. — Берешь музыку и ставишь на нее хореографию, имея под основной текст и темп. Ты знаешь, брать музыку из постановок куда проще, просто потому, что они более «танцевательные», нежели просто музыка. — Танцевальные, — исправила его Юко, что выглядела озадаченной. Девушка с энтузиазмом приняла эту идею — когда Юри и Пхичит рассказали ей о таком варианте, она думала отказаться, так как давно не стояла на коньках и еще сотня других причин, но душа не позволила ей так подло обойтись с этим местом. — Я согласна с тобой, — она кивнула, улыбаясь. — Я в свое время, на соревнованиях, часто брала музыку из мюзиклов, что шли по телевизору, кино которые. Под них куда проще! Но и одновременно сложно: вдруг публика не поймет? — Поймет, — Юри, что прежде молчал, улыбнулся. — Это… Это будут как бы танцы на льду, так что мы сможем донести до зрителя все, что хотим. Тем более, такие сильные, чувства, как любовь — как не понять? Юра хихикнул. — И правда. — парень прищурился, снова садясь на его колени. Нет, конечно, места было достаточно — и диван, где сидела лишь Юко, и оставшиеся кресла-стулья, и даже журнальный столик, но: у Юри удобнее. Даже несмотря на то, что от тех мягких бедер-подушек ничего не осталось, все равно удобнее. — В последнее время тут ставятся французские и немецкие мюзиклы, — парень хмыкнул, и смущенно поежился. — Я многие смотрел, поэтому… Ну, попробовал составить что-то вроде программы на полтора часа. Нас мало, поэтому больше не получится, но почему нет? — А Виктор уже знакомился с твоим списком? — Юко хмыкнула, обиженно взглянув на таиландца — тот так близко держал к себе листик, что та не могла разглядеть ни буковку! — Скажем так, некоторую музыку он сам мне и показал, когда-то, — Юра поджал губы, хмурясь. Он не очень понимает, что чувствует сейчас к этому мужчине — произошло так много, что Юре кажется, будто он повзрослел как-то слишком быстро, но притом на анализ ощущений к Вите он еще не готов. Да и нечто все равно гложет. — Но, не суть, знаете ли. Он профессионал, так что, справится, если поставить его перед фактом. Юри возмущенно фыркнул и стиснул его покрепче, Юру, целуя в плечо. Конечно, отрицать профессионализм этого фигуриста бессмысленно и очень подло — Юри сам видел, как тот катается, и… Ну не может он, даже при всем желании, обозвать его бестолочью! — Отлично, — Юко улыбнулась и все же, получив долгожданный лист, ахнула. — Ничего себе! — Нишигори особо не интересовалась этой стезей культуры сейчас: появление тройняшек знатно усложнило ей жизнь, заставляя все же отказаться от некоторых интересов. — На первый взгляд, они такие сложные, — девушка нервно хохотнула. — Справимся, — Виктор, что внезапно оказался в дверях комнаты отдыха под руку с Минако, ослепительно улыбнулся. — Нужно лишь приложить усилия, — Никифоров несколько бестактно плюхается на диван, рядом с покрасневшей Юко. Минако немного ревниво поджала губы, садясь рядом с Виктором и сразу устраиваясь на его груди: она вымотана переговорами, честное слово! — Позволь взглянуть? — блондин знал, как общаться с фанатками — Юко он запомнил еще с первого похода во Дворец, и та совсем его не интересовала. Мужчина касается пальцами ее теплой ладошки, что тут же взмокла. Взяв немного влажный в некоторых местах лист, он удивленно вскинул брови и слабо подавил некий оскал, превращая его в жесткую, какую-то, улыбку. — Ба, Юрочка, ты составлял этот листик? — блондин изогнул бровь, взглянув на напрягшегося блондина. — Vitya, ne payasnichay, — Юри прищурился, и если бы не его поза, благодаря которой тень Юры немного скрывала его от окружающих, то злобный взгляд был бы чересчур заметен окружающим. Направлен он был, правда, только на Никифорова, что «отплатил» ему тем же: синева его глаз блеснула неким пренебрежением и одновременно заинтересованным отвращением; Юра отвернулся, обнимая брюнета за шею. Эти взгляды не предвещали ничего хорошего. Абсолютно.

***

Разговор в дальнейшем приобрел организационный характер: студию Минако было решено полностью отдать под тренировки хореографии, что будет проходить в разные дни — отдельно балет и отдельно хореография номера, так как иначе толку от «каши» не будет; также на лед было решено выпустить и малышей Юри, с коими занимался другой преподаватель — совсем молоденький Минами участвовать в этом мероприятии отказался по ряду причин, но пообещал, что поможет в распространении информации: все же, он был на короткой ноге с интернетом и одним журналистом, что кажется, положил на него глаз. Большая часть музыки была эпизодичной, и если бы нее зажигательный темп и мотив, зрителю бы стало скучно смотреть. Виктор, что вместе с Минако решил ставить номера — не без помощи других, конечно, коллег, — всем, был немного растерян только в одном: нужно рассортировать композиции по блокам и «выдать» каждому по нескольку, чтобы просто уложиться в отведенное им время. Блондин пообещал заняться этим вечером, ведь завтра их ждет новый день, что принесет не мало усталости… …Когда с этой организацией было покончено, все разошлись. Юри тут же увел мальчишку в кафе, что располагалось недалеко; по сути, это их последний день в режиме некой свободы, ведь у них есть всего два месяца, чтобы вновь натренировать изнеженные отдыхом тела. Заказав по чашке глясе, пара предпочла занять место у окна — высокая спинка мягкого дивана прикрывала их от компании, что сидела за соседним столиком, позволяя побыть наедине, если так можно это назвать. В ожидании заказа, Юра начал говорить первым, не без румянца на нежных щеках. — Мне так нравится, когда ты заступаешься за меня, — Юра тупит взгляд и смотрит в стол, касаясь ногой голени возлюбленного. Обычно, его защищал либо дедушка, либо Яков и то, только в пределах спорткомплекса — а так он защищал себя сам, и… И как-то приятно чувствовать эту самую защиту, что заставляет верить в то, что тебя действительно никто не посмеет больше обидеть. — Особенно, когда ты затыкаешь Виктору рот, — Юра хихикнул. — У него сразу взгляд такой, как у собаки, которую по носу щелкнули! — Как мне не заступаться за тебя? — Юри улыбнулся и погладил его по горящей смущением щеке. Кацуки нравится, если честно, так делать — ну, говорить по-русски достаточно колкие фразы именно Виктору. На Юру возымеют воздействие лишь нежные слова любви, сказанные вечером, поздним, когда они лежат в постели и вот-вот провалятся в сон, а вот Виктор… Это растерянное лицо просто невероятно! Конечно, после он смотрит так злобно, словно готов свернуть тебе шею, но Юри даже это доставляет некое удовольствие — азарт, что просыпается в японце, приятно щекочет самомнение. — Ты же такой хрупкий, как фея… нет, эльф. — Кацуки хихикнул. Эльфы ведь только выглядят хрупко! — Эй, ты часом Толкиена не читал? — смущенно фыркнув, Юра потерся щекой о приятную ладонь. — Ладно, все равно… Я волнуюсь за то, что будет дальше, хотя все равно думаю, что ты сделал правильное решение. — Плисецкий улыбнулся. Юри пусть и не всегда уверенный, но решительный, пусть эти два качества почти не идут в связке. — Да даже если и было неправильным, я бы все равно настаивал на обратном! — Потому что ты любишь меня? — поинтересовался Юри, прищурившись. Плисецкий еще не научился говорить это как это принято, грубо говоря, но Кацуки это даже нравилось — так мило выглядит этот эльфик! — Типа того, — деловито покачав головой, Юра, расправив плечи, задумчиво взглянул. — Вообще, есть много причин и это… Скажем, не первая, но и не последняя. — Какой же ты прелестный, Юрио, — Юри заливается смехом, видя это смущенное личико — по его выражению лица можно прочитать все, и ох черт, для Юри загадка, как он так быстро гримасничает. Точнее, насколько же быстры должны быть перепады настроения и внимания, чтобы так реагировать! — Очаровательное создание, — Кацуки чуть сжал его ладонь, действительно тронутый его словами — ему грела душу и сердце мысль о том, что Юра все равно бы остался с ним и поддержал бы его, даже если бы он не стал прикладывать этих титанических усилий. Быть может, это так выражается любовь? Или это еще одна грань загадочной русской любящей души? Впрочем, неважно. Важно лишь то, что им принесли заказ, что лишь поспособствовал дальнейшей милой беседе. Обыкновенно, они не образуют вокруг себя такую «ауру романтики» — Юра особо не проявлял потребности в этом «конфетно-букетном периоде», а Юри просто не обращал на него внимания. Хотя, чего греха таить: Юре приятно слушать его комплименты, а Юри приятно их произносить.

***

Эта дата была самой ожидаемой в ее жизни. Тонкая женская рука везла за собой средних размеров чемодан, а ноги, что были ватными от бессонной ночи, то едва сгибались и ими можно было передвигать, то внезапно ускоряли шаг словно сами по себе, опережая сурового Якова, что решил обойтись минимум вещей. Ведь они ненадолго. Лилия везла за собой средний чемодан на колесиках, и то, как сильно скрипела ручка этого чемодана — говорила о ее волнении, предвкушении и некой обиды на Юру, за его поступок. Впрочем, это чувство сопутствовало всем: Мила поджимала губы, слизывая кончиком языка весь нанесенный бальзам, хмурила брови и что-то шептала себе под нос; Яков то хмурился, то опускал уголки губ, словно желая выплюнуть ту или иную фразу, отравляя собеседника. Сердце пропускало удар с каждым шагом к самолету. Спустя некоторое время ожидания рейса, стальная птица все же унесла их в небо, оставляя позади злополучный город и, вероятно, все ненужные мысли, оставляя в себе лишь панику, страх и какую-то детскую радость — Бабичева была готова выть в плечо наставницы, что лишь шлепала ее по рукам за подобное поведение, не стремясь правда окончить полет с абсолютно чистой головой. Винная хмель жгуче ласкает раненное сердце, заставляя неприятно ежиться. Мила волновалась. Она сидела в самолете, словно назло между тренером и хореографом, и отчаянно старалась не думать о предстоящей встрече. Девушка чувствовала себя немного виноватой перед Юрой — словно она «не уследила» за младшим братом, с которым так жестоко обошлись! Да и вообще, не думать об этом очень сложно. Все мысли обращаются в настоящую кашу, не имеющую ни смысла, ни даже толики логики — Милу бросало из одной пучины воспоминаний в другую: казалось, что еще немного и она просто утонет в этой протухшей душевной пище. Рыжая думала обо всем, и одновременно ни о чем — словно слайд-шоу картинки прошлого терзали ее зрение, заставляя болезненно жмурить в кои-то веки не накрашенные глаза. Яков нервничал. Мужчина поджимал губы, кривя их в дугу — его лицо изрезали морщины от тяжелых мыслей, что сопровождали его уже несколько месяцев изо дня в день. Куда бы он не шел: даже, казалось бы, поздней ночью, когда пора бы лечь в постель, Яков упирался невидящим взглядом в стену и оседал на край постели, тяжело дыша. И в самолете его мысли не стали его отпускать: Фельцмана отравляли сомнения. Что он скажет Юре? Как он на них отреагирует? А может, ему в Японии намного лучше, или хуже, чем в России? Они ведь так давно не общались, и Якову стыдно, что теперь он не знает о том, чем дышит его воспитанник. Судить по одной фотографии сложно — да и вообще, правда ли это был Юра? Или Миле, может быть, показалось, и они все — просто поддались ее влиянию? Лилия сгорала. Ее лицо было привычно спокойным, но лишь взгляд выражал напряжение внутри. Тонкие длинные пальцы сжимали подлокотники, грозясь ногтями содрать обивку — так сильно хотелось это сделать! Женщина тяжело дышала, поджимая накрашенные блеском губы — в отличие от Милы, она заставила себя накрасить свое лицо, уделив особое внимание туши: если ее чувства возьмут вверх, и она — пустит слезы, то тут же их сотрет — черные полосы будут отвратительно смотреться на ее лице. Сердце горело изнутри предвкушением, а ее душа — металась, словно раненный зверь в ловушке. Барановская старалась быть бесстрастной, и чем больше она запирала в себе этот чувственный огонь — тем больше углей ранили ее внешнюю оболочку, оставляя пепельные следы. Ее боль выжигала собственную силу воли и выдержку в ничто — она будто задыхалась от этого, настолько, что не скупилась на бокалы предложенного в самолете напитка. Хотелось затушить это, но не получалось — балерина оказывалась еще более уязвимой, чем хотелось бы ей самой. Было страшно думать о том, как произойдет эта встреча. Времени на то, чтобы продумать хотя бы несколько слов — оставалось немного, и от этого становилось одновременно боязно и радостно. Между собой они не делились этими чувствами, стараясь сохранять хотя бы видимый решительный настрой, хотя в мысли Барановской закралась непривычная ей дума — развернуться и улететь обратно.

***

Конечно, не зная японского, было не так просто добраться до ближайшего отеля. Мобильник Милы не был заряжен как нужно, и жалкие тридцать процентов словно назло испарились чересчур быстро. И без того нервничая, девушка и вовсе разругалась на бедное устройство, бросив его себе в рюкзак. Лишь несколько прохожих указали, куда идти: недалеко находился какой-то отель, что таковым и назвать нельзя. Маленький, с очень некрупными номерами на две кровати и отсутствием личных санузлов, обеспечивая их лишь на этаже, отель больше походил на хостел, из-за чего Лилия взбунтовалась первая. Ей не понравилось абсолютно все, и после небольшой ссоры между ней и Яковом, Мила привлекла их внимание новой гостиницей, что пусть и была дальше и дороже, но отзывы на нее были в разы лучше: один из постояльцев этого места любезно одолжил ей свою зарядку, так что бесполезный мобильник ожил, пусть все равно на малое количество времени. Они шли пешком, так как по пути не было банков, чтобы сменить валюту: оставалось надеется, что-либо в той хваленой гостинице принимают доллары, — серьезно, почему они не додумались сразу перевести все в иену — либо точно скажут, где есть банк для этой смены валюты. Лилию конечно обрадовало то, что все же население знает английский и хотя бы прохожие не всегда отказывали и помогали найти более удобный путь — из-за того, что город совсем странно, по мнению даже Якова, расположен, и дома стоят непривычно «ровно» — они часто плутали, просто не замечая вывески номеров. Отвратительное чувство растерянности. На улице — раннее утро, и посему из прохожих были лишь те, кто с утра гулял с животными, бегали или отправлялись на работу. Ну, и рыбаки — Якову отчего-то стало как-то приятно при виде удочки: со своей деятельностью трудно выбраться куда-то на отдых! — Что за захолустье, — Мила хмыкнула, устало выдыхая. Недосып, нервное напряжение и растерянность заставляли ее совсем растерять свой более позитивный настрой, оставляя лишь какую-то тень некогда улыбчивой девушки. — А знаете, эта выглядит лучше предыдущей! — это было ошибкой — заранее не продумать, где они будут обитать, и быть может, они смогли бы уладить эту проблему в разы быстрее, а не скитаться по скудным улицам! — У той фасад тоже был привлекателен, — критично заметила Лилия, поджав губы. — Главное, чтобы внутри было хорошо и мы смогли расплатиться. Да, Яша? — женщина смирила бывшего супруга непонятным взглядом, хмыкнув. Может, Мила и не особо его поняла, но как ей показалось, Яков лишь напрягся и закатил глаза: неужели та ему напомнила о чем-то личном? Бабичева хихикнула — это выглядело забавно. — Да, Лиля, — едва ли не передразнив бывшую жену, мужчина потер нос и поправил шляпу. Хмыкнув, Яков прошел вперед своих женщин и достаточно твердой походкой направился прямо в парадную действительно привлекательного внешне здания, оглядываясь. — Вы что встали? Быстро!

***

Раннее утро встретило их пробежкой: из-за происходившего раннее они забросили это дело, и поэтому Юре было особо сложно встать. Привыкший нежиться в постели чуточку дольше, чем обычно, Плисецкий заставлял себя подняться на самом деле: проговаривая вслух, что ему нужно встать, блондин потягивался, выгибался, приподнимал ножки и вообще напоминал больше кота — по крайней мере, Юри, что наблюдал за этими действами прочно сравнивал его с большим, иногда вредным, но ласковым котом. — Вставай уже, чучело, — Юри улыбнулся, потирая шею. — А то ничего не успеем. — японец сладко потянулся и поднялся, доставая из шкафа свежее полотенце. — Я в душ первым. Потому, что ты не встаешь когда нужно, — подмигнув Юре в ответ на негодующее выражение лица, Юри ушел, оставляя Плисецкого дальше валяться в постели. Но тот не стал — брюнет был прав, и поэтому Юра решил лишний раз его не гневить, тем более, у них только-только все стало налаживаться! Ну, со Дворцом, да. Пока Юри был в душе, Юра решил почистить зубы — это было забавно, но он почему-то делал это в кухне, несмотря на все попытки Юры приучить его делать это в ванной. Пока мята холодила рот, Юра думал о сегодняшнем дне: Виктор обещал подготовить лист с программой, основываясь на том, что он предложил вчера. Юра давно не стоял на льду «как нужно», да и отсутствие костюма его смущало — неужели придется его приобретать? Или перешивать? Уф! Еще больше проблем получилось из решения одной. Мысли Юри в душе были примерно такими же — японец в голове просчитывал все, что у них должно будет «уйти», если оставить все как есть. Кацуки вспоминал, что у него вообще-то есть пару костюмов, правда упрятаны они далеко в шкаф. Может быть, пора бы их достать да примерить? Юри так и не вырос с тех лет, так что ростовка точно останется такой же, а вот размер… Да даже если и не подойдет, можно что-то придумать! Или наоборот, отдать Юрию и просто несколько его подшить… — Нда, — подвел итог брюнет, усмехаясь. Он сушил волосы, так как несмотря на теплую погоду с влажными волосами идти не хотел. — Ты там феном убиться решил? — Юра громко постучал в дверь, дернув ручку. — Юри-и, время! Мне тоже надо! — Да-да, уже, — Кацуки выдохнул и отложил фен, выходя из ванны. Пар клубами повалил из небольшого помещения, заставляя Юру удивленно вскинуть брови: то, что японец часто настраивает очень горячую воду для Плисецкого не новость, но вот каждый раз количество пара заставляло удивляться: Юри что, обварить что-то себе хочет?! Ведь Юре бы не хотелось, чтобы японец преследовал эту цель — Юру устраивает внешний вид возлюбленного, и даже очень: ушки вспыхивают легким смущением каждый раз, стоит Юри снять верх при нем или вот, как сейчас, выйти из ванной лишь с полотенцем на бедрах. — Иду, — буркнув, блондин случайно сильнее хлопнул дверью, оставляя Юри в легком недоумении.

