Advienne que pourra!

— Ты совсем с ума сошел?! — Юри до боли сжал аккуратные точеные плечи. Юра, несмотря на все силовые тренировки, все равно был жилист и достаточно хрупким, тем более рядом с более форменным японцем. — Но почему? — Юра положил ладони ему на плечи, но не пытаясь отстраниться. — Юри, ты серьезно думаешь, что какие-то «благотворительные» что-то там, — он просто ведь не разобрал, о каких именно мероприятиях «благотворительного характера» говорила Минако, точнее, что предлагала, — могут помочь Дворцу? — голос Плисецкого был больше удрученным, а его взгляд отдавал обреченностью. Ему уже давно есть, что терять, но видимо, свойство его характера такого: взять и рискнуть, тем более, от этого может быть польза! — Это просто всеми забытый городок, куда стали приезжать из-за Виктора, что светится тут в своем инстаграмм. Юри поджал губы, хмурясь. Его лицо не выражало особых эмоций, но Юра смотрел прямо в эти огромные глаза — да, они казались ему очень большими, или же, любовь в его душе слишком идеализирует японца. Все чувства, все эмоции были там — в этих вишневых глазах, выражаясь в каждом блике, в каждой точечке!.. — Но ты… Черт! — брюнет фыркнул и опустил голову, касаясь лбом аккуратного плеча Юры. Хватка, после которой скорее всего останутся синячки, ослабла, и парень ощутил, что Юри чуть сжимает его, стискивая футболку на спине. — Меня уже увидели, — Плисецкий обнимает его в ответ, — и… И пока никого нет, мы можем попробовать, понял? Должны! — блондин отстраняет растерянного, расстроенного и почему-то понурого японца от себя, кладя ладони на его щеки. — Юри, ты же понимаешь, что если мы не поступим так, то шансов мало? — А кто это будет делать? — Кацуки прищурился и шлепнул парня по запястьям, скрестив на груди руки. — М? Как ты себе это представляешь, Юрий? — Если ты зовешь меня полным именем, значит, мы близки к ссоре, — «заключил» Юра, поджав губы. Блондин сунул руки в карманы свободных джинс, что носил только в Ю-топии ради удобства. — Например… Ты. Например, я. Например — Пхичит, что тоже очень расстроился этой новости! — Плисецкий многому научился, живя с кем-то под боком и даже, признаться, немного обрадовался первой ссоре: по крайней мере, это означал выход эмоций, что накапливались в возлюбленном. Да и в себе тоже. — Да черт, твои малявки могут помочь! А там как получится… Может, Юко вновь встанет на коньки? Почему нет, Юри? — блондин нервно усмехнулся, выжидающе смотря на умолкшего собеседника. Кацуки приоткрыл рот, чтобы действительно что-то произнести, но почти сразу поджал губы, молча уходя прочь. Быстрым шагом удаляясь дальше, к выходу, Кацуки сжимал ладонь в кулак на своей груди — внутри лепечет страх, нарастает паника, извивается сомнение и не дает покоя простейшее отчаяние, что охватило его словно волной. Слишком многое произошло за один, мать его, день.

***

Юра поджал губы, смотря тому вслед. Сердце подсказывало, что его не стоит сейчас беспокоить — к сожалению, Плисецкий своим норовом и настырностью вводит Юри до сих пор в некий транс, заставляя абстрагироваться от происходящего и уйти в себя так глубоко, что попусту перестать обращать внимание на все, что происходит вокруг. Как-то, Юре пришлось отдирать от кофе всю плиту, ибо Юри «задумался». Конечно, парень тогда поворчал, но больше из приличия — отчего-то такая забота о правда любимом человеке не есть в тягость, по крайней мере, подобная. — Куда он ушел? Юрио? — Минако подняла голову, когда подросток вернулся к знакомым. Шатенка несколько невзлюбила его, и Юра предпочитает думать, что это из-за несколько материнских чувств к Юри, а не просто потому, что «не понравился». — Подумать, — Плисецкий кивнул словно сам себе, снова взяв в руки чашечку с остывшим шоколадом. — Не тревожьте его, хорошо? — Какой ты заботливый, Юрий, — мурлыкнул Виктор, упираясь локтем в низкий столик. Юра до сих пор не знает, как он правильно называется. — А теперь, быть может, объясните мне, что происходит? — в голосе Виктора лишь тенью проскользнуло раздражение — в силу того, что Никифоров привык знать все и обо всех, разговор на другом языке его изрядно «покоробил». Ведь он ни слова не понял! — Я предложил устроить что-то вроде ледового шоу, — хмыкнув, Юрий поджал губы и потупил взгляд. — Ну, ты же помнишь, пару лет назад в Москве было… «Art on Ice»*, или что-то такое. Вот, я подумал, что можно постараться сделать нечто похожее и здесь. — Плисецкий хотел бы прикусить губу, да вот незадача: Пхичит, быть может, и согласится, но вот его имя не столь известно, как имя Виктора. С помощью простых умозаключений, что Юра перерабатывал в своей голове весь путь от того угла, где его зажал Юри, и обратно, блондин понял, что участие Виктора как минимум увеличит шансы на финансирование, — хах, ему ли не знать о спонсорах этого отвратительного слизня! — да и на известность в общем. Короче говоря, участие Никифорова бы пришлось кстати. — Хм, — Виктор нахмурился, действительно стараясь припомнить что-то такое. — Видимо, было, но я там не участвовал, — блондин пожал плечами и чуть сжал свою собственную чашечку с зеленым чаем, кою ему недавно принесли. Взгляд Виктора немного прояснился, и если бы не немного влажная челка, что прикрывало лоб и совсем немного глаз — этот недобрый блеск могли бы заметить все. Голубые глаза фигуриста сверкнули каким-то холодным, неприятным светом, что излучало его сердце — казалось, что если он откроет рот и просто выдохнет, вся влага, что есть в воздухе — превратиться в ледяные комочки, что тотчас бы упали ему на прикрытые юкатой бедра. — Хотя, почему нет? — Что «почему нет»? — Минако шмыгнула носом, несмотря на то, что старалась не выдавать всех своих чувств. Ее сердце подрагивает, словно от судороги, что появилась благодаря всепоглощающему страху, рядом с коим существует и растерянность. Она, обыкновенно, боле спокойна и рассудительна, если дело не касается чего-то чересчур личного и трепетного ее душе. — Я поговорю со своим спонсором, — Виктора спонсируют порядка трех довольно крупных «шишек», отчего его лицо можно увидеть даже в рекламе каких-то «дизайнерских чехлов» для смартфонов! — И он, быть может, даже окажет помощь в финансах. Если тебе так дорого это место, не позволишь мне помочь? — блондин коснулся руки женщины, не обращая внимание на то, что