***

Вообще, на пробежку они таки опоздали, так что пришлось торопливо добираться до студии Минако на велосипеде. У Юры даже проснулось некое чувство дежавю: очень часто, в первые пару месяцев, Юри вез его на велосипеде во Дворец, прося запомнить дорогу. Кацуки тогда был еще очень мягким и большим, и что главное — теплым, смахивающим больше на медвежонка, которого Юра так трепетно обнимал за пояс. Сейчас же, тот привел себя в былую форму, но от этого Юре не стало меньше приятно обнимать его — как раньше, он прижимается щекой к его лопатке и чуть улыбается, довольно сопя сквозь накатившую дрему. Но они зря торопились: в студии кроме самой Минако и Виктора еще никого не было, да и то, они проверяли балетный станок на прочность. Девушка давно приметила, что станок стал со временем открепляться, шатаясь. Конечно, дети не были тяжелыми, и вряд ли бы оторвали станок с корнем, но вот теперь тренироваться на нем будут взрослые, и вероятность того, что предмет просто отпадет и оторвет все что можно — в том числе и куски стены — возрастает. Пока Виктор демонстрировал чудеса «русского мужика», просто ловко орудуя дрелью и шуруповертом, Минако протирала зеркала. — Доброе утро, — поздоровался Юра, входя в помещение. Просторное и достаточно светлое: ему нравилась студия Минако больше, чем их в России как раз из-за количества света. Да и выглядела она немного уютнее. — Доброе утро, Юрочка, — Виктор усмехнулся, отпрянув от стены. Дрель была тяжеловата, и пальцы побаливали от того, как крепко ее следовало сжимать. Стены-то толстые! — Я немного поработал над твоим сет-листом и теперь он преобразился. Незначительно, но все же! — Никифоров стер капли пота с висков. — Минако, dushechka моя, приоткрой окошко. Балерина хмыкнула и приоткрыла окно, «наверх». В комнате и правда было душновато, да и все пропахло средством для мытья. Даже голова кружилась немного! — Привет, — буркнула та, встретившись взглядом с вошедшими. Юри нахмурился, но не стал спрашивать, в чем дело — она выглядела недовольной, и Кацуки решил, что у них с Виктором что-то идет не так, вот она и нервничает. Ах, это в ее стиле! — Переодевайтесь и потом дуйте сюда. Пока никого больше нет, помогать будете. — Окей, — Юра пожал плечами и бодренько прошел к раздевалкам. Ему не нужно было особо переодеваться — лишь стянуть джинсы да кофту. Он был ленивым в этом плане, и предпочитал переодеваться только после того, как потренировался и добротно пропотел. Юри же переодевался, и Плисецкий ненадолго задержал взгляд на его оголенной спине — не то, чтобы японец был «мощным». Нет: его тело было в меру подтянуто, и Юра даже задумывался о том, что если бы не прошлое Юри, то худеть ему особо-то и не нужно было. Юри был таким мягким, таким теплым!.. На нем было очень приятно лежать, тем более, что Юра любит «потоптать» и помять руками то место, где собирался лечь. Юри всегда отворачивался, когда Плисецкий стягивал с себя слои одежды. Ему не было стеснительно наблюдать за этим — наверное, тот в силу возраста еще не очень понимает, насколько он привлекателен не только в какой-то красивой одежке, но и без нее. Его формы были угловатыми, на взгляд Юри, и все еще юношескими: спутать его с девушкой было просто лишь тогда, когда он надевал юкату и распускал отросшие волосы, а так, в «мальчишеской» одежде по нему и не скажешь, что он женоподобен. Лишь лицо смазливое, на самом деле. Японец привык к нему, точнее, воздержанию, и уже не так остро реагировал на Юру в такой обтягивающей одежде, — серьезно, леггинсы так очерчивают подтянутые формы Юры, что Кацуки иной раз радуется своим свободным штанам, — если не считать моментов, когда он приникает всем телом. У Юри по спине прошелся табун мурашек, заставляя щеки бледнеть и пятнами краснеть. — Ты такой теплый, — Юра обнимал его сзади, сцепляя руки на его обнаженном торсе. Оголенной кожей он чувствовал текстуру футболки парня — на Юре была обычная, но чуть длинная ему футболка, с какой-то нашивкой. Юри старался сконцентрироваться именно на этом ощущении нашивки, но правда, было трудно, когда тонкая ладонь скользит вверх к груди, обжигая своей кожей. — Я пойду в зал, не буду тебя ждать. Юрий отпрянул от застывшего японца, поджав губы, что трогала легкая смущенная улыбка: щеки давно обжег нежный румянец, который, благо, Юри не видел. Ему давно хочется более трепетной ласки, однако, Юри пока что не торопится, а Юра и настаивать не хочет. Пока что. Все же, физическая тяга к более ощутимым нежностям становится сильнее и более осязаемой: Юра редко задумывался над тем, как это, чувствовать чужую руку на своем животе или груди, пока намеренно не сунул ладонь Юри себе под спальную кофту. Дыхание перехватило лишь от простого касания, да и возраст таков, что… Что немного «хочется», да «колется», и соображалка мешает спросить это напрямую. Как-то неудобно и несколько стеснительно: Юра представлял себе разного рода сцены с Юри, причем такие, от которых хотелось запереться в ванной пожизненно, ведь конечно же, он прекрасно знает о близости. Почему-то, в тринадцать-четырнадцать лет многих мальчишек интересует тема секса, и кроме как интернета зачастую советника в сим нет, вот он и залез, кхм, в свое время. Кроме отвращения и какого-то рвотного позыва у него это не вызвало, в первый раз, так как видео было действительно ужасным, но со временем он стал листать время от времени эти видеоролики, где некоторые были привлекательны глазу. Ну, и не только глазу. Сейчас же, имея рядом интернет, возлюбленного и вполне естественную потребность в ласке, Юра все чаще подумывает об этом контакте и все чаще натыкается на собственную немоту — ему никто не объяснял, как это должно произойти, тем более, с парнем! А точнее, даже о том, как на это намекнуть. И вот, начитавшись в интернете каких-то статеек, понял, что если ноги просто немеют от смущения при одной только мысли о том, чтобы выразить свое желание прямым текстом, надо «четче намекать». Каким образом — было неясно, да и статьи зачастую выглядели особо неграмотно, и Юра решил поступать как всегда. Как умеет, а там, быть может, что-то и получится. К тому же, их поцелуи давно перестали быть столь невинными. Встряхнув головой и собрав волосы в пучок, Юра вышел к Минако и Виктору, что до сих пор кряхтели над, уже вместе, зеркалами. Плисецкий потянулся и прокашлялся. — Чем помочь? — Да уже ничем, — Минако хмыкнула, отойдя. Зеркала они протерли вместе с Виктором, им теперь особо ничего убирать не нужно. — Подождем остальных и начнем. — девушка запустила в волосы пальцы и наспех собрала хвост. — Виктор, покажи исправленный сет-лист, а я пока музыку настрою, — потянувшись, девушка поцеловала его в щеку и отошла к массивному магнитофону, что напомнил Юре старый музыкальный центр, дома: махина такая! — Хорошая идея, — Виктор улыбнулся и хмыкнул, взглянув на Плисецкого. Мужчина ушел к своей сумке, откуда вытащил лист в файле: исчирканный лист выглядел очень «бывало», и было трудно что разобрать среди этих сокращений и каких-то особых символов Виктора, но Юре, кстати, это даже нравится — даже как-то приятно видеть, что тот правда работал над этим чертовым листочком! — Иди сюда, — кивнув, блондин бегло осмотрел лист, понимая, что все это нужно разъяснить, но для начала — вспомнить самому, что это такое. — Я здесь, — вяло отозвался парень, скрестив руки на груди. Несмотря на то, что Виктор, кажется, не намеревался к нему лезть, — или же, виной всему Минако, что поглядывала на них в зеркала, — Плисецкий не мог чувствовать себя комфортно с этим мужчиной. Конечно, парень не исключал того, что может просто сам себя накручивать, но тем не менее. — Что ты там поменял? — вообще, то, что язык песен скорее всего будет японский — он предполагал и даже сам прослушивал несколько. Ну, с его знанием, конечно, понять все было сложно, но можно, чем Юра очень гордился! Да и некоторые интерпретации ему были приятны. — В основном, последовательность и финал, — Виктор хмыкнул и ткнул пальцем в какие-то загогулины. Как оказалось, это название композиции на финал и поклон. Юра кивнул. — И мы решили добавить еще музыки на выход. Так сказать, презентация самих себя, — блондин взглянул на парня, что кивал и просматривал наименование композиций. — Я не знаю этой песни, — Юра указал пальчиком на одну из приписанных мелодий. — Откуда она? — А, это моя, не волнуйся, — Никифоров усмехнулся, — выбери себе и японцу тоже по входной композиции. Я понимаю, что если его имя тут и будет иметь вес, то твое-то нет, — Виктор подавил предательскую ухмылку и коснулся подбородка парня, чуть сжав пальцами. — Так что не разочаруй меня, — мужчина знает, что Юра вряд ли посмеет допустить ошибку: удивительно, но его дед просто выдрессировал внука на какие-то «советские идеалы», к коим относится градус ответственности, что теперь показывает небывалую температуру. Вряд ли Юрий позволит себе расслабиться, и Виктору от этого становится даже немного смешно — такой маленький и забавный солдатик! — Понял? — Виктор чуть сжал его подбородок, стараясь не кривить губы в ухмылке. Юра словно затаил дыхание: Никифорову приятно это видеть, и если бы не зеркала, он бы позволил себе оскал, что так часто сопровождал кошмары этой милейшей подстилки. — Понял, — Юра поджал губы, стараясь нахмуриться. Не то, чтобы он казался бы после грознее — нет, и скорее всего, вряд ли бы Виктор даже повелся на этот охмуренный вид. Юноша упирается ладонью ему в грудь и чуть сжимает ткань свободной футболки, стараясь оттолкнуть от себя — сердце пропускает удар от того, как сильно Виктор сжимает его нижнюю челюсть. Он ощущает, как аккуратные ногти мужчины касаются кожи под подбородком, совсем немного царапая, а после — как его щеки неприятно сдавливают, заставляя сделать губы «уткой». — Пусти меня, — не очень внятно произносит он и прикусывает кончик языка. — Бога ради, — Виктор усмехнулся и, мимолетно глянув на Минако, что возилась с крупным и стареньким музыкальным центром, с силой отпихнул от себя блондина, но не дав тому упасть, схватив за запястье. Юра ойкает и выдергивает руку из его хватки, поджав губы в тонкую полоску, невзирая на неприятную пульсацию. — Что же ты так, упасть решил? Нельзя, — покачав головой, Никифоров отвернулся к сумке, откуда достал мобильник и зарядное устройство: как ни странно, телефон ему нужен всегда, и лучше оставить зарядное на видном месте. — Я настроила! — Минако облегченно выдохнула, разминая пальцы. Когда-нибудь, эта старая техника доведет ее — как же часто она не работает, или же, пытается работать, но очень плохо. Терпению скоро точно конец, а средств на что-то поновее — пока что нет. — Ну что, где они все? — разочарованно шикнув, шатенка взглянула на часы, что висели почти под самым потолком. Время — около девяти утра, и сейчас они должны были уже разминаться. — Мы здесь, здесь! — Пхичит вбегает в помещение, радостно махая рукой. На его плече — безвкусная сумка странного цвета, — она, наверное, просто старая — с принтом каких-то хомяков. Виктор не очень любит такую живность: вообще все, что размером с его ладонь вызывает у него прилив брезгливости. Блондин морщит лицо и подходит к любовнице, обнимая ее за талию: ему не хочется, чтобы та была в плохом расположении духа, ибо от этого зависит его ночь. — Представляете, в отеле пересекся с давним товарищем, и что-то за завтраком мы… Задержались. Вот! — объяснив таки причину своего опоздания, таиландец улыбнулся еще шире и стиснул Юру в приветственных объятиях. — Ну все, — фыркнув, блондин обнял азиата в ответ, но коротко и почти сразу отпрянул. — Где там Юри? Уснул? — Плисецкий выдохнул и поежился: почему-то, Кацуки сегодня всю ночь крутился, и пусть особо спать не мешал, Юра беспокоился. — Нет, они с Юко идут, — потянувшись, Пхичит зачесал волосы назад, челку, попутно причитая о том, что она слишком отросла и следует ее остричь. Юра усмехнулся, убирая свои собственные волосы в хвост. Светлые волосы давно отросли, но Юри посоветовал не идти к здешним парикмахерам. — Вы что так носы насупили? Солнышко же вышло, — Пхичит всегда старался радоваться даже таким маленьким и незначительным вещам. Тем более, что обстановка в студии была не очень дружеской, и брюнет просто хотел поднять самому себе — в первую очередь — настроение. …Когда же все собрались, первое, с чего они начали — это с разминки. Несмотря на то, что Виктор отнесся весьма скептически к такому решению, Окукава была настроена решительно: пробежка далеко не зарядка, тем более, что Юко давно не занималась катанием как профи, отчего ей пришлось заниматься дольше и больше остальных даже на простой разминке. Она ведь раньше могла сесть на шпагат и ухом не повести, а сейчас — кряхтя и то, не касаясь пола полностью! Пока Минако помогала той растянуться как следует — все же, относительно недавние роды пусть и не сделали ее тучной, но вот изрядно «окаменеть» Нишигори смогла — и давала какие-то рекомендации, Виктор представлял список композиций, включая каждую на мобильнике, давая прослушать буквально кусочек. Этого было достаточно, чтобы просто «поймать волну» — право выбора было у всех, и пока что можно было поменяться музыкой, ведь пусть они и состояли в одном блоке — тематическим, как назвала это Минако, — разница была существенна и в длительности, и в сложности. Конечно, это лишь танцы и просто шоу, но зачастую работа идет не легче профессиональных выступлений на «континентах»* С музыкой они разбирались не так долго — практически сразу разобрав как нужно композиции, Виктор как-то иронично улыбнулся, кривясь: песни, что остались ему, не вызывали бурного восторга — кроме одной, разумеется, что он выбирал сам — и как-то не способствовали поднятию духа, так что он решил выйти и пропустить сигарету другую. Список он оставил у стерео, так как общее вступление они с Минако все же готовили к этому дню, к первому, и взяв из собственной сумки пачку сигарет, в которой была и зажигалка, фигурист отлучился буквально на десять минут. Ну, так он заверил негодующую Минако и Пхичита, что слишком серьезно относится к своей пусть и временной, но работе: как только Челестино дал согласие на такой «выпад» из своего личного графика Пхичита — загадка даже для Юри. Блондин решил не дымить у входа — русский подошел ближе к мусорному контейнеру, чуть сжав губами сигарету. Руки немного тряхнуло — работать в связке с Юрой и его азиатом, в принципе, не так уж и плохо, ведь он знает, на что способен первый, а второй вряд ли станет уступать, если бы не ситуация, что образовалась между ними. Виктор до сих пор не скрывает своего отвращение к этой паре — ему неприятны их публичные контакты, — как например растяжка, что была минут двадцать назад — неужели этому узкоглазому было необходимо оставлять поцелуй на колене своей подстилки?! — неприятно любое их взаимодействие. Юри слишком явно любит эту светловолосую шкуру, а тот тем же отвечает. От этого кратковременного воспоминания Виктора заметно передернуло, отчего он даже закашлялся: туша окурок одним за другим, Никифоров даже не заметил того, что в пачке осталась лишь одинокая кривая сигарета, прижатая зажигалкой. Отравляя легкие никотином, его мозг работал: до появление подобного периода в своей жизни, чересчур сложного, Никифоров редко анализировал свои действия так досконально. Редко задавал себе вопросы «зачем?» и «почему?», больше глядя на результат и запоминая, как нужно делать, если снова будет нечто такое. Его семья была достаточно прохладна внутри, и наверное, поэтому ему так странно — да, больше странно и отвратительно, — видеть эти ласки. Виктор сжимает зубами фильтр — некая досада скрипуче топчет в сердце, заставляя лишь еще пуще хмурить брови и озлобляться, как бы унизительно это не было. Ему двадцать семь, и он страстно ненавидит шестнадцатилетнего мальчика, что ничего плохого не сделал! Быть может, умом Никифоров это и понимает, но не осознает — смоляные ручища злобы, ярости и обиды затягивают все глубже, оставляя кровоточащие раны на душе, позволяя вытечь всему, что наверное и могло бы дать толчок для примирения. Или хотя бы, какой-то помощи этому сопляку — Виктор с обидой и болью признает, что мальчик талантлив, и он мог бы перебросить его за океан, отправив к старому другу-тренеру, но… Любое более менее позитивное решение проблемы, даже гипотетически, сразу обрывалось мыслями о несправедливости, что преследует мужчину по пятам, таки не давая возможности «созреть». Хмыкнув, Виктор нахмурился: из приоткрытого окна, что было недалеко от места его курения, звучала музыка, и тот обреченно вздохнул, понимая, что надо бы вернуться. И точно завязывать с этим никотином — подобно алкоголю, этот тяжелый дым окутывает голову, заставляя открыть все потаенные двери сознания, чтобы просто проветрить и лишний раз взболтнуть, или подумать о чем-то слишком сокровенном вслух. Никифоров выбросил окурок и прошел к парадной — несмотря на то, что выходил он через «служебку», хотелось продлить этот момент уединения, практически обойдя это здание. Поправив на плечах кофту, — утром было как-то прохладно, — он уже дергал дверь, дабы открыть, как вдруг резкий вскрик донесся до его ушей. Виктор болезненно хмурится и одергивает руку, оборачиваясь на источник звука. — Виктор! Этот противный звук принадлежал Миле. Ее голос был довольно-таки приятным, вообще, но стоило ей кого-то громко окликнуть — голос сразу превращался в неприятный визг, что боле походил на визг поросенка. По крайней мере, Виктор его ассоциировал именно с этим звуком. Помимо девушки, что прибавила шага и практически столкнулась с ним нос к носу, за ней шли Яков и Лилия. Мужчина был темнее тучи, и если бы не светловолосая проблема, Виктор бы подумал, что он послужил этому настроению тренера; Лилия выглядела бесстрастной, разве что, плотно поджатые губы говорили о ее возмущении и негодовании. — И вы здесь? Здорово! — Виктор криво улыбается, стараясь выглядеть дружелюбно: получается настолько неправдоподобно, что Яков хмурится еще сильнее, выплевывая: — Какого черта, Никифоров? — стандартная фраза Якова, что может звучать по-разному в зависимости от его ощущений. Чаще, конечно же, это далеко не похвала, — как и сейчас — но иногда и она может звучать именно так. Фельцман скрестил руки на крупной груди и тряхнул головой, отчего шляпа чуть съехала на глаза, делая того еще более грозным, визуально. — Я тебя спрашиваю: какого черта?! Ты давно знал, где это плисецкое отродье?! — Ты даже ругаешься в его адрес слишком заботливо, — сплюнул в ответ Никифоров, нехотя обнимая Милу — в знак приветствия. Блондин хмыкнул, отойдя от девушки, что подошла к своей преподавательнице. Барановская молчала, и как бы то ни было, давала воспитаннице условные знаки, призывая таки не мешать выяснению этих отношений, хотя и выглядело это абсолютно бессмысленно. — На кой-черт он тебе нужен? Юрка-то кинул вас, а вы за ним прилетели, — Виктор старался сдерживать ухмылку, но его взгляд был встревоженным и растерянным, как бы он не язвил. У него было около нескольких секунд, чтобы принять решение. — Тебя забыл спросить, — Яков шумно выдохнул. — Витя, не паясничай — уже не ребенок. Юра дает наилучшие показатели, даже сейчас, блядь, в комплексе ему в пятки только Сергей дышит! И то, чувствую, он стараться больше не станет, если это чучело не вернуть обратно! — конечно, надо ли его вообще возвращать — вопрос очень спорный, и Яков не смог найти на него ответа. Мужчине нужно увидеть, прежде чем окончательно что-то решить, ведь в его руках практически все карты: вот, номер полиции, номер знакомого в погонах, что достаточно быстро отреагирует на просьбу друга, номер Николая Николаевича, в конце концов! Неужели Юра решил бросить даже деда — это так на него непохоже! После небольшой паузы, что по ощущениям молчавших длилась вечно, Виктор все же сдался. Здравый смысл, что смог пробиться сквозь клубы дыма, все же подтолкнул его к этому решению. — Пойдем за мной, — на вдохе произносит Никифоров и, с некой опаской посматривая на Лилию, чья сумка лишь внешне казалось легкой, мужчина отвел их в помещение, где играла музыка. Войдя в просторный класс — а это вообще было классное помещение, ибо именно здесь дети и занимались даже теорией, правда, не за столами, — и как-то растерянно улыбаясь, Виктор хлопнул в ладоши. Конечно, этот звук не привлек внимание всех — Пхичит был слишком поглощен теми движениями, что Юра показывал ему, пользуясь станком, а Юко и вовсе была какой-то сонной. — Виктор? — удивленно охает Минако, оборачиваясь. В отражении она увидела любовника и еще троих людей — девушка не сразу поняла, что происходит, и посему запоздало среагировало на громко играющую музыку. Нахмурив аккуратные брови, танцовщица дернула шнур из розетки, чтобы не возиться с телефоном, она резко выпрямилась. — Кто это? — шатенка смутно припоминала эту строго выглядящую женщину, но память решила не утруждать себя попытками точно вспомнить, кто это. — Плисецкий. Яков окликнул его сипло. К горлу подкатил ком от эмоций — радость, что тот больше, чем в порядке, и отеческая обида, что давила сердце столь долгое время. Даже Лилия вздрогнула — и без того немногословная, она охнула, прикрыв рот рукой, почти также, как и Мила, что зажала себе рот, часто моргая: ресницы тут же намокли, заставляя смаргивать крупные слезы. — Что?.. Юра знал, что когда-нибудь они приедут. Или кто-то из них — блондин осекся, рано отпустив станок, и если бы не туша Пхичита, то точно бы оставил на полу отпечаток своего лица. В голове тут же стали вспыхивать какие-то вопросы, слова, какие-то призывы — от бегства прочь до крепких объятий, но тело — онемело. Этот ступор, этот прирост к полу стопами был настолько крепок, что Юра перестал дышать. Он кладет руку на шею и чуть сжимает, немного, касаясь ногтями нежной кожи: глотку давит, так сильно, что становится физически больно, а легкие готовы лопнуть от количества воздуха, что тот не может выдохнуть. В глазах стали плясать золотистые точки, под стать звону в ушах и пульсации крови, что тот ощущает. Височная артерия немного вздулась, и при желании ее можно было просто прощупать легким касанием. В комнате повисла пауза. Напряжение, что Пхичит старательно пытался снизить, резко возросло, и некомфортно стало даже Юко, что как-то отстраненно наблюдала за происходящим. Таиландец поджал губы, растерянно смотря на друзей — не менее испуганный и удивленный Юри просто завис, видимо не замечая, как сильно он сжимает запястье Плисецкого, чье лицо напоминало белый лист. Из всех звуков были слышны лишь всхлипы рыжей девушки, что кажется, разволновалась больше всех в этой внезапно сузившейся комнате. — Юра! Миле потребовалось лишь два крупных шага, чтобы таки попытаться заключить беглеца в объятья и со злости, обиды даже, дать ему сочную пощечину. До алой щеки! Но резко дернувший Юру на себя парень не позволил этому произойти, в следствие чего и без того растерянная Мила чуть не споткнулась о собственную ногу. — Какого черта?! — воскликнула она, напоминая больше выброшенную на сушу рыбу. Бабичева озиралась то на Виктора, что выглядел слишком бесстрастно и наверное, даже утомленно из-за того, как резко переменялась атмосфера, то обратно на светлую макушку, кою гладила мужская ладонь, то на не менее растерянного японца, чье лицо ей было совершенно незнакомо. — Плисецкий! Юра! Юра зажмурился. Носом он трется о грудь Юри, что сжимает его так сильно, как получается — от собственного волнения и страха, — и шумно втягивает носом его запах — остаток геля для душа и одеколона, что прежде Юра находил правда противным. Юра мысленно считает до десяти, но сразу сбивается после пяти, стараясь собрать в голове рассыпавшиеся числа — он до боли жмурит глаза, что-то шепчет резко пересохшими губами, искренне желая, чтобы это был лишь какой-то просто неудачный сон! А обнимает его Юри так крепко лишь от того, что блондин снова просто «запинал» одеяло куда-то в угол постели, и его нужно греть, а не защищать. Глаза предательски щиплет, и он чувствует спиной взгляды — это чувство бьет по самому больному, и мальчишка вцепляется в японца, что встает несколько боком, стараясь его выгородить. «Господи, пусть это сон! Сон!» — кричит его сознание, до тех пор, пока он не слышит свое имя вновь. В ответ — лишь какой-то стон, вымученный, напуганный, словно крик котенка, который чувствует опасность. — Ты его пугаешь, отойди, — по-русски говорит Юри, стараясь выговаривает эти жесткие звуки четче. Кацуки чувствует, что сердце словно отбивает чечетку — так сильно оно давно не смело биться; ладони потеют, губы — иссыхают, покрываясь неприятной пленкой и трещинками, стоит ему заговорить вновь. — Слышишь? Отойди, — второй раз повторяет брюнет, но по-английски, стискивая Юру. Он накрывает его затылок ладонью, не давая повернуть головы — да и тот не пытается. В глубине души Юра так хочет, чтобы это был сон, черт подери — детская мысль о том, что это все неправда не отпускает его, заставляя просто прятаться. — Вы сейчас ничего не сделаете, — Виктор усмехнулся. — Милочка, оставь Юру — этот японский самурай тебя действительно ударит, если ты заставишь его принцессу плакать. Или он уже плачет? — Закрой рот, отродье, — низко рычит Барановская, злобно смотря на блондина. Ранее никто не удосуживался от нее такого взгляда — лишь какой-то шлейф негатива мог исходить от этой женщины, но этот шквал, что обрушился на Виктора, заставил его действительно замолчать. А точнее — просто осечься, приоткрыв рот в желании что-то произнести. Но только в желании. — Юра, мы хотим поговорить, — Яков вздыхает, топчась на месте. Уголки его губ подрагивают — он хочет накричать на воспитанника, на его видимо друга, что так усердно его защищает, на Виктора, что льет масла в огонь и черт подери на совсем расклеившуюся Милу, что словно бумажный кораблик потеряла форму, прижимаясь к боку Лилии. — Просто поговорить! — дешевый прием из фильмов, оказывается, применим больше в жизни. Как бы абсурдно сие не было на экране, иного решения в жизни, как кажется тренеру, предпринять сейчас нельзя. Да и что делать? Что делать? — О чем мне с вами говорить? — внезапно подал голос Юра, даже не понимая, на каком языке звучит его вопрос. Он отпрянул от Юри, поджимая губы. Лицо покраснело, как и глаза — быть может, он и не рыдал, но явно был близок к этому. Ноги подгибались сами собой, и если бы не сильные руки японца, что поддерживали его едва ли не во всех смыслах, он бы точно бессильно осел на пол. — И сейчас? Обязательно вам надо было приехать именно сейчас?! — возмущение, злость, боязнь и паника — все смешалось в этом дрогнувшем голосе, что непривычно осел от обруча, что давит горло. Пхичит дернул Юко за край футболки. Девушка кивнула Минако. И вскоре они покинули эту комнату, решая не мешать происходящему. Пхичит настоял: Юри уже высказывал ему свои опасения, и азиат решил, что это не их дело и никто больше этого видеть не должен. Наверное, это что-то семейное? Точнее, нечто на подобии семейной боли и драме. — Потому что ты просто исчез! — подала голос Лилия, поджав губы. Глаза давно пощипывает эмоциональная влага, но наличие косметики на глазах таки удерживают ее от слез, пусть женское сердце и вовсе не выдерживает — в ней была человечность и может быть, она не показывала этого как Яков, это не значит, что таких качеств в ней нет. Любой выпад, любой скандал она переживала также, как и все — чувствуя и ощущая, и сейчас, когда, возможно один из ближайших ее воспитанников так с ней поступает — сердце просто рвется на части. — Понимаешь? Просто исчез! Что мы могли делать? Сидеть и ждать, пока ты сам притащишь свой зад? Плисецкий, смотри на меня! — она до боли сжимает плечо Милы, но та — молчит, опустошенно глядя в сторону Юры. — Ты просто… Ты понимаешь, как отвратительно ты поступил?! — Я не думал, что ты так сможешь обойтись с Николаем, — подал голос Яков, но вовсе не стремясь его пристыдить — вид Юры был откровенно жалким, и быть может, если бы этого парня не было бы рядом, тот бы правда расплакался. По крайней мере, сейчас мужчина видит, что он близок к этим слезам, и даже понимает, отчего: они, в приливе своих чувств, просто набросились на него словно голодные звери, готовые разорвать столь легкую добычу. Яков жалел его, любил и просто старался понять. — Да знает дедушка, где я! — рык Юры больше походил на отчаянный животный рев. Парень хмурится и словно готов оскалиться, словно ощетинившийся зверек. Юра сжимает сильнее футболку возлюбленного, благодаря за молчание. Юри просто рядом, он здесь — держит, защищает и отстраняет его от этой волны эмоции далеко не чужих Юре людей, принимая сие на себя. Может быть, в глазах этого японца он и правда принцесса, но тогда Юри — в восприятии Плисецкого — преданный и храбрый рыцарь. О боже, что за странные ассоциации воспроизводит его потрясенный мозг?!.. — Знает! Я звоню ему каждый месяц! И он знает, что со мной происходит, я знаю, что происходит с ним! Яков ощущал укол боли и обиды, пусть и отчасти несправедливо. Он не был ему так близок, как дед — этот матерый старик молчал до самого отлета Фельцмана и женщин, храня этот секрет внука и правда как партизан, не желая выдавать его до последнего. Наверное, поэтому он не так сильно беспокоился? Поэтому, наверное, Юра ему звонил — будучи в мужчине просто уверенным?.. — Ты поступил как свинья, — Мила поджала губы, отпрянув от Лилии. — Ты просто сбежал! И ничего не говорил! Мы, может, могли бы тебе помочь! Могли! А ты… ты просто питаешься этими помоями! А потом страдаешь и ты, и все! — злоба, что ощущала рыжая, была словно защита: она не хочет, ей больно признавать то, что вряд ли бы смогла помочь, а не усугубить. Вряд ли бы могла оказать то, о чем так страстно кричит в исступлении ее обиженное и на Юру, и на само себя сердце. — И чтобы ты сделала? — Юра осекся, но не отвел взгляда. — Что? М? Чем бы вы мне помогли? — он нервно хихикнул. Его губы растягиваются в болезненной улыбке — он понимает, да и они тоже, что ничего. Ничего бы не помогло — насилие и нападки были не только в комплексе, но и за его пределами, а прятаться просто было бы бесполезно. Питер и Москва — крупные, но не так, как-то расстояние, что Юра преодолел просто от толчка судьбы и какой-то интуиции. — Ты… Ты просто не представляешь, что происходило… — сквозь зубы он произносит эти слова тихо, опуская глаза в пол. Эти воспоминания давно не тревожили его душу — оно просто было не нужным, и сейчас эта жизнь, что эти трое приволокли за собой, словно голодный зверь готово сожрать его, долго смакуя, прежде чем заставить перевариваться. Перевариваться в тех помоях, в том дерьме, что осталось в России вместе с его именем — о его возвращении станет известно, и скорее всего, нападки не прекратятся и только усилятся — он же просто педик, что вместо «того, чтобы вести себя как мужик решил дать деру, как слабак». — Неужели вы серьезно думали, что свалил оттуда просто так? Что ничего не происходило страшного? — Юра замолкает и чувствует руку на лице — Юри закрывает ему глаза, и тот слушается, сомкнув веки. Щеки обдают горячие дорожки некрупных слез, кои японец смахивает, гладя того по голове. Он ощущает, что Юру — трясет, он снова мнет его руки, снова теряется, снова, черт подери, плачет! Эти слезы, что походили на нежные драгоценные камни, снова царапают эти зацелованные щеки и скулы. — Вы действительно не знаете, что происходило? — Юри хотелось упасть, или же, просто выбежать, схватив Плисецкого. Просто унести от этих призраков прошлого, что так встревожили его, снова заставили переживать эти эмоции и чувства. Дежавю, что дымкой отдалось в глазах Юри было настолько пугающим, что он не мог позволить себе этого повторения. Сжимая это чудо в своих руках, пряча, будто бы отмахивая от него этих противных жужжащих мух боли и памяти, Юри старается защитить его, не позволить расплакаться еще больше, не позволить рыданиям Юры снова вскрывать лишь недавно зажившие раны кровоточить. — Ты вообще кто такой? — Мила нервно усмехается, притоптывая. Она нервно топчется, сминает пальцы на руках и ногах — фигуристка истощена, эмоционально, и ей бы самой нужно разреветься, да так, чтобы сотрясти весь этот несчастный остров!.. — Какого рожна тебе надо?! Свали отсюда! — Рот закрой, — подал голос Юра, чуть поддавшись вперед. Он все еще чувствует теплоту руки Юри на своем лице, но раздражение слишком явно проявляется в его фразе, — Юри сделал для меня больше, чем вы, — Плисецкий чуть сжимает запястье японца и тот убирает руку, действительно теряя голос. Юри хмурится, чтобы сфокусировать взгляд на чем-то одном, на каком-то предмете, но получается сложно. — Какого черта вы сюда пришли? — вновь вернувшись к этому вопросу, Юра охнул — его волнует лишь это, лишь то, зачем, для чего они пришли теребить эти старые раны?! — Мы приехали поговорить, — градус воспоминаний спал, обрушиваясь целиком и полностью на Юри, и быть может, это действительно не дало дойти до настоящей истерики — все были на пределе, даже Виктор, которому было, что высказать. — Просто поговорить, — Яков трет лицо крупными ладонями и шумно дышит, опускаясь на скамью. Голова кружится от духоты, ибо несмотря на открытое окно, воздуха все равно будто не хватало. Его примеру последовали и женщины — Лилия нервно кусала губы, о чем-то думая, чтобы явно привести себя в прежнее нейтральное состояние, а Мила просто закрыла глаза ладонями, переводя дыхание. Ей неловко, как и остальным — они могли наговорить друг другу слишком много лишнего, но… Но с такими резкими словами и искренними слезами и выходят эмоции, терзающие внутреннее естество, верно?..

***

Тренировку пришлось отложить. Когда после громкой перепалки, — причем говорили они все по-русски, и вариант с подслушиванием был просто бессмыслен, — истощенные и осунувшиеся гости спортсмены вышли, Пхичит изумленно охнул. Прикрыв ладонью рот, тот бегло осмотрел вышедших — Юра выглядел просто ужасно, впрочем, как и все остальные — Мила действительно расплакалась, но успокоилась также внезапно, как и начала, отчего ее правда привлекательное лицо было покорежено опустошением. Юко встряхнула головой, не веря глазам — она не понимала, о чем они так громко кричали, но видимо, о чем-то личном и болезненном — их вид был настолько плох, что та прониклась каким-то состраданием даже незнакомым ей людям. Девушка заключила Юру в объятья, достаточно нагло и резко выдернув его из рук Юри, что даже растерялся. Юри без опасений оставил вещи в студии — до вечера они смогут вернуться и забрать их, а пока… Пока следовало поговорить без лишних эмоций и переживаний. Кацуки лишь накинул на плечи Юры свою олимпийку, взяв его на руки — мальчишка просто уснул, болезненно сжимая пальцы на груди, выглядя неспокойно даже во сне. …В Ю-топии Юри жестом попросил обеспокоенных родителей оставить их. Расположившись в дальнем углу, Юри все же разбудил задремавшего беглеца, что предпочел не смотреть на приехавших — боль не утихала, заставляя в неком даже стыде прятать лицо в одежде возлюбленного. Он просто поднял ворот олимпийки. Мари принесла гостям меню, но притом оставив поднос с двумя чашечками ромашкового чая. Девушка была внимательна к своим братьям, и ей показалось, что чашка чая хотя бы немного, но успокоит их нервы — ей было неприятно и больно смотреть на происходящее, хотя в силу обязанности «официантки» и просто заботы ей пришлось не сводить с них всех глаз, пусть и не слыша, о чем они говорят. — Меня зовут Кацуки Юри, — японец кивнул, чуть сжав чашечку. Ногти неприятно царапнули посуду. — И… — Я живу с ним с момента, как тут оказался, — Юра «отмер», поближе прижимаясь к боку японца. Он чувствует его руку на своем плече, и становится немного легче — опасная близость с приехавшими его гложет, и хочется просто извернуться, неестественно и до боли, да просто вывернуться наизнанку, лишь бы это чувство исчезло. Виктор, услышав эту фразу, захихикал в кулак. Блеснув глазами, мужчина уперся взглядом в Юру, даже не стесняясь подобного бесстыдства. — Я тебе нос сломаю чашкой, — и без того нервный Юри действительно готов покалечить это существо, что сидело напротив. Ему ничего не стоило бы просто встать и снимать свое напряжение посредством ударов, но вряд ли бы подобный поступок был бы правильным. Но желанный он до сих пор. — Vitya. — Ты такой агрессивный, — Виктор усмехнулся. — Есть способ снятия напряжения проще и приятнее, но вы, видимо, им не пользуетесь. — пожав плечами, блондин решил удалиться с этого цирка сентиментальности и убожества человеческих уз. — До завтра, мои хорошие, — Никифоров позволил себе подмигнуть этим двум, похлопав Якова по плечу. Тому предстоит точно услышать несколько интересных фактов! Уже на выходе Виктора выловила Мари. Приметивший эту сцену Юра не услышал, конечно же, о чем она говорила, но реакция Виктора явно была не из приятных. В конце концов, за чашками чая Юра нехотя рассказал о своей жизни здесь. От накатившего приходилось удаляться к стойке администратора, так как там был кондиционер, и вставать почти что под него, стараясь снять напряжение и волнение прохладным ветром из устройства. — Значит, вы встречаетесь, — Мила повторила это еще раз, поджав губы. Она ничего не имела против «таких» отношений — ей как-то все равно, но почему-то разница в возрасте между Юри и Юрой ее смущает. Впрочем, как и бывших супругов, что скептично смотрели на внешне спокойного японца. — Да, — коротко признает Юри, — если ты хочешь спросить меня о чем-то прямо, то так и нужно. — Кацуки предвкушает вопрос девушки, что кстати и его немного волнует. Ну, как немного… — И если ты о близости, то у нас ее не было. Я не извращенец и не насильник, чтобы склонять к этому. — Хорошо, — исчерпывающе ответила Мила, но даже не пытаясь краснеть — даже щеки Лилии столь откровенный ответ обдало румянцем! И чего смущаться — ее именно это и интересовало… …Домой они вернулись намного раньше. Юра просто попросил об этом — но на японском, чтобы никто боле не понял. Юре снова хочется рвать и метать, одновременно ревя и поливая слезами все на свете. Японец поцеловал ему руку, кладя теплую ладошку себе на щеку. Парень поднялся, и вскоре они оставили русских в Ю-топии, переваривать произошедшее, что кстати неплохо было бы сделать и самим Юре и Юри, что провели всю дорогу от студии — вещи же! — Минако до дома в полном молчании.

***

Анализировать свои поступки достаточно трудно. Кажется, что ты поступил правильно, но спустя какое-то время — даже совсем малое, — уже кажется, что не так и вообще стоило этого не делать. Собственные поступки всегда таят в себе подводные камни — желаешь, чтобы тебя обошло сие стороной, но эта отвратительная судьба решает иначе, и происходящее портит существование и тебе. Виктор сидел в кухне квартиры Минако, дымя в окно. Он упирался взглядом в гарнитур, что уже успел запомнить вдоль и поперек: где какая царапина, где вообще царапин нет и лишь какой-то скол, где у нее стоят и лежат приборы, в каком ящике вилки, ложки, а где она хранит ножи. Никифоров стал мрачнее, и разумеется, о том самом «приятном снятии напряжения» ему стоит забыть на какое-то время. Руки немного потряхивает — пальцами он сжимает несчастный фильтр сигареты, — из новой пачки, ведь прошлую он просто скурил, — а свободной рукой чуть сжимает подоконник, постукивая по нему пальцами. Кому он сделал плохо, или хорошо, намеренно открыв «тайну» нахождения Юры здесь? Никифоров губами сжимает фильтр сигареты, затягиваясь на весь вдох — он даже не закашлялся, ощущая, как едкий дым кусает нежные стенки легких. Фигурист ощущает себя крайне паршиво — он бездумно смотрит куда-то в сторону, в то время как его мозг переваривает это ощущение. За долгие годы ему хочется искренне плакать и кричать — он словно бессилен перед самим собой же. Что происходит с ним? Что снова происходит и доставляет боль? Зачем он позволяет этим чувствам снова брать вверх? Виктор по-прежнему с опаской смотрит в коридор, судорожно выдохнув клубы дыма. Он усмехнулся. Разобраться в своих чувствах — очень сложно, тем более, что большинство проблем исходит из детства. Из того самого периода становления, когда в голову вкладывают нужные и ненужные вещи, простую мораль и простейшие истины. Или же, ребенок это делает сам. Позорно и унизительно принимать и осознавать то, что почему эта белокурая сука так ему неприятная. Дело даже не в том, что он дает себе в задницу — Никифорова это абсолютно не трогает, и тогда, в то интервью, ему наверное просто хотелось укусить побольнее, — и получает от этого удовольствие: Виктор свечи держать рядом не хочет. Просто… Затушив сигарету, блондин опустился на софу. Пропитавшимися никотином ладонями он закрывает лицо, потирая щеки — разъедающее чувство заставляет сдавленно прохрипеть, жмурясь до боли в глазах. Просто Виктору несколько… Зав.? — Да нет! — Никифоров низко рычит и стукает по столу кулаком, невзирая на то, что мог разбудить свою любовницу. Мужчина резко встал и уперся руками в столешницу, нервно хихикая: он близок к тому, чтобы перестать бегать от самого себя. Просто остановиться и принять происходящее как есть, но остатки гордости, самолюбия и детского желания оставить все — мешают, добавляя к этому бесконечному ментальному лабиринту еще больше ходов, выходов, тупиков. Никифоров сокрушенно вздыхает и приседает, лбом касаясь ручки выдвижного ящика. У Минако там лежат столовые приборы, к которым нет пары, и на праздничный стол просто не положить. Виктор нервно хихикает и глубоко дышит, приводя себя в норму — он слышит, как скрипит пол: вероятно, Минако уже поднялась с постели и идет сюда. Как же еще можно себя унизить? Вот так: показать любовнице слабую сторону чемпиона!.. Виктор не может пасть еще ниже. Слыша шаги, он резко поднимается и вновь закуривает, прикрыв глаза. — Ты в порядке? — Окукава и не ложилась, несмотря на поздний час. Женщина вздрогнула, слыша крик мужчины в кухне, но не поспешила. Выждав несколько секунд, она поднялась и прошла в кухню. Виктор стоял к ней спиной, выдыхая очередные клубы дыма в окно. Минако чуть сжала свои аккуратные локти, неспешно приближаясь к любовнику: она заключила его в легкие объятья, успокаивающе гладя по груди. — Виктор? — Иди спать, — излишне холодно произнес мужчина, поджав губы. — И не трогай меня, — он скинул ее руки с себя, отстранившись. Вмешательство этой женщины в его пространство — ужасно травмирует, и посвящать ее в свои личные катакомбы души Виктор не хочет. Совсем.

***

Спокойного сна также не было в этой квартире. Юри заваривал себе и маленькому возлюбленному ромашковый чай, прислушиваясь: из ванной все же доносились звуки включенной воды, и это наводило на неприятные воспоминания — Юра давно так не делал, ведь и повода-то раньше не было! И от этого, признаться, еще больнее. Кацуки выдыхает, смотря в гладь чая. Ему самому непросто, ведь что делать дальше — совсем неясно, и если быть точным, он даже не знает, что стоило бы предпринять. Совсем незнакомые ему люди, что будят в его мальчике такие чувства. заставляют его нервничать и опасаться — вдруг они действительно задумали испортить их небольшую идиллию? Или, Юри просто накручивает себя. — Тебе высушить волосы? — японец оставил две чашечки на кофейном столике, наблюдая, как Юра выходит из ванной. Парень выглядит понуро и очень отстраненно — Юри почему-то чувствует себя немного виноватым. — Юра? — Я тебя люблю, — Юра ткнулся носом ему в грудь, обняв. Его волосы были влажными, и челка тут же стала промакивать ткань футболки Кацуки, но тот, невзирая на табун мурашек от этого ощущения, мягко погладил его по голове, касаясь второй ладонью его прохладной от прилипшей ткани спины. Японец прижимает его к себе теснее, прикрыв глаза. Плисецкий чуть улыбнулся, болезненно хмурясь. В голове мелькают остатки воспоминаний этого смутного дня, и он мягко отстраняется от фигуриста, упираясь ладонями ему в плечи. В росте он почти не прибавил, правда, теперь макушкой может коснуться носа Юри. — Поцелуй меня, — немного требовательно просит Юра, сжимая ткань футболки. Парень мнется, притягивая внезапно растерявшегося японца к себе, неловко тычась в его губы своими. Юра не умел целоваться, и иногда это выглядело умилительно для Юри. Японец отвечает на этот «тычок», касаясь языком его верхней губы. «Взрослые поцелуи» для Юры стали привычнее, но нежный румянец все равно касается его щек. Ресницы чуть дрогнули, и блондин лишь теснее желал прижаться к такому уютному и теплому Юри. Он обнимает возлюбленного за шею — он несмело проводит языком по ровным зубам партнера, и тут же прихватывает губу, сминая своими, припухшими от долгих ласк. Румянец стал еще пуще, и лицо Юры приобрело пунцовый оттенок — он посмотрел столько видеоуроков французского поцелуя, и… И все равно сложно! Но тем не менее, Юри его понял, правда, не смог не улыбнуться в этот милый и нелепый поцелуй, что вскоре приобрел более глубокий и трепетный окрас. Брюнет кладет ладонь на его затылок, борясь с желанием оттянуть его голову назад за волосы — его шея просто восхитительна! Чуть зажмурившись, Юри поддается вперед и не очень «профессионально» целует его по-французски, чувствуя, что Юра вздрогнул и точно задержал дыхание. Сердце блондина пропустило удар, стоило Юри коснуться его языка своим — влажно, и даже на мгновение стало противно, — как по-детски! — если бы не привыкание и не собственное желание этого лобзания: Плисецкий следует за любовником, стараясь повторять за ним, чтобы совсем не походить на безэмоциональную куколку. Юри отпрянул первым — отстранившись от возлюбленного с легким чмоком и не смутившись влажного блеска на губах, японец взглянул на пунцового фигуриста. Его собственное лицо пылало — он все чаще склоняется к мыслям, что так тщательно старается игнорировать и просто не замечать. — Целуй меня так чаще, — Юра коснулся указательным пальцем нижней губы, что немного припухла. — Идем спать, — он словно не обращал внимание на собственное смущение и колотящееся в груди сердце: этот день слишком странен, слишком резкий и одновременно смазанный — Юра совсем не ожидал, что это случится разом. Все разом, и это успешно подкосило юношу, чье сознание прибывало в неком коматозе. — Я в душ, — Юри потоптался, нахмурившись. Очки, что он практически не носит — почему-то, фраза Юры о том, что он очень привлекателен и без них, произвела такой эффект, — сползли на кончик носа и Юри спешно поправил их, едва ли не вдавливая их в переносицу. Тело отозвалось на эти ласки почти мгновенно, и… Плохой день. Однозначно плохой день! — Конечно, — Юра кивнул, бросив взгляд на чашки с немного остывшим чаем. — Я тогда сразу пойду в кровать, — Юри не разрешал пить чай в спальне, поэтому Юре пришлось осушить чашку почти в три глотка, прижигая язык горячей жидкостью. Поморщившись, юноша все же удаляется в спальню, уже оттуда слышал негромкий хлопок дверью в ванную. Пока Кацуки не было, Юрий то и дело ерзал. Щеки горели смущением, а губы — словно пылали от этого поцелуя, что заставил сердце так трепетать! В детстве, разумеется, все казалось противным и неприятным, однако, Юра может теперь понять тех, кто на людях не могут устоять перед поцелуем другим. Плисецкий сел в постели, обняв чужую подушку — он спал либо на груди Юри, либо на его плече, так что он заменял ему подушку. Правда, где-то в ногах лежала небольшая подушка — декоративную он зажимал между бедер просто потому, что привык так поступать с одеялом, пока спал один. Конечно, сейчас же так не поступишь — просто неудобно. — Терпеливый, — Юра ткнулся носом в подушку Юри, улыбаясь — несмотря на плохой день, что не задался, по большому счету, с самого утра, настроение немного поднялось: ведь терпение не бесконечное, а… А сам Юра стесняется спрашивать об этом напрямую, да и он пока что сам не уверен, что готов к этой близости. Это же… совсем другое! Правда же? Конечно, когда Юри вернулся, Юра все еще не спал. Парень сушил волосы, стоя у зеркала. Он думал о своем, и посему не сразу заметил, что Юри вошел в комнату — парень вздрогнул, видя его силуэт у постели от неожиданности. — Тебя расчесать? — Юри встряхивает одеяло, оглядываясь на парня. Фен уже не шумит — парень пропускал пряди сквозь пальцы, морщась. — Я сам, — Плисецкий нехотя берет расческу и несколько раз проводит ею по волосам, да так, что даже Юри болезненно нахмурился — Юре всегда хватало секунд тридцати, чтобы выдернуть все, что так мешало спокойно причесываться и заплетаться. Парень прочесывал прядь за прядью, и Юри это показалось подозрительным. Когда блондин собрал волосы в небрежный пучок, японец поднялся с края постели и подошел поближе. — Ты все еще беспокоишься? — Юри мягко сжимает его талию, целуя в макушку. Он понимает его: лишь во сне человек слишком уязвим перед мозгом, что словно назло воспроизводит неприятные мысли, картинки, не давая забыть. — Угу, — лгать бесполезно — тем более, Юри. Юноша выдыхает и запрокидывает голову тому на плечо, прикрыв глаза. Чувствуя спиной опору, чувствуя на своем теле теплые ладони, чувствуя этот приятный персиковый запах геля для душа, становится спокойнее. — Идем спать. — сколько бы боли не свалилось на хрупкие плечи, есть проблемы, что важнее собственного сердца. Плисецкий, что с трудом выпрямил спину, дошел до постели под руку с возлюбленным и улегся на его груди, пряча лицо в его шее. Юри обнял его, вновь, и укрыл, целуя на ночь. Нежно, со всем трепетом и любовью — касаясь его щеки тыльной стороной пальцев, он словно желал вытянуть из его головы тяжелые мысли, что висят на его шее огромными камнями, или хотя бы разделить эту ношу, которая затягивает это нежное создание все глубже, в отвратительную чернь кошмаров.

***

Зачастую люди недооценивают слова. Они не понимают, что одно неаккуратно брошенное слово может причинить боль. Настолько яркую, что эту вспышку человек пронесет с собой до самого конца. И она не отпустит его душу, прилипая к ней, оставляя свои темные пятна. Они не понимают, что одно слово, сказанное лишь раз, но с частичкой души — может стать мощной пилюлей от людского страдания. Лишь одно слово, лишь этот набор звуков способен рассыпать человеческую жизнь на тысячу осколков, что уже не собрать, и он же наделен способностью вылечить самые кровоточащие раны, затянуть их и не оставить рубца. Нельзя говорить, что поступки важнее слов. Это неправда: быть может, мы и не слышим мыслей того, кто совершил то или действие, он его проговорил в своей голове. Он говорит с собой, он говорит с нами — каждый его шаг подкреплен речью, а речь — видимая нам или нет — его зеркало. Как глаза — то зерцало его души, а речь — сознание, сквозь которые мы имеем возможность осмотреть человека. Или с помощью своей — создать нового, внедряясь в его сознание, произнося лишь слова, лишь набор звуков, что мы воспроизводим с помощью рта. Зачастую родители не довольны тем, что делает их чадо. Даже любящая мать испытает негодование, расстройство и обиду, если заметит свое чадо, занимающегося непотребством. Даже любящий отец будет недоволен, видя, что его чадо смеет делать непотребные ему вещи, или же, как это стало модно ныне описывать — «негативные действия», что якобы мешают ребенку быть нормальным. Нормальным для родителей. Кто-то находит это легкое безумие привлекательным — мать, скрипя зубами, дает ребенку фломастер и наблюдает, как он уничтожает красивые обои: и тогда ребенок дарит ей первый рисунок, что к концу пути формирования его личности перерастает в шедевр; отец, мысленно считая до десяти несколько раз подряд, дрожащей рукой дает ребенку молоток и разрешает вбить первый гвоздик: и тогда ребенок криво, но делает свои первые шаги к этому резному портсигару, что через года отец будет носить в своем кармане на радость и гордость самому себе. Кто-то находит это легкое безумие отвратительным и невыносимым — мать, стиснув зубы от нарастающей злости, дает ребенку по рукам и кричит что-то об уборке за собой, даже не понимая, что ребенок пытался сделать, испечь для нее печенье. Подгоревшие куски невкусного, — но зато так душевно сделанного! — теста отдираются с плачем, с обидой внутри детского сердца; отец, не скупясь на болезненные, унизительные слова отбирает у своего чада лоскутки ткани, что склеены простым канцелярским клеем и выбрасывает это в мусорное ведро, вместе с дешевой поддельной куклой — под обижающее, больно ранящее оскорбление чадо стоит в углу, упираясь в него лбом: отец не понимает, что именно в этот момент он собственными руками вырывает из ребенка его творческие задатки, и быть может, даже мечту — ведь так прекрасно творить то, что может стать вечным! Прекрасно же? Нет. Лишь затратно, и эта игра не стоит свеч. По крайней мере, это слышал маленький Витя, отчаянно стараясь понять, чем же он так расстроил мать и отца, что не пожелали с ним ужинать. Тем, что в свои года просто влюбился в эти острые лезвия? Тем, что смеет отрывать вечно занятых родителей от важной работы? Тем, что просто не желает решать ненужный ему предмет, тем, что просто не может усидеть в этом душном кабинете так долго, не может так тщательно думать и пытаться сообразить слишком сложный ответ на не менее сложную задачку? Тем, что он не оправдал ожиданий?.. Виктору было восемь, когда он признался в этом Якову. Ему было восемь, и он уже был маленьким взрослым — несчастным, темным и серым. Его волосы уже тогда были не так коротки — он закалывал из множеством шпилек, чтобы не лезли в глаза: мать отказывалась вести его в парикмахерскую, так как искренне считала это фигурное катание — уделом девушек, причем достаточно недалеких, и раз Витя желает этим заниматься — то пусть будет таким же. Недалеким и женоподобным. Выплакав столь болезненные слова родителей, выплакав эти плотно вошедшие в сердце ножи тренеру, что выслушивал и утешал, Виктору ничего не оставалось, кроме как обнять. Обнять и не отпускать — единственного взрослого, что поддерживает его. Яков был единственным, чей голос он слышал на льду — он с завистью и тоской смотрел на других детей своей группы — их улыбки на трибуну, где сидели близкие, их объятья с родными доставляли жгучую боль, ощущение дефектности, ощущение ненужности, что старался глушить Фельцман — он не отрывал от мальчика взгляда, нередко растирал сведенные судорогой ноги, брал на руки, просто потому, что истерзанное печалью детское лицо не мог боле вынести. Фельцман отвел его в парикмахерскую, где ему сделали забавный ежик. Из-за крупного лба прическа была странной, но как ни странно — «модной» и подходящей ему, ведь просить у мамы защиты от нехороших слов одноклассников было просто бесполезно — она говорила тоже самое, просто немного взрослым языком. Виктор не стал остригать волосы в дальнейшем — пусть и на пару часов, но родители, неудовлетворенные новым образом сына и его достижениями, просто игнорировали мальчишку, что срывал голос в рыдании, стараясь докричаться до взрослых. Они заметно стискивали зубы, сжимали руки, но молчали — холод их взгляда был таким чужим, таким отталкивающим, что Витя осознал, что он им чужд. Что не ради него они способны наступить на горло принципам, как обычно это делают многие родители. Что не для него теперь мама распростирает свои объятья, а отец — улыбается. Холодный пот обдал его лицо: Виктор резко распахнул глаза, хватаясь за горло. Он растерянно смотрит по сторонам — софиты отражаются в ледовой глади, а позади — никого, и словно пустота воспроизводит этот шум. Он неуверенно стоит на коньках — ноги сами подгибаются, и эхом он слышит женский голос. «Ты пустышка.» Он скользит вперед, стиснув зубы. «Ты нас позоришь.» Виктор жмурит глаза, наращивая темп. «Ты противен мне.» Он прыгает каскад, но не справляется — падая с четверного риттбергера, он упирается в лед ладонями. Щеки обжигают слезы, а голоса — нет. Горло больно давит спазм, его душа кричит, мечется словно обданная огнем погибающая птица, но он молчит. Открывает рот, стучит кулаками по льду, но не может. Он не может кричать. Эхо, что словно обрело форму, давит его собой, заставляя прижиматься грудью к глади, истерзанной, словно его собственное сердце. Виктор жмурится, Виктор трясет головой — волосы, длинные, разлетаются от внезапно напавшего ветра — резинка лопнула, и он ощущает, как серебро его волос обхватывает его горло. Будто живые, они сжимают его шею, давят на подъязычную кость — перед его глазами все плывет, его щеки больно горят от слез, от вцепляется в собственные патлы, стараясь избавиться от них. Он старается подняться, но падает; на льду проступают капли алой крови, что протекает сквозь ткань костюма с колен — он снова бьет их кровь, еще и еще. Голос не перестает, волосы душат, лед затягивает, руки слабеют. Он беспомощно открывает рот, старается выбраться, машет ногами, выгибаясь — глаза закатываются, но он старается, как всегда. Лезет вон из кожи, чтобы просто сохранить себе жизнь, свое существование — голос все громче, но слов больше, и все на перебой. Из ушей течет кровь, легкие лопаются от кислорода — Виктор слышит хруст собственных ребер, слышит, как кости трещат по швам, но он молчит. Не в силах издать ни звука, он жмурит глаза и цепляется одной рукой за ногу, выгибаясь в бильман — поза невероятна, она неестественная, она рвет мышцы, ломает кости, выбивает колено, но Виктор жмурится и прикасается зубьями к затылку — одно движение, и волосы словно змеи ускользают, а он шумно дышит, покореженный, поломанный, но дышит, прижимаясь щекой к грязному льду. От боли хочется кричать, но не получается. Он выгибает спину, чувствуя давление — хриплый мужской голос вторит ему, монотонно, но с яркой ненавистью. «Ты ничтожен.» «Ты убог.» «Ты противен мне.» «Бесполезный расход.» Никифоров зажимает уши, стараясь не слышать — это невыносимо, настолько, что парень, всего лишь шестнадцати лет отроду бьется головой о лед. Второй, пятый, двенадцатый — бьется, так сильно, как может. Черепная коробка лопается, прямо по шву — разбив лоб, он ранит лобную долю мозга, а после — бьется с правой стороны, добивая полушарии. Он хочет кричать, хочет не слышать, но не может. Он безмолвен. Одинок и безмолвен. — Assez!— Виктор распахивает глаза. Крик, настоящий крик страха и безумия пугает Минако, и оглушает одновременно: накидывающая на плечи халат, она приседает, вжимая голову в плечи. Никифоров прижимает ладони к ушам и моргает. Много раз, пока не понимает, что происходит и где он. Виктор тяжело дышит, облизывая сухие губы. Всхлипнув, мужчина закрывает лицо ладонями и трет, трет до алой кожи — слезы беспощадно текут по его лицу, скатываюсь в крупную каплю, что течет до самых ключиц. Кошмар. Ему снова приснился кошмар. — Виктор! — Минако испуганно оборачивается, смотря на мужчину. Она засыпала без него — японка с тоской подчинялась ему, а сейчас… — Виктор, ты слышишь? Тебе приснился кошмар? Никифоров, — она неуклюже залезает на постель и пытается обнять его, но чувствует легкий толчок: он снова не позволяет ей прикасаться к себе. — Я пойду в гостиницу, — сипло говорит он и поднимается, поворачиваясь к ней спиной. Сердце бешено бьется в груди, а его кожа — липкая от пота, что испаринами покрывает ее. Мужчина трет лицо и фырчит, одеваясь. Минако не препятствует. Лишь смотрит и сжимает влажные простыни.

***

«Я жалок. Я действительно жалок!» — Виктор нервно смеялся, идя по улице. В его руке — пластиковый стаканчик с кофе, что он купил в круглосуточной магазинчике. Никифоров улыбался и обжигал губы и зубы кипятком — ему не больно, разве что, чуть-чуть. — «Боже, зачем же… Зачем же!» Никифорова не так часто терзали кошмарные сны — в основном ему вообще не снилось что-либо, так что такой «привет» из прошлого его обеспокоил. Ноги сами несут его в гостиницу, невзирая на ранний час: всего лишь половина седьмого утра, и скорее всего, Яков и девочки переживают легкий джетлаг. Мила оклемается быстро, а вот эта пара — вряд ли, так что блондин уже настроил себя на возможную встречу с рыжей. Не то, чтобы Мила была ему неприятна — эта девушка была милой и достаточно ответственной, и Виктор даже думал о возможном мини-романе, пока не узнал, у кого она тренируется. Яков бы не позволил, а Виктору — совесть и возможность остаться со сломанными ногами. Фельцман никогда не приветствовал романов на «рабочем месте». Но к счастью Виктора, встречи не произошло — мужчина заказал себе чашку успокаивающего чая, прямо за стойкой администратора дождавшись своего напитка. А после — он ушел в свою комнату, оставляя Мари с немым вопросом в глазах. Виктору ничего не хочется, кроме как смешать остатки кофе и этого чая, а после — просто упасть в постель и смотреть в потолок. Вновь засыпать страшно, ведь мысли рвутся уже даже в сон. — Ma blessure, перестань кровоточить, — одними губами шепчет Виктор и залпом выпивает чай, чувствуя жгучую боль.

***

Юрий не спал. Лежа на груди возлюбленного, он мягко касался его щеки своей ладонью, поглаживая по скуле. От его касаний, почему-то, чуткий сон Юри не прерывается, и он невольно сравнивает его с котом — обычно, животные не реагируют на касания, если гладят те, кому они доверяют. Значит ли, что Юри так доверяет своему маленькому возлюбленному? Плисецкий улыбается и чуть поднимается: до звонка будильника еще десять минут, и он, проснувшийся раньше, решил просто замолчать. И наблюдать — точнее, любоваться лицом этого «японского самурая», как назвал его Витя. Юра был бы согласен с этим определением, если бы Юри не рассказывал ему «правдивую», не столь романтичную историю самураев. Да практически все, что он сейчас знает — включая и школьные знания, ведь в свободное время, раньше, он смотрел разные уроки в интернете, — дал ему Юри. Объяснил, показал, где-то упростил: Юра даже усомнился в том, что любит его как мужчину, а не как… Наставника, учителя. В его сердце пылает все — лента страсти и романтики, нити семейного уюта и спокойствия, крупицы нежного восхищения и благодарности. Юра испытывает к нему слишком много, и… И он правда думал о том, что может, у него просто комплекс какой-то на «мужчин старше». Юри ведь не намного младше Виктора. — Очарователен, — одними губами шепнул Юра и выдохнул, улыбаясь. Он был скуп на комплименты, и предпочитал о любви не говорить. Показывать, передавать через касания — конечно, в силу возраста звучат какие-то любовные словечки, но они «не те». Не совсем то большое, грандиозное, трепещущее в груди чувство — нежная симпатия, что он позволяет себе показать при ком-то. Ведь разве о любви положено кричать? — Эх, Юри, — Плисецкий, поддавшийся искушению, краснеет и хмурится, стараясь скрыть смущение, а потом — поддается вперед, нежно касаясь немного сухих губ японца, что, к испугу и удивлению Юры, отозвался. Сонно, лениво разомкнул губы и чуть сжал хрупкое запястье, позволяя себя целовать. Юра нависает над ним, касается ладонью его лица и целует, глубже и несколько агрессивнее, — в своей манере, хах! — и даже не брезгует грубовато запустить язык в его рот. Ему так нравится по-французски!.. Юноша чувствует, что на сим его «знания» иссякли, и Юри лениво и сонно отвечает, лаская его кончиком языка. Он ощущает эту приятную влагу и тепло, чувствует руку на своей спине и руке — утренняя, ленивая нежность и трепет. Что может быть приятнее? Ведь за пределами этой спальни вновь нагрянут трудности. — Как-то… нестрашно, — Юра чуть криво улыбается, отпрянув от любовника. Кацуки видит совсем мутно, и различает лишь его силуэт: легкие лучи солнца пробиваются в их спальню и ласкают Юру, заставляя светится еще ярче. Солнце, что греет только его. — С тобой ничего нестрашно, — Плисецкий трется щекой о теплую ладонь Юри, что приподнялся на локте. Безмолвно: не нужно что-либо говорить, когда твои губы касаются аккуратной, горящей смущением щеки и солоноватость его некрупной слезы, что скатилась бы к подбородку, не пугает Кацуки — это не те алмазные капли, что терзали его сердце. Чистые, словно роса на мягких лепестках.

***

Юре было особо сложно сегодня заставить себя выйти из дома. Еще в коридоре он застопорился, сглатывая: блондина передернуло, и он нехотя все же стал завязывать шнурки. За завтраком они молчали, лишь ласкались, и наверное, необходимость репетиции сегодня омрачало это утро. Юре было тепло и уютно, и теперь нужно выйти в стужу и вьюгу! — Все будет хорошо, — Юри чуть улыбается, взяв его за руку. Они редко так делали — несмотря на то, что они пара, касаться друг друга они один черт привыкли лишь в стенах этого дома. Не считая моментов, когда один тянет другого, кхм. — Я буду с тобой. — Кацуки сам волнуется. Его сердце пропускает удары, но этого не должен видеть его возлюбленный, и Юри не показывает. Старается, по крайней мере. — Moy angel, просто верь мне, — Юри прижимает его к своей груди, слыша довольное бурчание. — Ты специально смущаешь меня, — Юра краснеет, но его голос — довольный, словно у кота, что наелся вкусной сметаны или умял добрый пятак сосисок. — Юри-и, — Плисецкий улыбается, даже не пытаясь сдерживаться. Как тут вот сдержишься? Голос Юри очень приятен, тем более, когда тот говорит по-русски он приобретает такую легкую хрипотцу и словно становится немного тише и ниже, что для Юры как отдельный вид личного удовольствия. Ему бы хотелось, что бы Юри говорил это не только тогда, когда над ними виснет угроза. — Идем же, — Юри улыбается и звонко так целует его в щечку, удаляясь из квартиры. …То, что на тренировке, возможно, будет присутствовать и «русская тройка», Юри не удивляло. Точнее, возможность этого присутствия — она была понятна и ясна, тем более, что его смутило количество программы, катания, что придется выполнить. У них просто не хватает «ног» — Юра может отыграть девичьи партии в паре, но все равно, двоих лиц мало. Пхичит не согласился, да и его понять было можно — таиландец и без того миловиден, и доказать свою «нормальность» в ориентации ему особо трудно. Так что, когда они вновь явились в студию, Юри планировал поговорить именно об этом, но они пришли вновь первыми. Их встретила обеспокоенная Минако, что нервно натирала зеркала — даже без нужного раствора, просто тряпкой, причем так быстро, словно ее кто-то подгонял. — Юра! — японка, завидев блондина, оставила тряпку на балетном станке и подошла к парню. Она была взволнована и очень чем-то обеспокоена. — Ты мне и нужен. Юра хмыкнул. — Что? — его немного пугало то, что иногда Минако его ревнует к Никифорову. То, что это была ревность, он понял недавно, когда Пхичит об этом сказал. Как этому брюнету удается быть таким проницательным — вопрос сложный, но именно он наконец-то дал определение этому взгляду в его сторону. — О Вите, да? Та кивнула, поджав губы. — Ты… Ты, вот, когда с ним тренировался, не замечал что-то странное? — она нервно ухмыльнулась, понимая, что эта фраза звучит до одури забавно! Ох уж это киношное клише! — Сегодня ему приснился кошмар и он так громко крикнул, что я даже не поняла, что это его голос. По-французски, — Минако прикусила губу. Даст ли это уточнение что-то важное — она не знала, но почему-то в тайне очень этого хотела. В самом начале их роман был заметно «на раз», и даже курортное его определение не подходило под происходящее, а сейчас… Она понимает, что действительно влюбляется в него. Опасное чувство ходит прямо за ней, заставляя контролировать свои действия. — Не знаю, — пожав плечами, Юра нахмурился. — Он часто говорит по-франсе, — у Юры не получалось грассировать, как нужно, однако это пресловутое «français» звучало, наконец-то, как нужно. — Так что… не знаю. Может, просто сон неудачный? Мы не друзья, чтобы я знал о таком, — блондин правда сам обескуражен тем, что Минако решила спросить именно его. Может, потому что он оказался рядом? Или она посчитала, что Юра — немного ближе к Вите, чем есть на самом деле? — Уф, — она прикусила подушечку большого пальца, обеспокоенно смотря в стену. — Я волнуюсь за него, — мужчина таки напугал ее, и ей бы не хотелось, чтобы причиной кошмаров была она. Маловероятно, но тем не менее! — Хорошо… Сейчас подождем остальных и поехали!..

***

Июнь коснулся календаря внезапно. Казалось бы, что до середины лета — еще жить и жить, а до их выступления остается меньше двух недель. Юрий так и не смог привыкнуть к Якову, Лилии и Миле, что поддержали эту идею — ему кажется, что только из-за его участия в ней — и Лилия даже предложила свою консультацию. Минако, таки вспомнив, кто эта женщина — была невероятно рада и горда тем, что рука балерины коснется ее студии. Опыт, что они все приобретают — бесценен. Яков, на правах тренера, ставил прыжки. Мужчина был очень огорчен тем, когда увидел их даже в исполнении Виктора — его каскад, четверной флип — четверной риттбергер — двойной аксель был странным и сложным, относительно, и мог бы выглядеть куда лучше, если бы он тренировался. Как танцор он был великолепен, пусть и суховат, впрочем, как и все: Юри постоянно чего-то не хватало, Юра не добирал своим «непроживанием» композиций, Пхичит был слишком энергичен, а Юко пришлось учить, буквально, заново стоять на льду. Они, правда, с Милой не поладили — Виктору нравилось то, как девочки конкурируют, и нередко сам являлся зачинщиком новых терок, искры которых так его забавили. Например, поцеловать одну в лоб на глазах у другой — как прекрасная женская ревность! Кстати, о Бабичевой — пусть она и принимает участие в этом балу, отношения с Юрой явно испортились. Да вообще, Юра — изменился, и эти изменения пугают ее и Якова с Лилией. Привыкшие к колкому юноше, что вечно откусывался от их советов, предпочитая делать как он хотел — и только потом пытаться слушаться, — не могли принять сразу этого совсем другого человека. Блондин по-прежнему оставался вредным «котярой», но стоило Юри появиться рядом — таял, словно лед, прислушивался и на зависть Якова, почти не возражал. А если и возражал, то это больше были какие-то их личные подробности, от коих к горлу подходит ком у мужчины, точнее от того, насколько они «житейские». Ему сложно принять выбор Юры, так как он ощущает к этому мальчику родственную привязанность, но кажется, тот решил снизить градус их доверия. — Неужели мы ему не нужны? — Мила подъехала к бортику, поджав губы. Она так хотела этой встречи! А в итоге… даже объятья после были сухими, с каким бы чувствами не была. Она смотрит прямо на Юру и его спутника — Яков хмыкает, наблюдая за тем, как Юри разминает ему ноги. Массирует икры, гладит колени и мнет бедра — парень о чем-то с ним говорит, и кажется, это что-то смущающее — Юра краснеет и фыркает, предпочтя отвести взгляд. — Вы, наконец-то, это поняли? — Виктор со скрежетом остановился у девушки, упираясь локтями в бортик. Он глубоко вздохнул, стоя к Якову спиной — ему не удавалось боле говорить с тренером, да и… Мучающие его по ночам кошмары не оставляют сил на свободное время. — Он давно «ояпонился», — скучающе произнес Никифоров, не смотря в сторону этих горе-любовников. Он не сдерживал эмоций: когда ему довелось увидеть, как Юри одевает ему коньки — возмущению не было предела! О, а то, как тот заботливо укутывает его в свою олимпийку, носит воду и чай — заставляло стиснуть зубы и прыгнуть риттбергер в два или в три, чтобы просто скинуть напряжение. — Ты напоминаешь мне завистливого мальчонку, — флегматично бросил Яков, хмыкнув. Мужчина поджал губы и ткнул того в плечо. — Через двадцать минут будет перерыв. Не хочешь поговорить? Виктор поджал губы, отвернувшись. А Яков просто сказал, где можно опустошить пачку сигарет.

***

— Ты волнуешься? — Пхичит улыбнулся, поцеловав Юру в щечку. Таиландец привязался к нему за это время: этот блондин, на самом деле, пусть и колючий, но ласковый. Как бы он не фырчал и не рычал на него, почему-то против объятий он ничего не имел. И поэтому тот любезно одолжил свой телефон. — Пиздец как волнуюсь! — честно сказал Юра, чувствуя, как сердце постепенно сбавляет удары. От волнения даже ноги отнимаются! Он… Он не делал этого почти год, и теперь… — Где Юри? — Твой рыцарь немного занят, — умиленно произнес Чуланонт, не в силах сдержать улыбку. Теперь он видел их каждый день — их рабочее взаимодействие было невероятный, а та химия, что бурлит между ними на льду — так завораживает, что ему было стыдновато выходить на лед вместе с Юко — она ему лишь близкая подруга, сестра, и сыграть любовников очень трудно! — Ну давай, ты можешь. Что ты, котенок, струсил? — Нахрен пошел, — буркнув, юноша все же засунул наушник в ушко и, смотря в иконку скайпа, таки нажал. Ввел свои данные. Немного замешкался, но Пхичит сам нажал на нужный контакт: Юра же открыл его, а на зеленую кнопочку так и не смог нажать! Пришлось брать действия в свои руки! Вообще, Юра спланировал это пару дней назад. С учетом того, что те, от кого нужно было упрятать его местонахождение, уже были здесь, то можно было позволить себе немного вольности, заранее, правда, все решив. — Привет, дедушка! — Юра криво улыбнулся, от волнения. Дедушка. Он так давно его не видел! — О, Татьяна, иди сюда! — Николай никогда не был дружен с техникой, в отличие от спутницы — роман с соседкой был давно, просто он не знал, как Юра к этому отнесется. Но судя по тому, как он радовался ему по телефону — сам хотел их союза! — Иди, говорю, Юрка на связи! — для него было прогрессом то, что он сам включил камеру и микрофон. За это отвечают не так много кнопок, но для дедушки — это правда важно, ведь он в принципе не пользуется этими технологиями. Женщина уселась рядом с Николаем, улыбаясь. Она тут же стала убирать волосы, видя иконочку собственной трансляции — она же не подготовилась! — Юрка… Ты так вырос! — соседка улыбалась и часто моргала — она была частым гостем в их доме, от того Юра был не против сего романа. Даже нет, — хотел его! — Да… Теть Тань, вырос! — Плисецкий сипло согласился, чувствуя, как к уголкам глаз подступают слезы. Он так давно не видел дедушку! Сердце ноет от тоски и скуки, особенно в моменты радости — он привык делиться ею с таким близким ему человеком! — Дедуль… — Ну все, не реви, — Николай поморщился, стараясь не подать виду — он сам очень растроган. Сколько он не видел мальчика? Почти год! Он уже и времени счет потерял. — А то я тоже начну. Вот смеху-то! — хрипло хихикая, мужчина оставил ноутбук на коленях. — А ты с чего звонишь-то? — А! — Юра встрепенулся. — С телефона, не волнуйся, — в его мобильнике была просто ужасная фронтальная камера, так что пришлось просить Пхичита. Тот дал, но скрип сердца Юра таки услышал, но зато обниматься меньше будет. Пф! — Я вас хорошо вижу. Тут вай-фай, а у вас? — Тоже, — Татьяна кивнула, улыбаясь. В силу того, что она — учитель, и подрабатывает репетитором, компьютером овладевать пришлось. — Юрка… Ох, я не могу! — растрогавшись, шатенка коснулась пальцами уголков глаз, хихикая. — Как тебе там, в Японии-то? — Идеально! — не соврав, Юра расхохотался. — Мне здесь правда лучше, чем в России и… Вас только не хватает, — Плисецкий чуть поник, но встрепенулся, хмыкая. — Но знаете, я рад, что вы вместе. Это круто, дедуль, — кивнув мужчине, Юра вновь рассмеялся, слыша это знакомое ворчание. Как же не хватает!.. …Юра был на льду. Он говорил по скайпу с помощью микрофона в наушниках, своих, а руки не сводило лишь из-за селфи палки. Скрежет льда, кажется, разговору не мешал, но вот их беседу прервал Яков, что крикнул о перерыве. Юра прокатился мимо Милы, но вернулся, давая таки поздороваться с Николаем: Мила не раз была в гостях, поэтому эту девушку он знает. Та улыбнулась и поприветствовала, но таки сошла со льда, предпочитая этому разговору чашечку чая. — Юрка, — внезапно хмыкнул Николай, прерывая разговор внука и Татьяны. — А этот… Японец-то твой где? Почему я его так и не увидел? Или этот страшный азиат — и был он? — Нет, то был Пхичит, — Юра хихикнул. — Юри… Он занят с Лилией и Витей, они обсуждают наш танец. — парень смутился и потер нос. — Ну, у нас типа там парный, и… — Да понял я, что у вас там того, — Николай усмехнулся. Он не дурак и вообще, Яков уже успел ему настрочить об этом интересном факте из жизни внука, о котором он правда не знал. Мужчина немного даже был этому рад: у него было время переварить эту мысль, прежде чем говорить с Юрой — он не был тем человеком, что поддерживает такие отношения, но Юра у него один. И его счастье можно поставить выше своих принципов. — Вообще, даже хорошо, что ты не девочка. А то бы принес в подоле и… — Деда! — Юра запищал, нервно хихикая. Иногда Николай перегибает палку в своих высказываниях, и он отвык от этого. Правда. — Ничего у нас не было. И вообще… давай не об этом? Пожалуйста! — Юра готов растопить собою лед. Его пунцовое лицо, казалось, могло бы осветить все это помещение, если бы лампы внезапно отключились! — Не говори такие смущающие вещи, — повторив, парень потер нос. Он правда смутился — ему немного совестно, что об этом дедушка узнал не от него, но наверное, да, так было лучше. — Кстати, Юри знает немного русский, так что вам удастся поговорить, — преподаватель из него был плохой, поэтому пришлось пользоваться множеством видео-уроков и курсов, чтобы Юри действительно мог хотя бы говорить по-русски. Тот делал кстати тоже самое, поэтому Юра не умеет по-японски, разве что, читать сложные слова и писать. — Межнациональный союз, Николай, — Татьяна улыбнулась, погладив мужчину по руке. Его выражение лица было все еще раздраженно-насупленным, ведь он думал, что спутник внука не знает их языка, и он точно может высказать, что об этом думает прямо, и «завуалировать» слова ему не придется. Эх! Пока Юра нарезал круги, говоря с дедушкой и его дамой, Юри держал в руках блокнот, свой, то и дело чиркая там и делая свои пометки. Из-за того, что в их программе внезапно появилась и Мила, пришлось немного менять и последовательность, и в каком-то смысле элементы — в одном из выступлении, Юри придется танцевать вместе с ней, и то обилие поддержек он сделать просто не сможет. Юра легче Бабичевой благодаря свой относительной миниатюрности, так что замена элементов в парном с Милой танце была необходима. Яков тоже это понимал, да и Виктор даже относился к этому серьезно — в частности, он и Лилия помогали работать с хореографией, и черт возьми, это правда сложно. Сроки-то жмут! — Прокаты с элементами танцев, — Юри хмыкнул, прикусив колпачок ручки. Они не танцоры — занимаясь много лет лишь одной дисциплиной, освоить похожую все равно в идеале в короткий срок не получится: дух именно одиночников все равно ощущается, даже в том, что им предстоит исполнить. Обилие каскадов несколько пугают японца, ведь синхронности добиваться им нужно целыми днями. — Уф. — Большинство все равно ничего в фигурном не понимают, — Виктор усмехнулся. — Просто придут поглазеть из-за красивых афиш. Не отрицаю, могут прийти и профи в этом, но все же будем объективны — не все так плотно занимаются этим, чтобы понимать происходящее вдоль и поперек. — флегматичное рассуждение Виктора имело под собой основание, причем достаточно емкое, чтобы даже Яков был с ним согласен. В последние десять лет это явление — редкое. — Это не означает, что можно халтурить, — брюнет поднял на него глаза. Этот человек не вызывал у него боле каких-то излишне негативных эмоций: Юри проникся к нему лишь сочувствием и жалостью — японец его просто не понимает, и признаться, за тенью лоска чемпиона куда больше прожженных сигаретами дыр. Да и Юру тот боле не кусает — они практически не пересекаются, а если и бывают какие-то взаимодействия — Виктор старается закончить это быстрее, и оставить блондина позади. — Если мы провалимся, то провалится все. — Мы можем попробовать сейчас прогнать наиболее удачные номера, — Яков поджал губы, чуть сжав свой подбородок. Наиболее удачные — это одиночные номера, и конечно же, они намного привычнее фигуристам, так что отчасти Якову самому нравилось смотреть на эти прокаты — большинство можно использовать на чемпионатах! В несколько усложненных версиях, но тем не менее. — А там посмотрим, где четкие пробелы… Идите пока, мне нужно поговорить с Лилией, — Фельцман, в силу возраста, все еще привыкал к новому часовому поясу, да и его давление совсем расшалилось. Мужчина фыркнул на фигуристов, выгоняя из обратно на лед. Кивнув, Юри оставил блокнот у музыкального центра, в то время как Виктор предпочел пройти к «курилке» — единственное помещение, где было крупное окно, а главное — открывающееся, так что выходить на улицу ради сигаретки другой не приходилось. — Юри, — Плисецкий смущенно и взволнованно улыбнулся. Рука с селфи-палкой дрогнула, как и мобильник: в наушнике он услышал резонный вопрос от дедушки по поводу усталости, но Юрий его несколько проигнорировал. — Я тут это… С дедушкой! По скайпу! Поздороваешься? — А? — брюнет удивленно вскинул брови и даже запнулся — как это? Боже! Он же совсем не готов к такого рода знакомству! Рассказы Юры о дедушке его умиляли и одновременно формировали в голове японца такой образ обычного «русского мужика», грубоватого и разве что, без балалайки. — Поздороваться?.. Ам… Ну, да, давай, — рано или поздно, все равно пришлось бы это делать. Юри заволновался, впрочем, и сам Юра выглядел не столь уверенно. Ох, как же сложно! Подъехав к возлюбленному поближе, Юры кривовато улыбнулся, обняв его рукой за бок. Палка была не короткой, в отличие от наушников, одним из коих пришлось поделиться с японцем. Николай скептично оглядывал растерянного и немного растрепанного парня. Впрочем, красавцем и этот не был, даже на трезвый взгляд Татьяны — азиаты вообще все какие-то страшненькие, так что ее удивило то, что Юра нашел этого красивым. Ну, или вообще симпатичным. — Здраствуйте, — на слух произнес Юри, по-русски. Он вообще не уверен, как это слово пишется правильно и произносится. Но кажется, его поняли. — Здрасте, — хмыкнул Николай, слишком явно оценивающе оглядывая избранника внука. От этого взгляда не по себе стало и Юрию, что прикусил губу. Он думал, что знакомство по такой связи — будет проще, но нет. Ни разу! — Ты, значит, Юри?.. …Разговор с Николаем Николаевичем был вполне приятным: Юри правда был встревожен тем, что тот может отнестись к нему очень негативно, ибо у них с Юрой и большая разница в возрасте, и еще немного нюансов, но тот, кажется, просто смирился. И к смущению-радости Юры, даже позвал в гости! Дедушка был не таким гостеприимным, как внук, поэтому любое приглашение многие друзья очень ценили. Но тем не менее, вскоре телефон был возвращен хозяину, знатно «пожрав» заряд батареи, а сами фигуристы снова стали работать. Тренировки, репетиции были настолько изнурительными не только физически, но и эмоционально, что уже ничего не хотелось.

***

Ce soir c’est le grand bal Mets du fard sur tes idées pâles On va faire tanguer les étoiles Bien plus haut, Bien plus haut, encore! ~ Этим вечером — большой бал, Добавь румян на щеки своих бледных мыслей. Мы раскачаем звезды! Мы будем выше, Гораздо выше, еще!

Время неумолимо течет вперед. За их плечами — дни тренировок, дни репетиций, дни боли в мышцах, боли от случайно полученных не слишком серьезных травм. Дни ссор, усталости, и бесконечной надежды на успех. Премьера назначена на завтра. В семь часов они выйдут на лед, чтобы представить этот невероятный труд, что они проделали. То, благодаря чему колени сбиты в кровь, а руки — сводит от напряжения и усталости. Но это — завтра. Завтра вновь будут странные костюмы, макияж, громкие звуки, яркие софиты и лед. Этот запах ледяной пыли, что остужает обнаженную кожу. Решение прийти в кафе всем вместе не было спонтанным. Ю-топию заполонили туристы, и находится там — достаточно опасно, ведь тогда о покое можно и не думать. Ко дню премьеры в гостинице было не протолкнуться, поэтому Виктор вновь последние пару дней ночует у Минако. Как ни странно, хореограф тоже истощена — занятия с ней и Лилией были сложны требованиями, что сами старались тянуть как полагается. Минако даже пошутила — «выступают они, а устаем мы». К сожалению, Юре так и не удалось сохранить теплые отношения со своими «призраками прошлого» — он отдалился от Якова, что старался отнестись к этому понимающе, но отеческая обида застилала здравый смысл, отдалился от Лилии, что была к этому готова, разве что, сердце кольнуло обидой, а Мила… Казалось, что Юра уже не нуждался в ней. Что послужило такому резкому отторжению — было загадкой для Юры, но Мила предполагала, что это последствие пережитого. Благодаря псевдо-психологическим статьям в интернете, конечно же, ее голова стала работать в этом направлении. Да и таким образом куда проще адаптироваться к подобному: видимо, их дружеский запас друг для друга просто иссяк, и пополнять его не стоит. Фаталистические теории — самое занимательное, что существует в интернете. Юри предпочитал не влезать в их отношения — просто оставлял их наедине, чтобы они поговорили. Будь то Лилия, Яков или Мила — японец чувствовал себя немного виновато, что так нагло и так резко «отобрал» у них Плисецкого — Виктор как-то высказал ему это, что Мила так фырчит на него просто от девичьей обиды, такой же, что движет Лилией на хореографии — та порою так требует выгнуться, что брюнет просто не понимает, доступна ли эта поза человеческому телу! Но тем не менее, большинство места в его голове занимал Виктор. А точнее, его относительно странное поведение — быть может, открыто он к Юре и не думал прикасаться, пытался избегать даже, но этот взгляд напрягал. Эти стиснутые зубы, эти сжимающиеся кулаки — почему тот так ненавидит блондина? Юри это неясно, и от этого градус напряжения сохраняется. Им танцевать втроем — под одну композицию и слишком близко друг к другу. Репетиции всегда проходили в напряжении именно на этом номере, и Юра даже как-то пожаловался на головную боль. Разумеется, пожаловался он лишь тогда, когда из носа брызнула кровь, прямо на светлую футболку возлюбленного, ну да ладно. Лучше поздно, чем никогда, верно? Быть может, со стороны их номер выглядел замечательно: Яков был доволен визуализацией, Лилия — качеством движений, а импровизированная публика в виде остальных ребят — всем разом, ведь инстаграмм Пхичита, — не без разрешения Юры, — стал наполняться совместными их видео. Буквально двадцать секунд — вот, Юри стискивает точеную талию Плисецкого в своих руках, касаясь носом шеи и в следующее мгновение — Юра отталкивается от него, и Виктор хватает его за руку. Крепко, ощутимо, и прижимает к себе, чуть сжимая пальцами тонкую шею, касаясь носом мочки уха. Словно голодный зверь, играющий с жертвой, Виктор прикусывает ее и резко прогибается назад: Юри оттягивает его от блондина, что откатывается, будто завороженная куколка, и тянет на себя, поддерживая его сзади коленом — эта поза настолько странная и настолько неудобна, но именно поэтому здесь она необходима. «В экстазе» всегда выглядит завораживающее, и о, особенно сейчас, когда Виктор распростирает руки в стороны, видя перед собой лишь силуэт японца, с коим прокатывается чуть назад. Он крепко держит его за волосы, надежно придерживает за плечо, и это ощущение собственного поражения отражается в голубых глазах только Юри, что осекается и отталкивает мужчину от себя, цепляясь зубьями. Он легко шлепается на бедро, как и завалившийся на бок Никифоров. Двадцать секунд лишь звучат так мало и бестолково. Не правда ли? Но это видео пришлось удалить — Пхичит выложил его буквально на пару минут, пока сам не принял решение его убрать — закрыть доступ, тем более, что больше это движение они не могли повторить: осечку давал либо Виктор, вздрагивая, либо Юра, коего он отталкивал слишком резко и сильно. — Из чужой вкуснее? — Юри устало улыбается. Юра вновь сажал батарею на мобильнике Кацуки, попутно опустошая его чашку кофе. В принципе, он к этому привык: как бы Юра потом не извинялся, видимо, рука сама тянулось к чужой чашечке. — Из твоей, — поправив его, Юра оторвался от своей игры и отодвинул его чашечку. — Из твоей всегда вкуснее, — разумеется, эта попытка смутить японца была неудачной. Кацуки поцеловал его в макушку, тем самым смутив самого Плисецкого, что заурчал. На самом деле, он просто очень волнуется перед завтрашним вечером. Помимо того, что зрителей будет туча — приедут и телевизионщики, что напрягают. Если даже Юри это попривычнее, то Плисецкому — жутко! Дедушка пообещал, что посмотрит выступление, и теперь вдвойне нельзя было «косячить». - Я буду кормить тебя, в таком случае, с ложки, — по-японски шепнул Юри, хихикая: щеки и уши Юры так и вспыхнули румянцем! — Только ли с ложки? Скучно, Юри, — блондин, несмотря на явное смущение, ответил парню, что поджал губы — действительно. С ложки — скучно, ведь… — Все, — на выдохе произнес Кацуки, фыркнув. — Ты победил. — Юра мало того, что достаточно забавно говорит по-японски, так еще и такие фразы выглядят слишком… «не такими»! — Отдай мою чашку. — Нда, — Виктор усмехнулся. — Мы тут наверное лишние, — Никифоров погладил чашку с крепким кофе по ободку пальцев, обняв Милу. Ее настроение давно было на нуле, и блондину это не нравилось. — Что же ты печалишься, Милка? — Витя чмокнул ее в макушку, по-дружески. Недовольный и ревнивый взгляд Минако и Юко того определенно стоил! Яков и Лилия лишь закатили глаза, понимая, что с «молодежью» уже ничего не сделаешь — пусть флиртуют, как угодно, тем более, пока что никому это не вредит; Пхичит предпочитал листать ленту в соцсети, изредка делая «селфи-неселфи», пополняя папочку «2Yu». Они же такие очаровательные! — Все нормально, — девушка усмехнулась, криво, и положила голову ему на плечо. Такого жеста Виктор не оценил и лишь скривился, но путей отступления нет — они сидят на диванчике, а по обе стороны — Яков и Лилия, чертовы «старожилы»!.. Блондин просто принимает свою «участь», слушая какой-то небольшой монолог по-русски, поглядывая на остальных: понимают ли чего? Ведь Юри, как она лично убедилась, русский знает, и как-то стыдно говорить такие вещи кому попало! Но впрочем, некие посиделки в кафе больше напоминали подготовку к чему-то грандиозному. Каждый думал о своем, говорил о своем — той общности, что была бы естественна между друзьями, между ними — нет. Юра в своем стремлении забыть прошлую жизнь слишком «перевыполнил» этот пункт — он с трудом, с болью в сердце отодвинул тренера, хореографа и подругу по катку — в его сердце живет лишь дедушка с тетей Таней, что представляют собой нежную нить, кою легко оборвет смерть одного из них. И Юру уже ничего не будет держать. Не для кого будет вернуться. Будет к кому, но вряд ли он позволит себе даже так подумать. Плисецкий прижался к боку японца, тяжело вздохнув. Его японский не идеален, но какие-то чувства, какие-то ощущения он выговаривал на нем и только Юри. Чтобы никто больше не услышал и не понял: ему хотелось уйти отсюда, ведь этот вечер за чашками чая и кофе был просто бесплодным. Если конечно, убрать из расчета общее волнение перед выступлением. Этот сумбур, что окружает их — просто отравляет, заставляя теряться, путаться во времени: Юри уже подзабыл о ежедневных занятиях языками с Юрой, так как все мысли были пропитаны событием; Юра и вовсе стал допускать больше ошибок даже в английский речи, просто путаясь в словах — он думает о другом, и контролировать речь не в силах; Виктор разрывается между ночными кошмарами и дневным ужасом, ибо его мысли преследует лишь тень собственных догадок, что он так и не хочет пустить в свет; Юко и Мила ощущают рядом друг с другом женский дискомфорт, и все усложняет это игра Никифорова — Нишигори давно просекла эту фишку, и отчего-то ей совсем от этого не весело, а лишь колко; Минако и вовсе предпочитает не говорить о льде и не думать о нем, когда она не на катке — женщина устала от ночных кошмаров любовника и ее терпение тает также, как и сосульки в апреле — по капле, но быстро, рискуя и вовсе обрушиться на непрошеного гостя. Пхичит старался поддерживать всех, но угодить всем не можешь — попытки взбодрить, развеселить принимают уже отчаянный характер, тем самым выдавая настоящие чувства и стремления азиата — забыть собственное волнение и тревогу, что обнимает его каждый вечер, перед сном. Яков и Лилия чувствовали себя отвратительно, и последняя рисковала и вовсе спиться: женщину за руку останавливал Фельцман, предлагая разделить боль и бутылку вина вдвоем, деля общее страдание и привыкание к ненавистным условиям. Они сидели за одним столом, но явно не вместе.

***

— Тебе совсем не страшно? — Юра сидел в постели. Он наблюдал за тем, как Юри переодевается — лениво натягивает спальные штаны, снимает очки. Аккуратно кладет их на прикроватную тумбочку и садится к нему, кладя руку на его талию, чуть сжимая. — Я стараюсь не думать об этом, — Юри прикасается второй рукой к его щеке, смея провести тыльной стороной пальцев до самой шеи — бледная кожа покрывается мурашками, и Юри пусть и не видит этого, но ощущает своей кожей. Без очков он видит очень мутно, лишь какие-то очертания, но именно это и позволяет ему чувствовать, ощущать все острее. Кожа Юры горяча — он ощущает, как собственные пальцы едва ли не припекает это сладкое желание, эта потребность в нежности интимнее, чем французский поцелуй. «Прелюдийный» поцелуй внезапно стал эфемерно прекрасным: сквозь несмелые движения, несмелые ответы друг другу они касаются, ласкаются, нежатся. Юри чувствует это доверие, подкрепленное любовью и нежной симпатией; Юра чувствует эту невообразимую осторожность, этот трепет, что обдает его с каждым касанием возлюбленного — Плисецкий еще так неопытен, еще не умеет пользоваться своим телом, не умеет его контролировать, и его мысли все чаще обретают страстный подтекст, что Юри угадывает в этом поцелуе — под конец, когда губы начинают немного пульсировать, а руки — непроизвольно сжиматься на его плечах, Юра позволяет себе слишком пылко ответить, неряшливо ткнуться языком в чужой рот, а после — так отстранится, словно ощутил что-то странное и явно не очень приятное. Страх ли? Опасение? — Твои руки такие теплые, — Юра улыбнулся, чувствуя, как к щекам приливает румянец. Нос, щеки и скулы — давно пестрят нежным пунцовым оттенком, а глаза — помутнели, мягко блестя. Юра накрывает его ладонь своей, позволяя задержаться на своей шее. Кожа, мягкая и теплая, нежная и не испорченная синяками — такая чувствительная! Плисецкий прикусывает нижнюю губу, одергивая край футболки. Он давно забыл, что спать можно и в своей нелепой тигриной пижаме, но тот использует ее как редкий домашний наряд. На случай, если придет Пхичит — привыкнув ходить в одном белье да длинной футболке, натягивать даже шорт совсем не хотелось. — Юри, — он чуть сжимает его пальцы, чувствуя, как сердце пропустило удар. Тело обдало горячей волной чего-то достаточно понятного, но очень смущающего; губы вмиг покраснели, и если бы Юри видел четче, то точно бы заметил их припухлость. Но Кацуки молчал. Словно завороженный, он касается его ключиц — несмотря на подтянуто-худую фигуру, Юра не был костляв. Очерчивая аккуратную косточку, что несильно выделяется сквозь футболку, он мизинцем приподнимает край ворота. Подушечки пальцев нежно ласкают его разгоряченную кожу, доставляя эстетический оргазм — Плисецкий еще так невинен, даже физически, что подумать о какой-либо пошлости было стыдно! Приятно, тягуче и сладко — но стыдно, и Юри гнал от себя эти мысли прочь. — Хочешь, чтобы я надел очки? — брюнет ласкает его оголенное плечо — аккуратное, остренькое, — и сглатывает. Губы пересохли от волнения и пойманного настроения: в их комнате полумрак, что получился благодаря яркому уличному фонарю, чей свет слабо пробивается сквозь шторы; дверь прикрыта, и тонкая полоска света из окна в гостиной молчаливым свидетелем проникает в помещение, не смея мешать влюбленным, лишь касаясь собою края их постели; воздух был комфортен и не слишком сух — дышать было и без того тяжело и вязко: оба понимают, что сейчас произойдет. Что может произойти, если один не поставит границу дозволенного и не отстранится, а другой — не позволит надеть очки и отвернется. — Хочу, — сипловато произнес Юра, прикрыв глаза. Ласки Юри были приятны — он всего лишь касался теплой рукой его плеча, но под одеждой — эта, казалось бы, несущественная деталь добавляла антураж происходящему. Плисецкий поджал губы — сердце трепещет от предвкушения! — Я хочу, чтобы ты видел меня, — также, как он видит Юри. Юри мягко улыбнулся. Рука, кою он протянул к очкам — дрогнула, и парень чуть сжал дужку. Вскоре линзы были у него на носу и он еле сдержал этот сладкий вздох: Юра, сидящий в постели с невероятно алыми щеками, мутным взглядом и таким смущенным видом. Его нежное тело едва ли было различимо в этой темени, но кожа — беленькая, покрытая аккуратными испаринами пота, будто поблескивала, заставляя Юри поверить в его небесное происхождение. Носитель волевого имени так нежен, так хрупок!.. Плисецкий потянулся первым. Он мягко прикоснулся к шее любовника, и несмело притянул к себе. Он не знает, что сейчас стоило бы сделать: заставить нависнуть над собой? Дать полную свободу? Просто разлечься плашмя в этой кровати? Это так странно, и так необычно, что Плисецкий робеет. Юри его первый мужчина, первый, кто коснется его оголенной кожи в пылающей ласке и страсти, первый, кто заставит в исступлении шептать его имя, прижиматься, несмотря на потные тела!.. — Ты просто очарователен, Юра, — Кацуки обнимает его под талию, касаясь скулы губами. Они немного грубы от корки, но их теплота, мягкость — заставляет Юру прикрыть глаза, просто доверившись. Быть может, Юри не имел большого опыта в близости и любовных утехах — желание доставить удовольствие и себе, и ему было настолько интуитивным, что вряд ли он сделает что-то не так. Японец чуть сжимает его талию, чувствуя, как Юра немного возится: он усаживается, аккуратно закидывая ножки на бедра Кацуки. Край футболки приподнялся, оголяя белье, и Юри несмело, даже, как-то сам робко коснулся его спины под тканью. Такая горячая, такая приятная, такая чувствительная кожа!.. Его тонкий стан невообразимо точен годами тренировок, он не излишне женственен — его тело так упруго и отчасти еще формируется, и скорее всего, он поплотнеет и резко вырастет, и трепетать под столь желанными руками придется уже явно не ему. Юри касается губами его шеи, затаив дыхание — Юра сжал его плечи, выдыхая. Поцелуи в шею имеют особое ощущение — Плисецкий чувствует табун мурашек, что ласкает его грудь и спину, приникая к японцу ближе, запрокинув назад голову. Это приятно, но несколько интимнее обычных поцелуев в губы: блондин немного растерян, и еще не очень понимает, как нужно поступать, и его легкая пассивность заставляет Кацуки давить умиленную улыбку — этот ангел еще так невинен, что испачкать ему эти белые крылья — просто честь. Объятья становятся теснее; осмелев, брюнет ласкает его бока и прикасается ладонью к лопаткам — еще немного, и эту футболку можно было бы снять, но пока она не причиняет неудобств; Юра не скупится на ответную реакцию и чуть сминает край одеяла пальцами ног, что сами подгибаются от удовольствия, касаясь ладонями плеч парня. Он ведет по в меру подкаченной спине ладонью, чувствуя сладкую тяготу в низу живота — жар, что вмиг обдал его бедра, был так в новинку, что Юра даже смутился: он не задумывался над тем, что чье-то тело может вызывать такую приятную реакцию. Юрий мягко гладит сильную грудь, ведет к прессу — кубиков, конечно, там слишком явных нет, но он обводит вот-вот проступающий рельеф тыльной стороной ладони, тычась лбом в плечо: Кацуки прикусил мочку его уха, касаясь ее влажным языком. Это не тот «сценический укус» — что даже доставляет легкую боль, а нечто иное. Для него, разумеется, сейчас все по-другому: доверить свое тело чужим рукам, что так трепетно его ласкают, уже совсем иное, и их нагота воспринимается как нечто более интимное, чем совместное отмокание в онсене. — Ты так вздрагиваешь, — Юри сглотнул, касаясь носом его виска, — я делаю больно? — японец чувствует его руки на своем теле и это кажется таким приятным, как ни с кем доселе. Брюнет нежно запускает в его волосы руки и, наконец-таки, неспешно наваливается, укладывая блондина на подушки. Его алые щеки, губы, припухшие от собственных укусов и мутноватый взгляд — Юрий невероятно прекрасен в своей невинности, и японец не может не приникнуть к его губам. Поцелуй вышел немного грубоватым, нетерпеливым: Плисецкий выгнулся в пояснице, касаясь оголенными бедрами боков Юри, что чуть сжал подушку — излишняя жесткость сейчас помешает и все испортит, и он давит жгучее желание стиснуть его покрепче, сжать в своих руках, возможно, до легкой боли, и… — Нет, все нормально, — отмерев после поцелуя, пылкого и жаркого, Юра чуть улыбнулся. Он все еще смущен: мельком парень подумал о том, что следует сомкнуть колени, чтобы прикрыться от нависнувшего Юри, но мысль была слишком противоречива для этой ситуации. Хотелось спросить что-то еще, точнее, — попросить о чем-то, но слова застряли комом в горле — краснея еще пуще, Юрий притягивает брюнета к себе за шею и оставляет легкий, смущенный поцелуй на его шее, чуть царапая плечи. Между ног — приятная тяжесть, низ живота пульсирует, а лишняя ткань белья болезненно натирает. Синтетика не лучший выбор для этой одежды. Плисецкий чуть склоняет к плечу голову, оголяя соблазнительную шею. Юри мечтал прикоснуться к ней «как хочется» — приникнуть губами, оставляя легкие, но одновременно сочные алые засосы, что сойдут спустя пару часов: у них выступление, и один из костюмов Юры — как назло с открытыми плечами!.. Юри фыркнул, проводя кончиком языка от мочки ушка до яремной впадины, лаская теплыми ладонями трепетно вздымающуюся юношескую грудь; японец касается губами его ключиц, оставляя легкие поцелуи прямо до самого плеча, ощущая, как Юра в нетерпении сжал одной рукой его плечо. Сам Кацуки был полуодет — на нем лишь спальные штаны, и его тело — открыто для ласк, и в этом плане Юре повезло больше: костюм Юри закрыт, и ему можно оставлять царапины где ему вздумается. — Тебе нравится? — ох, как же этот вопрос звучит глупо! Юри прикусывает губу, носом касаясь подбородка блондина. Словно кот, он нежит это чудо, наслаждаясь привкусом немного солоноватой кожи: странное влечение, желание сделать его своим разгорается внутри — хочется стиснуть его хрупкое тело, оставить на шее несколько укусов, — и Юри уверен, Плисецкий прятать их не захочет за высоком воротом, — и топить это чудо в своих руках, заставляя позабыть обо всем, кроме этих ощущений — жарко, душно и безмерно горячо! — Да, — на выдохе отвечает Юра и вновь выгнулся, касаясь грудью Юри. Кацуки сглатывает, и наконец-то снимает с него эту ненужную одежку. Юра не сопротивляется, но непроизвольно прикрывает свою частичную наготу руками — это… это совсем другое! Странное чувство, что он не испытывал доселе, внезапно мелькнуло в его теле, заставляя закрыться. Не от страха — смущение, что так свойственно первой ночи! Но он поджимает губы, вновь обнимая брюнета. Кажется, ему прижгло кожу: он касается своей грудью его и чувствует, как низ живота вновь обдает пульсацией. Юра отводит глаза, хмурит светлые, немного влажные от тяжелого дыхания и пота брови, но приоткрывает рот, стараясь подавить желание взглянуть на не менее смущенного Юри. Фигурист бедром чувствует, что и Кацуки испытывает тоже: он никогда не задумывался над тем, как это, ощущать чье-то возбуждение. — Это так… Необычно, — Юра нелепо хихикнул, понимая, что отчасти… может быть, он не был готов? Раз его бросает в нервную дрожь от, казалось бы, таких естественных в плотской любви вещей! — Ты еще такой милый, — хотелось произнести несколько иное слово, но оно бы сбавило градус обстановки: мутным взглядом Юри смотрит на него сверху вниз. Он скользит по его зацелованном им же груди, по тонкой талии, и снова на его нежное, смущенное лицо. Кацуки вновь склоняется к его лицо и целует — как нравится, по-французски, но спустя короткое время этой ласки, японец удивленно открывает глаза. Зажмурившись, Юра обнял его за шею одной рукой и раздвинул ножки, давя пятками на его бедра. Юри качнулся вперед, шумно выдохнув носом: он чувствует возбуждение блондина своим, и от этого становится еще невыносимее — эти «первые» прелюдия… как же они мешают! — Я не девчонка, — оторвавшись от столь вкусного, тягучего поцелуя, Юра чуть отстранился. Его лицо — пылает алым румянцем, но кажется, последний занавес был поднят: Плисецкий стал несколько увереннее, и по крайней мере, горло не сводило от «постыдных» фраз и слов. — Можешь. быть жестче. О, как же Юри бы хотелось действительно поступить в свое удовольствие! Одна мысль о страстной любви в этой постели заставляет голову выдавать невероятного рода картинки, но осознание того, что Юри у него — первый, останавливает. Он не позволит себе разрушить это тонкое, интимное доверие. — Как-нибудь, — абстрактно отвечает Юри и, воспользовавшись отросшей челкой, чуть встряхивает головой, прикасаясь губами к немного впалому животу. От накатившей волны предвкушения Юру тряхнуло, будто от тока, и он вновь поджал пальцы на ногах, борясь с желанием впиться короткими ногтями японцу в плечи. Еще, быть может, рано для подобного. Юри очерчивает кончиком языка аккуратную родинку, еле заметную; она прямо рядом с пупком, нежную кожу у которого он ласкает поцелуями. Юра ощутимо вздрагивает — Кацуки испытывает невероятное наслаждение этой ответной реакцией и сжимает его узкие юношеские бедра, оставляя «настоящий», яркий засос. От удовольствия Юра закатывает глаза, чуть улыбаясь. — Собственник, — на выдохе шепчет Юра, приподняв голову. Несмотря на распущенные волосы, что растрепались и падали на лицо, он видел темную макушку на уровне своего низа живота. — Потому что ты мой, — несколько жестковато ответил Юри и, будто в желании подкрепить свои слова, оставляет еще одну своеобразную метку на его боку. Юри чувствует, как этот маленький чертенок запустил руки ему в волосы, поглаживая, словно кота — японец прикрывает глаза, проводя языком влажную дорожку от пупка до аккуратного, розоватого соска. Юри мягко касается его губами и надавливает языком, массируя; ощущения необычны, даже немного щекотно — Юра сладко выдыхает, но в следующее мгновение недовольно фырчит. Юноша запрокидывает голову назад и, чуть нахмурившись, большим пальцем ноги коснулся резинки спальных штанов японца. От таких смущающих действий губы Юры пересохли, а сам он чуть напрягся, но все же продолжил: от неожиданности, Юри вздрогнул, а после — издал сочный выдох, отстранившись от груди блондина. Юра стопой касается эрекции парня, что ткнулся лбом ему в ключицу. Непроизвольно он дернул бедрами, прикусив губу. — Я сниму, — японец все же стянул с себя штаны, не сразу развязав узелок спереди. Юра, заметив это, вытянул ногу и коснулся большим пальцем ключицы японца, ведя к подтянутой груди, «случайно» задев темный сосок. Плисецкому тоже хочется изучить любовника, его тело — лежать бревном он не хочет, и. И раз его возлюбленному нравятся такие вещи, то почему нет? Разве в первый раз должно быть хорошо только ему? — Когда ты успел так раскрепоститься? — Юри поджал губы и, прищурившись, запустил руку в свои волосы. Из-за внезапно накатившей духоты и жары, его волосы немного слиплись, что и позволило оставить челку зализанной. Юри, наконец-то поняв, что действительно «уже можно», чуть сжимает лодыжку стройной ноги Плисецкого, поднимая. Юра вытягивает ногу полностью, согнув в колене вторую — он немного растерян, ибо не понимает, что сейчас произойдет. Но доверяя ему, Юра послушно повторяет эти движения, сжимая взмокшее от их тел одеяло. Кацуки касается губами его пятки: Юри целует ее, чувствуя под губами жесткую, грубую кожу. Японец слышит удивленный вздох, смешанный с приливом странного удовлетворения — Юра зажимает себе рот, наблюдая, как возлюбленный целует ему ноги. В прямом смысле слова — японец целует его пяточку, нежно касается губами свода, с которого давно не сходят мозоли; он нежит напряженный подъем стопы, прикасается трепетными ласками. Юри целует подушечку большого пальца, стараясь не задеть пластырь; брюнет обхватывает губами указательный палец, прикусывая подушечку. Юра бесстыдно скулит, в наслаждении закатывая глаза — это необычно, это странно, и необъяснимо приятно душе и сердцу: неужели Юри его так любит, что готов целовать ему ноги? Кривые, истощенные тренировками, спортом, неудобной обувью, — ноги? Кацуки целует подушечку каждого пальца, спускаясь к лодыжке — он целует этот аккуратный «бугорок» с жесткой, сухой гусиной кожей и поцелуями ласкает его икры, даже скромно покусывая — японец тяжело дышит, чувствуя дискомфорт в низу живота: спазмы становятся жестче, причиняя легкую боль, но на мгновение об этом можно забыть. Юри целует Плисецкого в колено, носом ведя к внутренней стороне бедра, но останавливается. Юра смотрит на него мутным взглядом, словно хмельным, и тянет к нему руки, тычась ему в губы грубоватым поцелуем. Блондин обнимает его за шею одной рукой и легко стонет, чувствуя горячие ладони на своей пояснице, и внезапно прикусывает нижнюю губу возлюбленного, стараясь прижаться ближе, теснее; ему невыносимо мешает белье, что в одном месте пропиталось капельками естественной смазки. Юри чувствует нетерпение любовника и, искренне боясь что-то испортить, несмело касается пальцами резинки его белья, чуть стягивая. — Я не девочка, — вторит ему Юра, что, будто бы правда расстраиваясь такой сердобольности возлюбленного, стягивает с себя боксеры, и в силу не очень удобной позы оставляет их болтаться на коленках. Мальчишка распален, возбужден, остатки каких-то разумных мыслей и побуждений давно растворились в немного терпком запахе пота обоих, и уже откровенно не стеснительно. Юра вновь тянется за поцелуем, но не получает его; Кацуки приникает губами к его шее, на свой страх и риск прикусывая нежную кожу до легкого следа, запуская руку тому в волосы. Светлые, мягкие и приятные — он легко пропускает прядки сквозь пальцы, но оттягивает голову фигуриста на подушки, проводя влажную дорожку языком от подбородка до не очень выпирающего кадыка, оставляя очередной засос прямо на яремной впадинке: прямо между аккуратных ключиц — несильно заметное красное пятнышко вскоре станет ярче и будет походить на синячок, что напомнит в очередной раз о пылкой ночи. Юра не отступает — неловкая робость пропала, в силу привыкания к ситуации и невероятного дискомфорта промеж ног, — и выгибается, словно повторяя очередной раз позу «в экстазе» и нарочито давит на затылок брюнета, позволяя прикусить его кожу в очередной раз. Эта легкая боль доставляла удовольствие: Плисецкий знал, что больно Юри не сделает, и чувство этого контроля над собой было очень привлекательно, особенно сейчас, в постели, когда он обнажен. Блондин кожей чувствует этот полный голода взгляд — Юри был с ним так нежен и осторожен только для того, чтобы юноша привык к чужим рукам и губам на своем теле. Привык к этому наслаждению, что дарит другой человек, и теперь будто хочет «взять свое»: японец второй рукой прикасается к внутренней стороне его бедра, ведя до самой паховой мышцы — брюнет ощущает под подушечкой большого пальца жестковатые волосы, поджимая губы. Он хочет потянуть это тягучее наслаждение, прежде чем позволить этому кончиться — быть может, у них не так много времени и они вновь немного проспят на репетицию, но и вины за это ощущать никто не станет. — Сними, — немного капризно фыркает Юра, касаясь большим пальцем ноги резинки его белья. Парень вновь ведет в паху, но Юри оттягивает его за волосы еще сильнее, прикусывая набухший сосок. Плисецкий улыбается, закатывая глаза: Юри спокоен, заботлив и очень нежен с ним, и… И во многих фантазиях юноши ему хотелось видеть Юри таким — жестким, требовательным и властным. Вздорный характер Плисецкого требовал кого-то сильнее, кого-то властнее, и может быть это не очень нормальная реакция на грубость некоторых движений, Юре искренне нравилось. Он сжимал руки на подушке, чувствуя влажный язык на аккуратной, некрупной головке; что-то тихо шептал в забвении наслаждения, бесстыдно разводя ноги. Юра вздрагивал каждый раз, стоило Юри прикоснуться к некрупному стволу; Юри был везде, всюду — юноша чувствовал его руки, губы, дыхание, слышал его голос, чувствовал на губах солоноватый привкус его пота, когда в очередной раз впивался укусом в плечо. Юри оттягивал его волосы, едва ли не вылизывал нежную шею; брюнет ласкал его рукой, поддевая пальцами аккуратные яички, сминал и наслаждался этими стонами, что были безбожно хороши. Голос Юры был мягким, трепещущим и срывающимся — Кацуки будто мучил его, заставляя отдуваться за все те «провокации»: за обнаженные бедра, за постоянное таскание его вещей, за слишком соблазнительную фигуру, за слишком, черт подери, желанное плотью тело — японец, не скупясь, готов был самым грязным образом доставлять ему удовольствие, лишь бы вновь слышать это сочное, это горячее звучание его имени. Плисецкий чувствует терпкий вкус во рту — юноша делает это неумело, но один вид светлой макушки между своих ног вызывает у Юри эстетическое удовлетворение. Он чувствует его влажную руку, чувствует горячий язык на выступающих венках — его слух ласкает грязное хлюпанье, что в фантазиях не звучало так ярко и так горячо; Юри видит, как юноша отстраняется, тяжело дыша. Алые губы, блестящие слюной, алые щеки и немного слезящиеся глаза — японец сглотнул и притянул его к себе, наваливаясь. Юри вжимает его своим телом в постель, нетерпеливо кусая в ответ на алые полосы, что Плисецкий оставляет на его спине и плечах. Лопатки немного прижгло, но это лишь раззадорило Кацуки — немного больно прикусив нежную кожу на его груди, Юри оттянул его голову назад, за волосы, слыша довольный вздох. Парень касается влажной головой низа живота Юры, что поддался бедрами вперед, чувствуя этот приятный жар — Кацуки издает невнятный звук, похожий больше на рык, и раздвигает его ноги шире, небрежно засовывая под его поясницу скрученное одеяло. У него в ящике валяется лишь испорченная, давно загустевшая смазка, и пользоваться ею Юри не позволит совесть, но от этого их ощущения не стали блеклыми: Юра обнимает его за пояс ногами, чувствуя трение плоти о плоть. Это совсем не то ощущение, когда ты касаешься сам себя — они так близко, их тела так плотно прижаты друг к другу, что Юра ощущает любовника каждым участком кожи. Блондин сладко стонет, отворачивая голову в сторону: Кацуки чуть ускоряется, двигая бедрами и ляпая смазкой низ живота блондина и его собственный член, отрываясь от поцелуев его плеч. Японец плюет себе на ладонь, растирая слюну между ними, и массирует большим пальцем головку члена Юры, что вздрагивает и сжимает пальцы — кажется, в эту ночь Юри будет весь покрыт его царапинами и отметинами, — закатывая от наслаждения глаза. Тело ноет, его ноги сводит легкий спазм, но как назло брюнет убирает руку, заставляя Юру двигаться тому в такт: их «раз» без проникновения, но тем не менее, наслаждения не меньше. Плисецкий сладко стонет его имя, не беспокоясь о соседях — ему слишком хорошо, чтобы думать о ком-то, кто не Юри и не он сам; японец рычал ему в ухо, кусая плечо, зацеловывая шею, ключицы лицо; Плисецкий закатывает глаза, выгибается, сжимает бока Кацуки ногами, прикасаясь боковым краем стоп к его ягодицам, ощущая каждое движение мышц. Когда Юри устает, и движение становятся не столь активными, Юра, близкий к яркому оргазму, в исступлении шепчет его, запускает руку в волосы и сжимает, стараясь двигаться навстречу, не желая терять это чувство. Тело сводят спазмы, мышцы напрягаются и стоны сами вырываются из его рта, раззадоривая мужчину над собой; Юри тяжело дышит, но сжимает узкое бедро едва ли не до синячков, вновь касаясь возбужденных органов влажной ладонью. Юра ощущает это кольцо из пальцев, чувствует Юри и выгибается в пояснице, оставляя самые настоящие царапины на плечах любовника, что еще долго будет припекать теплый душ. Оргазм сводит тело сладкой судорогой, и Плисецкий запрокидывает голову назад, беззвучно произнося имя Кацуки. В глазах мутнеет, и кажется, что из легких выкачали весь воздух — он даже не сразу чувствует тяжесть чужого тела, что вжимает его в постель. Юри излился ему на живот с рыком, впиваясь губами в уже истерзанную его грубыми ласками шею. Японец последний раз двигается вперед, размазывая смешавшиеся меж собою белесые вязкие полосы, что словно огнем ошпаривают распаленную сумасшедшей близостью кожу. Они приходят в себя: Юра немного подрагивает, чувствуя, что ноги словно «оттекают» после силовых упражнений, и расфокусировано оглядывается. Спустя время он все же понимает, что произошло: парень видит рядом с собой тяжело дышащего Юри, что снимает очки и трет лицо — на часах уже достаточно много, и они точно не выспятся, хотя сонливость давит на мозг. Не стесняясь заляпанного живота, Юра пододвигается к Юри и кладет голову на его липкую от пота грудь, чувствуя ответное объятье. — В душ, — сипло и не очень убедительно говорит Юри, на что получает легкий щипок. — Надо помыться… — Нет, — Юра даже не в силах разлепить глаза — улыбаясь, юноша закидывает на него ногу и пальцем — на ощупь ища! — касается яркой царапины. Это он расцарапал плечи и лопатки возлюбленного — точно также, как и тот покрыл его тело засосами, причем не только в относительно видных местах. — Ты теперь похож на тигра, — после недолгого молчания выпаливает он, ослаблено кладя руку на грудь парня. Юри хихикнул, облизывая губы. Прижимая к себе этого белокурого чертенка, японец тычется носом в его влажную от пота макушку и целует, второй рукой гладя его обнаженное бедро. Юрий сладко сопит, чувствуя лишь сквозь дымку сна его касания: Юри собственнически сжимает подтянутую ягодицу, даже не замечая того, что сон завладевает именно сейчас.

***

— Прости, прости пожалуйста, — Юри выдавливает из тюбика еще немного охлаждающей мази. Японец аккуратно втирает жижу в сильно заметный засос, прямо на шее у Юры, что кажется, даже не думает его скрывать: лишь как-то фырча, он послушно склоняет к плечу голову, позволяя Кацуки промазать почти всю его шею. — Бу-бу, — Плисецкому, честно говоря, очень нравился вид этих синяков. Он понимал, что являться на репетицию, — прямо за несколько часов до премьеры! — конечно, в таком виде было идиотизмом, но и он не светил особо этими отметинами. Разве что, когда Мари, пришедшая таки взглянуть хотя бы на репетицию братьев, увидела эти красноречивые засосы, едва ли сдерживала хихиканье и советовала замазать их, мол, «пока никто не увидел». Но было поздно: когда Барановская, что подошла к Юре с вопросом о прическе — он так и не решил, как уберет волосы, — увидела один синяк, нить разговора сразу была потеряна. Женщина шлепнула того по запястью, поднимая копну волос, и ее лицо вытянулось — почти вся шея синяя! Разумеется, нагоняя получил и Юри, что даже не отрицал своей «вины». Разве что, извиняться предпочел в отсутствие этой ведьмы. — Мне, может, нравятся эти засосы, — не без легкого смущения признал блондин, фыркнув. Юри поджал губы и, когда с мазью было покончено — легко собрал его волосы в хвост, чтобы не прилипли к шее, и поцеловал в висок. — В следующий раз, любовь моя, — Кацуки почти не изменился с их ночи — пусть и прошло меньше суток — и по-прежнему был заботлив и нежен, разве что, теперь несколько ревниво посматривал на Пхичита, что с утра успел расцеловать его Юру! Чувство собственности иногда… Напрягало Юри, и он старался держать себя в узде, однако, после произошедшего сделать это трудно. Да и может, не нужно. — Тебе больно? Я давил? — Нет, все нормально, — растопить обиженное сердце парня было очень просто. Он и так покраснел от столь чувственного обращения и поддался спиной к его груди, чувствуя объятья. Кацуки сцепил пальцы в замок на его груди, и пусть поза была не слишком удобна, японец старался обнимать его аккуратно. Чтобы не сделать больно: под одеждой юноши куда больше сильных, болючих меток! — Пойдем, надо переодеться. — время раннее: почти восемь утра, и надевать неудобный костюм никак не хотелось. Но нужно: ради этого, что ли, он так долго истязал тело сложными элементами? И толком не ел ничего, чтобы не сбить вес? Пф! — Идем уже, — Юри, прищурившись, легко поднял его на руки, встряхивая. Плисецкий возмущенно сопит, но кладет голову на его исцарапанное плечо. Костюмы не представляли из себя что-то сложное. Так как средств было не так много, в принципе, костюм Юры был «перешитым» костюмом Юри: немного суженные штаны пришлись почти по размеру, — пришлось пришивать лишь застежку, — а вот с рубашкой, украшенной жабо, было сложнее. Из-за недостатка времени Юри предлагал купить обычную белую рубашку, а жабо — «срезать», но Плисецкий наотрез отказался: ведь зачем покупать то, что можно создать даже из этого мешковатого нечто? На угловатом блондине рубашка смотрелась слишком комично, и несмотря на мужскую модель, пришлось «приталивать» ее с помощью выточек. Юко, имеющая большой опыт в этом деле, достаточно быстро поняла идею и уже на следующий день отдала исправленный вариант рубашки. Приталенная, со свободными краями рубашка села прямо по фигурке, а излишки ткани вскоре трансформировались в более узкие манжеты: тем самым получая подобие «фонариков». Но конечно, для шоу такой костюм и правда был бы невзрачным — Юра потратил даже не три часа, чтобы придумать своеобразный узор и приклеить по этой наметке аккуратные блестки-стразы. Принципиально, конечно, отказываясь от помощи. Также, на свое показательное, или же, как назвал это Витя — «входной прокат» — он своими силами поменял костюм. Теперь вместо несколько скучного одеяния у него была достаточно свободная майка, с глубоковатым вырезом. Юри тихо шипел на выбор возлюбленного, но для зажигательной композиции нужен и зажигательный наряд! Тем более, Юрий всегда хотел попробовать что-то дерзкое, а тут его никто не ограничивает в своем выборе. С Юри было еще проще: откопав в давно забытой кладовке свой старый костюм, он решил его и оставить на оба выхода, разве что, в своем «входном» Юри предпочел снять плотно закрытый верх, оставляя лишь плотную черную рубашку без рукавов. Ее стоячий ворот навевал на Юру своеобразные ассоциации, и посему он предпочитал долго не наблюдать за японцем, кхм. Виктор решил не изобретать колесо — еще месяц назад он попросил прислать ему его костюмы, что уже многие видели множество раз, но вот восторг Юко и Минако от их «живого» вида лестно отзывался в сердце Никифорова. Обычный костюм, правда, без пиджака и развязанным галстуком, стал его визитной карточкой на показательных еще на прошлом чемпионате, так что он решил использовать его и здесь. Да и композиция позволяла; основная часть его выступления — о, особенно этот чертов танец! — будет сиять подобным нарядом, разве что, пиджак был удлинен, и больше напоминал фрак; рубашка под ним была такого же темного цвета, разве что, золотистые нити, украшающие края, придавали ей особый стиль и шарм. Виктор прекрасно знает, что ему к лицу, и упрямо использует это. К голубым глазам и платине волос черный цвет — идеален, и к сожалению, отчасти отражает его натуру. — У тебя ворот завернулся, — Минако хмыкнула и поправила воротник любовнику, проводя ладонями по его груди вниз, к торсу. Никифоров был очарователен. — Вот так. — Руки, — но он морщит лицо, отойдя. Блондин старался много не думать и чаще курить, отчего его голос приобрел легкую хрипотцу: то ли подлецу все к лицу, то ли его в принципе сложно очернить, но эта деталь придавала ему еще больший шарм. — Извини, я стараюсь настроиться, — невероятной силы ложь, но он говорит это столь убедительно, что Минако, даже ощущая легкий укол подвоха, верит ему и отходит, оставляя его одного. Виктор ходит по раздевалке в наушниках, кивая головой в такт звучащей композиции. Несмотря на то, что свое входное он отработал лучше некуда, та песня ему совсем не нравилась: вставлять пришлось лишь из-за общего настроения, и посему Виктор решил налечь на основную часть программы. К сожалению, их время урезали, и пришлось урезать сет-лист, добавляя разнообразие в уже имеющиеся номера. Никифоров усмехнулся, тяжело вздыхая.

***

Когда резкий свет ударил в глаза, Юра зажмурился. Он стоит за бортиком, нетерпеливо топчась на месте. Диктор вещает что-то крайне невнятно, да и честно признаться, его мало кто слушает. Постеры с Виктором и Пхичитом в виде главных фигур привели множество народа, гул которого отдавался легким страхом. Юра давно не выходил на лед перед кем-то, — зрителями, точнее, — а тут полный, черт подери, «зал». Волнение охватило его душу, но он знает: стоит лишь коснуться лезвием этой глади, она укроет тебя своим ледяным спокойствием, вырывая из души лишь пылкую страсть. — Все будет хорошо, — Юри обнимает его и, поправив уже порядком раздражающую майку, целует его. Ласково и нежно: видя его возбужденное волнение, страх и сомнение, Кацуки попытался «вытянуть» это. — Сейчас твой выход. Ты сможешь, — чмокнув его в лоб, японец таки отпустил Юру на лед. — Омерзительно, — Виктор усмехнулся, упираясь локтями в бортик. Яков ткнул его локтем в бок, но выражение лица, — презрительное и отвращенное, — это явно не изменило. Блондин поджал губы, уперто смотря в тонкую фигуру. «Юрий Плисецкий!» Когда громкий голос «ведущего» все же назвал его, Юра выехал на середину льда. Выбор пал на эту песню спонтанно, и ничего, кроме зажигательного мотива и простора для хореографии она не несет. «You Give Love A Bad Name» подошла под предпочтения Юры, и тем более, эта песня — его любимая, и всегда ассоциировалась у него с яркими цветами: красный, лиловый, огненно-рыжий и удачно подобранный костюм в темных тонах — да и достаточно «рокового» стиля — смотрелись уместно и гармонично. Несмотря на то, что Яков отговаривал его начинать с либелы, юноша не устоял — с первыми звуками столь любимой композиции, Юра усмехается сам себе и берет прыжок в либелу, вращаясь достаточно быстро. Свободная майка не сильно оголяет его тело, но он чувствует кожей эту невероятно приятную ледяную пыль. Она бьет в нос словно наркотик и, вскинув руки, Юра расслабляется. Он берет неплохой разгон, подначивая публику, используя всю площадь; парень прокатывается невероятно близко к бортику и край его одежды касается белых стенок только ради того, чтобы наконец-то выехать к середине и задать каскад из тройных через ойлер, что он не мог взять раннее. Юноша подчиняется лишь такту музыки, ее некой грубости и невероятной энергии, не стесняясь повторять текст на больших экранах, что транслировали происходящее для верхних рядов, густо накрашенный, растрепанный Плисецкий смотрелся просто прекрасно: он ощущает свободу и легкость, что бывали редкими гостями в его душе; Юра не контролирует свои движения — его тело, упругое и подвижное, задавало ритм этим каким-то четырем минутам, что по ощущениям длились словно часы. Публика восторженно улюлюкает, где-то слышны отдельные крики; разумеется, вряд ли от фанатского восторга — Юра владеет происходящим, и чувствует себя полноправным хозяином. Майка оголяет аккуратные отметины на его животе, под ребрами, но вкупе с этим вызывающим видом, взглядом — не выглядят излишне вульгарно. Прыгнув тройной аксель, Плисецкий не стал останавливаться и перед барабанной дробью легко взял шпагат, всплеснув руками. — Ты чего? — Юко погладила Милу по плечу. Удрученность рыжей, что в двух выходах является ее партнершей, несколько взволновала Нишигори. — Снова думаешь об этом? — в силу обилия тренировок друг с другом, девушки все же немного сблизились, несмотря на попытки Никифорова поддернуть каждую. Мила была младше Юко, и отчасти японка была немного опытнее в некоторых делах, в силу интимности которые с Лилией обсуждать не очень получалось. — Я хочу, чтобы он вернулся, — Бабичева выдыхает, наблюдая за происходящим. Раскрепощенность и энергия, что выдает всем присутствующим некогда маленький и милый мальчишка — поражала, и заставляла все же думать. Думать о том, что неприятно: Мила так привыкла, что он рядом, так привыкла, что у нее есть такой вздорный младший братишка, что отпустить его, и принять то, что он сам хочет уйти — а точнее, уже ушел — сложно. — Но понимаю, что ему это уже не нужно, — они исчерпали себя как друзья и близкие, и с этим ничего не поделаешь. ничего. Шатенка вздохнула: когда-то и она боялась отпускать Юри в «незнакомый мир» профессионального спорта — тренировки вдали от дома волновали ее, а осознание того, что Кацуки стоит отпустить — давало особую боль, ведь терпеть изменения окружающего вокруг тебя — так трудно! Юко лишь понимающе вздыхает: отговаривать ее нет смысла, ведь ей предстоит самой понять это, так что фигуристка лишь поправляет поблескивающий свой костюм, который чудом на нее налез, обнимая партнершу за плечо. — Успокойся и просто наблюдай. — Нишигори ободряюще улыбнулась, стараясь поддержать. Юри наблюдал за этим «позерством» с легкой улыбкой. Он так и знал, что Юрий порушит всю программу! В его памяти она выглядела совсем не так, и конечно же, Кацуки рад. Движения, что составили Лилия и Минако были слишком вызывающие и не вселяли этого духа, этой энергии — Юри оглянулся на ближайшие места, и увидел, что кто-то даже умудрился подняться, пританцовывая. Музыка, все-таки, универсальный язык. Японец видит, как этот чертенок улыбается, изогнув бровь: набрав скорости, прокатившись чуть менее круга, Юра выгнулся в экстаз, оголяя немного живота — его запястье терзал изрезанный лед, и скорее всего, будет неуютно в другом костюме, но все равно. Это — красиво, и имеет легкий сексуальный подтекст только для одного — Юри, ведь этот блондин выполняет легкое вращение и специально упирается взглядом в сторону коллег, в очередной раз прыгая аксель в три оборота. В финал он уходит с несложным, но достаточно быстрым вращением, вонзая зубья в лед. Подняв руку, Юра сжал ее в кулак, делая пас в воздух: комплекс тряхнули аплодисменты, заставляя Плисецкого даже немного смутиться — он впервые выступал перед таким количеством народа! Блондин, коего немного качнуло, все же проехал круг, и вновь остановился в середине, поклонившись. Грудь било сбитое дыхание, а грим, нанесенный на нижнее веко — чуть потек, но это поправимо. С подаренным ему Минами букетом Юра удаляется к бортику, где Лилия подает ему блокаторы. Парень встряхивает головой и, под одобряюще-возмущенный взгляд Якова обнимает Юри, погладив по плечу: сквозь его костюм не видно этих царапин, но Юра-то знает, что они там. И лишний раз тревожить его кожу не хотелось. — Удачи, — Плисецкий целует его в щеку и отстраняется, пропуская японца к выходу. Схватив бутылку воды, Юра сделал пару глотков и чуть подвинул Бабичеву — уж больно удобно она стояла для обзора. — Иди сюда, старуха, — Юра поджал губы, видя это расстроенное лицо, и обнял девушку, правда, по иронии роста «дыша» ей в грудь. Неприятный голос ведущего объявил выход Юри и публика вновь встретила выступающего одобряющим улюлюканьем. Размяв шею, Юри усмехнулся и приготовился. Когда раздались первые ноты несколько измененной «Paint it Black», подходящей для его хореографии, Юри мягко взял вращение, а потом — когда барабаны мощно стали бить по перепонкам слушателей, взял неплохую скорость легко выполнил серию шагов. Костюм идеально сочетался с песней, как и гамма света — красные лучи резали светлый лед так, словно тот воспламенится в любой момент, стоит тому сделаться ярче. Кацуки никогда бы не выбрал такую композицию для себя: он даже не слышал ее доселе ни разу! Но как-то, он услышал, как Юра ее напевает. Поискав в интернете, ему запомнился этот мотив и о, чудо! Мила принесла ему так называемый «кавер», что звучал ярче, быстрее и энергичнее. Прямо идеально для показательного на чемпионате! Ну, или же, в таком шоу. Лед был его стихией — Юри выполнял не только излюбленные шаги и фигуры, подстраиваясь под темп композиции, но и исполнил каскады — Кацуки долго бился над ними в юности, когда тело еще имело возможность так ловко извиваться на льду, но кроме сбитых бедер ничего не получалось. Нежелание уступать Юрию, чьи прыжки являлись для него отдельным видом прекрасного, Кацуки стал работать над своими и вуаля — коронный прыжок Никифорова был покорен в первые же совместные репетиции, что добавляло градус в их неприязнь. — Давай! — Юра уперся руками в бортик. Он помахал японцу рукой и вздрогнул — ему показалось, что Юри улыбнулся исключительно ему, подмигнув. Это жест немного смутил блондина, совсем чуть-чуть: юноша усмехнулся, прищурившись. Юри был словно совсем другим — раскрепощенным и горячим! — Пойдем со мной, — поджав губы, Виктор утянул его за пояс. Никифоров нетерпеливо и достаточно жестко дернул его на себя, затаскивая в раздевалку. Внутри: пылает стыд и позор, а щеки обдает румянец унижения. Ему — черт подери! — двадцать семь, он дергает за запястье шестнадцатилетнего мальчишку. И даже не очень понимает, для чего. В раздевалке душно: Юра не сразу вздыхает и сдавленно ойкает, ощущая спиной прохладную стену. Юноша ощущает сквозь ткань одежды холод бетонной стены и упирается локтями в чужие плечи. Страх подкосил ноги: что именно Виктор хочет сделать — ему неясно, тем более, что он слишком близко. Парень от накатившей паники растерялся, с ужасом распахивая глаза — внешняя красота Виктора словно испарилась. Лицо исказилось: синева его глаз будто выцвела, оставляя лишь черную точку прямо на глазном яблоке; морщины режут его лоб, что кажется еще безобразнее благодаря гриму; а губы — иссохли в странные сморщенные бледные полосы. Безумие словно сочилось из пор его кожи — словно тяжелый феромон, что бьет в нос даже самому Плисецкому. Кажется, у него даже «встало» сердце, а горло резко сжало. Бледнея с каждой секундой, Юра смотрит ему прямо в эти черные точки, поджимая пальцы на ногах. На руках просто не двигались — словно онемевшие от ужаса, что вязкой субстанцией охватывает его. Но что произойдет далее — не знал даже Виктор. Его уложенные волосы словно шевелились — он так сильно сжимал юношеские плечи, что в своем помутненном сознании мог даже слышать столь желанный хруст боли. Никифоров приоткрывает рот, разомкнув сухие губы — из его рта не лился ни один звук, но в ушах стоит невероятный звон. Мужчина вздрагивает: глаза пощипывает сухость, как и кончик языка, что он прикусывает. В его взгляде внезапно мелькает страх — а что он хочет? Что его толкнула на подобное? Какой стыд! Какой позор! Какое унижение! Издав какой-то странный звук, Виктор сжал его подбородок, так сильно, что даже короткостриженные ногти причиняли боль. Юра шипит и кривит лицо, но глаз не отводит — словно загнанный котенок он пялится на мужчину, распахивая глазки так, как может, ведь он искренне не понимает происходящего. Блокаторы словно вросли в пол настолько глубоко, что юноша не может даже поддаться вперед, чтобы оттолкнуть, а шнурки, — что Юри завязывает ему до сих пор, — словно сжали его ногу как прежде, правда, фиксируя еще крепче. Блондин замечает пульсирующую венку на виске Никифорова и с еще большим ужасом понимает, что он сам может и не осознать, что он в силах натворить. В Юре не было сочувствия и даже тени жалости — страх за собственную шкуру побеждал любое «человеческое сочувствие». «Слабак.» Виктор дернулся, резко разжав руки. Юра вздохнул, но остался вжатым в стену — кулак Никифора, его удар, пришелся прямо рядом с его лицом. Юра зажмурился уже, видя летящий в него кулак. Но после услышанного хруста Юра отмер, распахивая глаза. Виктор смотрел сквозь него: взгляд словно лучами проходил сквозь его голову. Мужчина зажмурился и отступил, спешно удаляясь в туалет.

***

Эмоции — то, что человек хранит глубоко в себе. Если вы улыбаетесь в момент произнесенной кем-то шуткой, это ведь не значит, что вам стало смешно: вы могли абстрагироваться от происходящего, подумать о чем-то другом, или о ком-то, или же просто эту фразу сказал объект вашей симпатии, коему вы не можете не улыбаться, даже если его юмор совсем плоский и вам не по душе. Вы испытали эмоцию — внутри себя, скрыто ото всех. Как правило, эмоциональные люди чаще всего представляются нам какими-то глупыми дураками, нелепыми детьми, что еще «не могут держаться на людях». Но мы не учим эту эмоциональность показывать более сдержано — наоборот, давим, и младшее поколение перенимает это удушение собственных чувств, задавая себе вопрос: «Как не плакать, если больно?» Как не хохотать, если смешно? Эмоциональная душа — живая душа. Даже боль, что мы испытываем — признак нашей жизни, и ее отсутствие, бывает, некоторых пугает. Бывают люди, что практически ничего не «испытывают» — кажутся холодными статуями, сошедшими с пьедестала. Они не обращают внимание на какие-то незначительные события, и нам кажется, что он слишком черствые, хотя на самом деле это не то, на что они могут дать эмоциональную реакцию. Крупное потрясение способно их встряхнуть точно также, как и творчество. Творением прекрасного люди занимаются в попытке отдать или взять эмоции публики, что увеличивает отдачу в десятки раз. Начинающий художник со страхом показывает свои первые работы совсем чужим людям в сети, или даже на улице в виде открытых выставок, и даже слыша агрессивную, или негативную критику — выдавал соответствующую эмоцию, что вскоре отдавалась красками на очередном полотне. Поэт, пишущий искусство словом, ничем не отличается от художника: эмоции от написания бывают гораздо ярче, чем от ментального представления; а если на это творение отреагировали люди — написав даже самый скромный отзыв — автор подпрыгивает до небес, чувствуя это сладкое предвкушение и радость. Актеры, музыканты, скульпторы, режиссеры, сценаристы и даже танцоры — они могут мастерски скрывать свои чувства и эмоции, холодно реагировать на какие-то не касающиеся их события, но стоит кончиками пальцев прикоснуться к его ремеслу — реакция не заставит себя ждать. Эта, казалось бы, причудливая особенность и делает творчество достаточно интересным. Любого рода и вида творчество. Пока художник творит кистью по канве, фигурист терзает лед своими лезвиями, вкладывая в этот нежный скрежет все, что чувствует. Вкладывая в каждое движение смысл, показывая публике свою душу — обнажая самое сокровенное даже на несколько минут, тонкая грань между ними и исполняющим испаряется. Но что они могут увидеть — сугубо индивидуально. Настоящую ли душу, красивую обложку или виртуозную технику. Виктор предпочитал делать упор на технике, хотя с самого начала его пути получалось очень плохо. Отдаваясь тому, что он делает, Никифоров превращался в нечто эфемерное, прекрасное и легкое, несмотря на всю ту тяжесть, что украшало детскую душу убогими рубцами, что кровоточат до сих пор, сращиваясь в одну большую больную дыру. Он отвлекался от этой боли трудом — вгрызаясь зубами в лед, не жалая своего тела, мальчишка хотел доказать свою способность и свою «пригодность». За его спиной никогда не было поддерживающей руки — Яков не мог делать это постоянно и везде, отчего это мнимое чувство защищенности оставляло его, стоило Вите вновь увидеть темный красивый автомобиль. Помимо этого рвения в нем росло отравляющее чувство, что омрачало все его мироощущение. Но несмотря на эту гадкую слизь, что сковывала его чистый разум, пятная сердце, в Юрие Виктор увидел кого-то «похожего». Яков обмолвился после их первой совместной тренировки, что мол, «мальчик талантлив, но немного одинок». Одиночество, что было вечным спутником блондина, стало толчком к более дружескому контакту. Виктор не умел дружить, но его внешняя привлекательность, очарование и харизма делали все за него, привязывая людей. Некоторые слова для него до сих пор не имеют большого значения — он может кричать о любви к миру, хотя ничего, кроме наслаждения вином в ней не испытывает; может испытывать дымку сострадания к брошенному псу, однако и не моргнуть глазом на выброшенного щенка. В его жизни понятия «любви» никогда не наделялось чем-то чувственным — он не знал, что это, и это незнание помогло яду проникать в его жилы, превращая это поистине прекрасное чувство во что-то непонятное, и совершенно бесполезное. В его семье никто не говорил о любви — отец, видимо, как и мать не считали это нужным. Поэтому, услышав это чертово признание, Виктора переклинило. Хотелось усмехнуться и одновременно удивиться — как это, «любит»? Юра его любит? Взрослый, но совсем незрелый мужчина просто испугался, идя на поводу и оскалившегося чувства, что с того самого времени стало более проникающим и объемным. Дедушка Юру любит. Виктор знает от Якова, что этот старик даже с больными коленями приходил на выступление внука, подбадривал, и даже резко вскакивал, стоило Юре исполнить простейший прыжок. Мужчина несся к нему так быстро, как получалось — поднимал от земли, скрипя больной спиной, трепал по светлым волосам и прижимал к себе. Юра цеплялся за него, и вскоре его победы стали ярче, красочнее, и посвящались лишь одному человеку. Укол болезненных воспоминаний он ощутил и тогда, когда им с Яковом пришлось навестить Николая Николаевича лично. Старик встретил первого с явной враждебностью и говорить отказывался, как и пускать в дом — любящее сердце разрывалось на части только от вида того, кто заставил его внука страдать. Ведь Юра — все, что у него есть и было. Старший Плисецкий не отвечал на прямые вопросы Якова, коего пустить таки пришлось, — ну и чуть позже, Витю тоже, но не дальше коридора. Они знали друг друга давно, но это не помешало Николаю молчать по поводу местонахождения Юры, но даже это беззвучие доставляло боль — мужчина поджимал губы и то и дело бросал взгляды на старенький стеллаж. Там стояли рамки с фотографиями, которые Виктор видел достаточно четко. Он рассматривал их — вот, Юра здесь больше напоминает что-то круглое, укутанное в красный пуховичок. Дедушка держит его ручку своей, а второй сжимает портфель. Возможно, Новый год в школе?.. На втором снимке Юра держит свою первую медаль, но не на себе — она висит на шее дедушки, и его лицо было искривлено такой странной гримасой, что Виктор подумал о том, что тот если не плакал в момент снимка, то точно прослезился. Фото в парке, фото в зоопарке, фото на лавке, фото со школы, фото с катка и даже, черт подери, простое домашнее фото!.. Все вместе, все улыбаются. Любяще улыбаясь друг другу. Николай любил Юру. Он отдавал ему все — скрепя сердцем, он отвел внука на каток на первую в его жизни тренировку. Николай не считал это действо — «мужским», но эти горящие изумрудные глаза стоили многого. Мужчина стремился не тушить этот огонь — подкладывая в трепещущее пламя слова любви, слова поддержки как небольшие куски дров, старик раздувал угольки самим собой. Все, что Юра творил на льду — было так или иначе, любовью и техникой, что выработана своим темпераментом. Плисецкого двигала вперед любовь дедушки, его поддержка и желание отдать эту любовь. Отдать то, что у Виктора никогда не было в принципе. Никифоров чувствовал себя брошенным ребенком: внимание, ради которого он так трудился, почтение, важность, всеобщая любовь только к нему внезапно улетучилась, и ему доставались какие-то ошметки. Все, все думали о Юре — как он там, где он, что он. Этого сопляка рядом не было физически, но его присутствие все равно ощущалось. Злоба и страх накапливались. Этому щенку доставалось все то Прекрасное, что Виктор так желал. И это доставляло боль, заставляя сходить с ума, обезуметь.

Pleurent les violons de ma vie La violence de mes envies Siphonnée symphonie ~ Плачут скрипки моей жизни, Неистовство моих желаний — Сумасшедшая симфония.

Шоу должно продолжаться. Несмотря на то, что Юри, испуганный потерянным состоянием Юры предложил ему остаться и отдать это Юри. что точно сымпровизирует, Плисецкий отказался. После быстрого переодевания, так как время поджимало, Юра крепко прижался к боку японца, что крепко его обнимал — оберегая от этого чудовища, что бесстыдно шаталось где-то неподалеку. Места было не так много, разумеется, но ошалелый взгляд пугал даже Милу, что с дрогнувшем сердцем вышла с Виктором на лед, впервые этого боясь. Сложные номера всегда представлялись в тройке исполнителей. Необходимость полного синхронного движения добавляло «невыполнимость» этой миссии, но некий накопленный опыт давал шанс на успех. Когда Юра прокатился к середине ринка, он остановился. Зал озарил яркий, почти солнечный свет: мелодия, кажется, была из какой-то оперы в современной обработке, поэтому склеить этот небольшой кусочек и основную композицию не составило труда. Его костюм смотрелся на нем достаточно привлекательно — словно сошедший со страниц исторический учебников, Плисецкий выполнил простейшую либелу, прежде чем уйти в тень. Виктор выглядел особо убедительно своей роли. Мужчина выполнял свою программу безупречно — выполняя па с собой, смея лишь бросить взгляд на снующего рядом с собой Юру, он не заметил, как подъехал к нему слишком близко. «Почему тебе достается все так просто?» Никифоров сжимает его в своих руках, болезненно хмурясь и кривя губы — Плисецкий понимал, что тот не посмеет причинить ему вреда на глазах стольких людей, и пришлось импровизировать, подыгрывая. Для Юры эта композиция отчаяния и зависти незнакома — точнее, он не испытывал этих чувств вместе. Он не завидовал, и не понимает, как это делать. Эта зависть не ела его душу, как пожирает Виктора. Юрий прекрасен — его движения, его тело, его талант и даже его внешность. «Смена поколений, Виктор», — усмехался Георгий, первым сравнив Юру с Витей. В свои малые годы он старался, очень, и его навыки и умения были развиты не по возрасту. Его одаренность расцветала с каждым днем, в то время как Никифорову, в его время, приходилось сутками мучить свое тело для тех элементов, что «положены» старшим. «Ты должен был сгнить, Плисецкий!» Никифоров скулит-рычит, отчего Юра, услышав это, распахивает глаза — мужчина поддерживал его, и посему блондин не смел двинуться: Никифоров бы просто не удержал и уронил, окрасив лед в алый. И быть может, он этого хотел — отпустив парня слишком резко, Никифоров оттолкнул его от себя, закрывая лицо руками. Он сжимается, и если бы не многолетняя практика — точно бы упал, не в силах бы держать чувства. Виктор шмыгает носом и запускает руку в волосы — пропуская сквозь пальцы пряди челки, он оборачивается — Юра изо всех сил старается держать роль и программу. Даже сейчас, испуганный, боящийся за свою сохранность подросток поднимает голову, работая для публики. И та отдается ему — хлопает, чем-то машет. Кажется, игрушкой… «Это нечестно!» Фигурист поджимает губы и поддается вперед, но не удерживается — впервые его ноги дают осечку, и он запинается, успевая лишь кончиками пальцев коснуться ткани рубашки Юры. Парень выполняет каскад, оставляя Никифорова, опозоренного, униженного легко скользить, в растерянности: в его голове совсем не осталось памяти на то. что нужно сейчас делать. Его обуяли чувства — боль, отчаяние и зависть, из-за которой он хмурится, снова, скалится и вновь пытается схватить этого белокурого Люцифера, но Виктор охает, чувствуя, как его уводят в сторону. Выход Юри должен был быть позже. Ему было нужно лишь поднять Юру в поддержку и прокатить круг, пока Никифоров бы докручивал свой винт, но японец не выдержал. Он скинул руку Юко, что сжимала его плечо, и с рыком выехал на лед, стискивая коллегу под ребра. Виктор даже не может обернуться — помутневшим взглядом он смотрит на Плисецкого и тормозит зубьями, но оковы, держащие его тело, не исчезают. — Ты сам это сделал, Виктор, — Юри кладет руку на его шею и чуть сжимает, стремясь обратить на себя внимание. Не доставляя боли и дискомфорта физически, но его фраза разрывает существо Виктора на куски. Этот противный голос, этот отвратительный голос!.. Что еще несколько минут назад говорил Юре о том, насколько он хорошо откатывает номера, как прекрасно улыбается и насколько он любим!.. — Сам виноват. Никифоров не отвечает — японец импровизирует, смешивая некоторые парные элементы, не позволяя Виктору близиться: будто бы страж, он оберегает этот Прекрасный изумруд, светящийся в бликах изрезанного льда.

Déconcertant concerto Je joue sans toucher le beau Mon talent sonne faux… ~ Расстроенный концерт Я играю, не прикасаясь к прекрасному Мой талант звучит фальшиво…

Виктор чувствует себя будто в тени. Мужчина отчаянно тянет к блондину руки, подобно детям, и старается схватить столь легкий образ. Глаза режет от ветра, что бьет прямо в лицо благодаря скорости, что они с Юри развивают — они двигаются синхронно и даже выполняют тройной флип один-в-один, уходя правда в разные стороны. Блондина закружило в винт, и уйдя к бортикам, он поднял взгляд: Юри поддерживает Плисецкого под талию и поднимает, заставляя это существо едва ли не светиться: его лицо так спокойно, так умиротворенно, что на душе скребут кошки. Виктор запускает руки в волосы и громко рычит, нагоняя пару. Блондин отчаянно «разъединяет» их, оказываясь в ловушке — Юри вновь обхватывает его тело и тащит назад, в темень — Виктор запрокидывает голову назад, поднимая одну ногу и вытягивая, заставляя Кацуки ухватиться за нее. Парные позы — сложные, но самые яркие.

Je voue mes nuits À l’assasymphonie Et aux blasphèmes J’avoue je maudis Tous ceux qui s’aiment ~ Я посвящаю свои ночи Симфонии И кощунствам Я признаю, — я проклинаю Всех тех, кто любит.

В ушах давно стоит гул мыслей. От резких прыжков, скачков, сложных шагов стынет кровь, а кожу обдает ледяная пыль — окружающей реальности словно нет. В глазах мутнеет от подступающих слез — эмоциональных, настоящий слез, что так давно не были пролиты. Виктор блестяще крутит либелу, жмурясь: этот элемент обоснует эту влагу на чуть подкрашенных поярче ресницах; Плисецкий прыгает четверной флип и едва ли его докручивает, но выпрямляет спину, касаясь второй ножкой льда — вписался, и не посмел завалиться на бок. Юри крутится вокруг и за руку тянет к себе: аккуратно, заметно нежнее и поднимает, прокатывая овал вокруг Никифорова. Из горла чемпиона рвется сдавленный хрип — он берет разгон и прыгает, четверной риттбергер, но осекается, падая. Колени обдает холод и боль, и он едва уберег голову от столкновения с бортиком — из глаз брызнули предательские слезы, лишь парой капелек: их легко списать на слезящиеся от винтов глаза, но искаженное лицо, распахнутые голубые глаза совсем на сие не походили. Остаток композиции, последние фразы, Виктор даже не пытается подняться — он словно зачарованно смотрит на их общее вращение, не смущаясь камеры. Кран снимает слишком близко, и всему залу дают взглянуть. Всему: отчаяние, злость, поражение, осознание и зависть, что сочилась темным пламенем из самого сердца. «Какой артистизм!» «Как профессионально!» «За душу! За сердце!» «Виктор! Виктор!» Мужчина поднимается. С силой заставляя себя обернуться. Стиснув зубы, он дарит публике стеклянные улыбки, кланяясь. Он не ждет партнеров: прокатывается прямо между ними, упираясь невидящим взглядом куда-то вперед. Стыд. Унижение. Позор. Ребенок стал ему соперником! Ребенок!.. Виртуозный, талантливый, чувственный ребенок.

***

Яков ничего не говорил. Подав тому блокаторы, мужчина остановил и Минако — Витя ушел в раздевалку, давиться очередной сигаретой. Пачкой. Сейчас — все равно чужие номера, а до финального выхода еще жить и жить. Фельцман безмолвно вошел следом, правда, выждав пару секунд. Тренер молча протягивает ему фляжку, и Виктор в три глотка осушил ее. Алкоголь горячит пищевод и к щекам тут же приливает легкий румянец. Нет, его разум еще не захмелел: лицо Виктора бесстрастно. Нижние ресницы прилипают к веку и вскоре его щеки терзают слезы. Добротные, такие, огромные соленые капли. Мужчина не пытается их смахнуть — лишь курит, зная, как Фельцман этого не любит. Когда дымят словно паровоз рядом, но в этот раз тот не фырчит, не уходит. Мужчина выдыхается и выхватывает сигарету, туша ее о стену. Виктор не смотрит на него: он лишь чувствует, как его за ворот притягивают ближе, утыкая носом в плечо. В нос бьет запах привычного одеколона и он прикрывает глаза, стискивая на его спине пальто. — Идем. Скоро твой выход. — Яков тяжело вздыхает и похлопывает его по спине. На мгновение он ощутил дежавю, будто бы десять лет назад. Ну, или год назад. Один черт точно также. — Иду. — Виктор не открывает глаз, поджимая губы. Ноги словно онемели — совершенно не двигались, и он сам — тоже. Ему ничего не хотелось, и никуда — обнажив душу и сердце так спонтанно, и так… Так ярко, он лишь Богам благодарен за то, что его посчитали «артистичным». Ведь кто знает — тот поймет, тем более, ему все равно пришлось бы это сделать. Принять и понять — самое сложное, что человек душевно переживает

***

— Все будет хорошо, — Юри немного устал — несмотря на завидную выносливость, часто тягать даже легкого Юру — сложно. Японец встряхивает головой и мягко сжимает эти острые плечи, коими Юра пожимает. — Определенно, — Плисецкий кладет на его руку ладонь и чуть сжимает. Юри, видимо, не специально надавливает на аккуратную отметину, что так щедро рассыпал по его телу ночью. Блондин чуть розовеет от этого воспоминания, поворачиваясь к нему боком. — Je t’amie, — Юра нелепо улыбается. Его уши вспыхивают нежным румянцем и он кладет руки ему на плечи, хихикнув. — Je t’amie, — Кацуки, помнящий, как эта фраза была сказана в первый раз — улыбается и целует его переносицу, обнимая. Трепетно и крепко — финальный номер был несколько интимен: эта композиция в списке оказалось значительно позже и внес ее туда Пхичит — как относительно хороший для Юры друг, парень помнил о том, что блондин обронил фразу об отдельном парном с Юри. Ни с массовкой, ни с кем-то третьим — только их номер, их лед. Виктор понял подвох сразу и также сразу стал отказывать, пока не включилась в спор и Минако. Девушка не видела ничего плохого в этой композиции и несмотря на тень ревности к Юре, она была сама заинтересована к такому номеру. Тем более, что тренировать его пришлось, и придумывать хореографию в последствие — им самим!

Aimer c’est ce qu’y a d’plus beau Aimer c’est monter si haut Et toucher les ailes des oiseaux Aimer c’est ce qu’y a d’plus beau ~ Любить — нет ничего прекрасней этого! Любить — это взмывать высоко-высоко, И касаться птичьих крыльев. Любить — нет ничего прекрасней этого!

Несмотря на все протесты Юрия, Кацуки все же решил оставить оригинальную композицию. Благодаря немного странному увлечению своего возлюбленного, он стал прослушивать другую музыку, так, мельком, и что-то ему нравилось. Эту песню он помнит еще на японском — о, как же она странно после стала звучать!.. И поняв, что вряд ли кто-то в Японии поймет эту песню, — разве что, узнают и попробуют восстановить в памяти, — она будет только их. Юра возражал из некой солидарности. Блондин был рад решению фигуриста, и даже не постеснялся вскоре включать ее перед сном. Деля наушники, у них было лишь несколько минут этой музыкальной релаксации, сквозь которую, бывало, они и не замечали, как прижимались друг к другу ближе, или как ласкали руки — Юри прижимал к губам его аккуратные костяшки, а Юра — касался губами его нагого плеча, прикрыв глаза. Личное, интимное, и такое яркое. Высокое, трепетное, горячее и меняющее до неузнаваемости! Их тела сочетались — музыка касалась каждого изгиба, приникала к коже легкими поцелуями, что они не решались подарить друг другу на льду. Эта поцарапанная гладь благоволила любовникам, будто бы не желая цеплять их зубья в самый не подходящий момент — они носили одно сердце на двоих, доверившись. Юрий вновь взмывает надо льдом, чувствуя руки Юри. Он сжимает его, сильно, а после — нежно возвращает обратно и прокручивается вместе с ним. Они играют каскад — разъехавшись в разные направления, они соприкасаются спинами, поднимая руки в верх.

Aimer c’est voler le temps Aimer c’est rester vivant Et brûler au coeur d’un volcan Aimer c’est c’qu’y a de plus grand ~ Любить — это красть время. Любить — это оставаться живым, Сгорая в жерле вулкана. Любить — нет ничего выше этого!

— Я не отпущу, — Юри поджимает губы и поднимает Юру в первый раз. Каток — пустой; Тошия отдал Юри ключи, понимающе относясь к ситуации. Музыка играла тихим шумом — магнитофон больше не брал, да и кажется, было не нужно. — Понял? — Да, знаю, — соглашается Юра и выгибается, чувствуя легкую качку. Кацуки упрямо держит его, но цепляется зубьями и его дергает. Ноги разъезжаются, и вскоре слышится сдавленный, такой, жалобный хрюк. Плисецкий упал на японца и чудом не задел коньками его руки. — Юри! — парень растерянно озирается и резко заваливается назад, садясь на колени. Блондин моргает, не очень понимая, что ему делать. Крови, вроде, нет… — Юри, ты в порядке? Больно ударился? Я тебе отдавил?.. Юри! — Все нормально, — сипит Кацуки и улыбается, касаясь немного влажной ото льда ладонью его щеки. Такой растерянный и обеспокоенный. — Испугался за меня, — как же это мило! Юра краснеет, насупив нос, но от руки — не отстраняется, лишь поддавшись к ней. — Теперь ты знаешь, что на меня если упадешь, то точно не разобьешься. — Нашел о чем шутить, — фыркнув, Юра целует его в лоб, помогая сесть. Плисецкий обнимает его за бок и кладет голову на плечо, тяжело вздохнув. — Я очень испугался за тебя! Я не хочу портить свой Кацудон, — о, он так давно не обращался к Юри этим прозвищем! Тот удивленно вскидывает брови и хихикает, касаясь щекой его светлой макушки. — Может, не будем больше репетировать? Я бы так и просидел с тобой до утра. — Правда? — Правда. Вокруг них не было ничего и никого — все, что происходит между ними — лишь любовь, яркая, пылкая и самая настоящая. Хотя, разумеется, это чувство кажется таким возвышенно-литературным, таким не земным, что и самим верится с трудом. Порхая над ледовой гладью, совершая идентичные прыжки, одинаково ставя ноги, зубья и даже вскидывая руки, они то отстранялись друг от друга — то снова касались, и в этим касаниях было что-то магическое, что-то волшебное. То самое «неземное», что описывают лишь в книгах. Юра выгибается, чувствуя руки парня на своей пояснице. Жабо чуть скатывается к его подбородку, прикрыв шею, но это не мешает Юри прикоснуться к его скуле легким и нежным поцелуем — они давно забыли об этом огромном транслирующем экране, что писал каждое мгновение. Блондин прижался спиной к груди Кацуки и прикрыл глаза, касаясь тыльной стороной ладони его щеки. Нежно, трепетно и любяще — время будто перестало существовать. Скрежет льда не резал слух, позволяя насладиться столь интимной мелодией, мотивом. Они не совершали сложных парных элементов, отчего их прокат больше напоминал танец влюбленных, самый первый — вдали от чужих глаз, когда лишь безмолвие способно укрепить их душевную связь. И они танцевали. На этом же льду, в этом же месте каждый вечер, задерживаясь до самой поздней ночи, обнимая друг друга, целуя и лаская. Каждым движением, каждым шагом и каждым вдохом. Они были совершенно разными, совсем друг другу не подходили внешне и… И все меж ними произошло случайно. Абсурдно: с какой-то конфеты «Ментоса» на лайнере и первого совместного завтрака в квартире, что была такой холодной, аки больница. Неприятная и пропитанная одиночеством. — Aimer c’est ce qu’y… — Юра аккуратно закинул ножку на его пояс, ощущая теплую ладонь на бедре. Плисецкий дышит ему прямо в губы, стискивая пальцами плотную ткань костюма. -…a d’plus beau, — Юри чуть улыбается, сжимая узкое юношеское бедро. Японец останавливается вместе с ним на середине катка, вонзая зубья в лед, и одновременно, будто невесомо касается его губ своими, обветренными и немного припухшими от прикусов: концентрация была просто на пределе!

Aimer

***

Их шоу собрало достаточно средств для того, чтобы Дворец продолжал существовать: помимо денег, в течение нескольких дней на каток стали приходить люди самых разных возрастов, а учеников у Юри стало больше. Теперь он тренировал «азам» и взрослых — необязательно прыгать каскады, крутить винты в обратную и выполнять другие «страшные» трюки, чтобы просто прокатиться с любимым человеком под руку, или приятно провести время с друзьями. Хасецу постепенно оживал: туристы продлевали номера, желая остаться еще на пару ночей, а местные стали чаще гулять по улицам. Если бы Юра не знал, что город имеет достаточно много жителей — точно бы подумал о городе-призраке! Телевизионщики, что запечатлели эту шоу, долго не оставляли в покое: терроризируя интервью даже Юко, и так от нее ничего не добившись, они вновь вернулись восвояси, прихватив и спонсора Никифорова, что остался таки доволен тем, что затраченное вернулось в большем размере. Скинув оковы этих обязательств, ответственности, дышать стало легче всем. Быть может, спад нервного напряжение таки дал о себе знать, и отношения между всеми членами этой «труппы» поэтому и выровнялись? Несмотря на удрученный взгляд Милы и даже Лилии, Юра все же вновь сблизился с ними, но не как прежде: это было бесполезно, и даже Яков оставил попытки вернуться к той близости, что была. Теперь у Юры появилась настоящая семья, и заставлять его от нее отказываться — выше его сил, ведь он таки понимает Николая Николаевича, что пусть и тоскует по внуку, одновременно за него рад и счастлив. — Когда ваш самолет? — Юра пил кофе, поглядывая на «русскую тройку». Проведя здесь два месяца, те немного освоились в японских заведениях, и пока Юри беседовал с официанткой, попутно заказывая остальные напитки, Плисецкий таки решил говорить первым. Не то, что он правда хочет их отлета — даже, в глубине души хотел бы «оставить» их на немного дольше и поводить по красивым местам, но работа. Все упирается в работу! — Завтра в четыре, — Лилия взглянула в дисплей мобильника, тяжело вздохнув. Ей хотелось попасть домой в выходной день — она тяжело переживает джетлаг, и вновь стоять с раскалывающейся головой и наставлять своих бездарей ей не хочется! — Ты тоже улетаешь? — Плисецкий хмыкнул, поджав губы. Их отношения с Виктором тоже потерпели некие изменения — Никифоров, что было очень странно и не в его манере, извинился. Произошло это крайне странно и вообще, Юра даже не понял, но как выяснилось, по-другому тот просто не умеет: мужчина дожидался своего заказа в гостинице, и решил пройтись к безделушкам, что администратор сменила. Старые беспощадно побили! И за этим занятием застал Плисецкий: блондин сперва растерялся, даже не понимая, как реагировать, а потом и вовсе ойкнкул — Виктор обнял его, «по-нормальному», буркнув что-то вроде «прости». И удалился на свое место, завидев Хироко с подносом. Узнав об этом, Яков более менее объяснил Плисецкому несколько вещей, но тем не менее, об этом парень молчал Юри. Тому знать это правда необязательно, хотя кажется, японец сам замечал этот образовавшийся нейтралитет меж ними. — Да, — кивнул Никифоров, отрываясь от ленты в инстаграмм. — Нужно поговорить со спонсорами о контрактах и… И что, завершить это ледовое лобзание, — блондин поджал губы и чуть сжал телефон. После шоу у них был перерыв в два дня. Друг от друга — он не знает, чем занимались остальные, но лично он думал. За этот короткий промежуток времени произошло так много, что еще немного — и он бы просто сошел с ума. Мужчина совсем осунулся, но отчего-то Яков не позволяет его тревожит. Этот старикан в какой-то мере восхищал Юри — действительно, стоя горой за своих воспитанников, Яков вызывал именно восхищение. — Совсем? — Мила распахнула глаза, даже навалившись на столик. — Нет, не совсем, — Виктор усмехнулся. По сути, мужчина ничего не умеет более — куда ему пойти? В продавцы? Неслыханно! — В тренерское. А то мои суставы умрут быстрее меня. — закинув ногу на ногу, Никифоров поджал губы, проводя пальцами по горлышку бутылки. Все так странно, на самом деле, и несмотря на прошедшее время — много времени — он до сих пор к сему не привык. Вскоре Никифоров удалился. Он ушел первым, и это не вызвало особого удивления: разве что, озадаченный взгляд Пхичита выдавал его вопросы, что тот предпочел умолчать. Но в целом, атмосфера была «привыкающей», и вскоре вовсе разрядилась — найдя с горем пополам общие темы, разговор таки склеился.

***

К сожалению, остаться в Японии еще на год было не позволительной роскошью. Благодаря тем финансам, что они получили в ходе этого «шоу», купить обратный билет получилось. Эта несчастная бумажка была запрятана в самый дальний угол, так-ка кроме боли она ничего не причиняла. Юра не мог об этом забыть: пялясь подолгу в этот самый «угол», что представлял собой ящик на замке, мальчишка готов был сойти с ума. Блондину так не хотелось покидать это место, что сердце разрывалось на куски от одной лишь мысли. День отлета приближался неминуемо: они проводили «тройку», вместе, а после и Пхичита, что еще пуще не хотелось улетать. Но Челестино стал уже «угрожать» в смс-ках, и тот решил его боле не тревожить. Виктор же улетел гораздо тише — он просто исчез, не сообщив об этом даже Минако, что еще долго будет переваривать эту обиду. С тяготой Юра понимал, что ему осталось здесь немного — всего четыре дня, и он желал насладиться ими сполна. Дождавшись возлюбленного в один из дней, Юра просто стиснул его, как можно сильнее, и так и не отпустил. Юри лишь сильнее сжал его в своих объятьях и сам не желал расставаться. Это… Это было чем-то неприятным и болезненным. Страшным кошмаром, что происходит наяву. Но как оказалось, кошмар предстояло еще пережить: ближе к отлету, Юра вновь по скайпу решил позвонить домой. Трубку взяли не сразу — это немного насторожило парня, и когда он все же увидел только Татьяну — заплаканную и всхлипывающую, побледнел. Дедушка был в больнице. Старик, что все же дождался этой непрямой трансляции шоу с «Юрой и компанией», чувствовал себя какое-то время хорошо, а после его здоровье пошло на спад. Мужчина стоически терпел и «лечился» чем получалось, но ночью сердце дало сбой — Татьяна вызвала скорую, что увезла Николая с инсультом. Эти слова были как гром — Юра растерялся, и единственное чувство, что пронзило его сердце — вина. Он чувствовал себя виноватым, что его не было рядом, но плачущая Татьяна, увидев его замешательство и нарастающее волнение, улыбнулась. Со слезами, покрасневшими глазами она смотрела прямо в камеру, что-то говоря. Юра слышал не все — в ушах зазвенел страх, и сквозь этот отвратительный звук наковален он расслышал лишь одну фразу, что заставила его разрыдаться. «Когда мы посмотрели шоу, он сказал, что гордится тобой.»

***

Холодный город был неприветлив. Они смогли приехать лишь вечером — сразу после самолета, и с багажом в машине такси, Юра стоял напротив скромной надгробной плиты. На щеках блестели слезы — Татьяна не знала, что Юра собирается прилетать, и несколько утаила настоящие подробности инцидента. Да, истощенный переживаниями и болезнями Николай действительно видел шоу. По ее скромному признанию, даже прослезился, видя его счастье. И он действительно умер ночью. Той же ночью — успев перед сном произнести лишь ту фразу, мужчина скончался во сне — хотя бы, не терпел большие мучения. Парень обнял себя руками. — Люблю тебя, — Юра поджимает губы и гладит черную плиту, тяжело дыша. — Прости, — в горле стоял ком. Шею холодили слезы, что массивными каплями собирались в яремной впадинке. — Жаль… Жаль, что ты не пожмешь ему руку. — одними губами шепнул блондин и закрыл глаза, развернувшись. Юри молчал. Японец обнимает его, но не пытается утешить: это бесполезно, тем более, что… Николай действительно был не последним человеком в жизни внука. Юри искренне хотел его увидеть в живую, прилететь таки в гости, на какие-то «пирожки» и даже выпить настоящей русской водки, — как Николай обещал! — но видимо, не судьба, пусть Юри и планировал навестить это семейство на Новогодних праздниках. Но получилось немного раньше, к сожалению. Но Кацуки рад, что смог увидеть его хотя бы в скайпе — немного осунувшийся старик все равно был весел и бодр, хотя они и не подозревали, что уже тогда его мучила головная боль. — Что теперь? — спустя минуты молчания, Юри подал голос. Плисецкий отпрянул от него и вновь взглянул на дедушку — на его портрет с фотографии, что когда-то сделал сам. Улыбающийся Николай смотрел на внука с некой хитринкой, — или у того просто едет крыша — Юра снова подходит ближе. Погладив плиту, он задержал на ней ладонь и судорожно выдохнул, не стремясь отвечать на вопрос возлюбленного так быстро. — Теперь… Теперь бумажки, последний год школы, экзамен и свобода. — Юра нервно хихикнул и улыбнулся. Дедушка всегда хотел, чтобы он был счастлив. И даже если внук счастлив не здесь и не с ним — плевать! Лишь бы его душа горела тем пламенем, что мужчина так нежно взращивал. -…И будь что будет? — Юри слегка приподнял уголки губ, протягивая ему руку. Плисецкий утирает слезы, что все еще катятся по его щекам, и сжимает протянутую ладонь, улыбаясь. И действительно. Будь что будет!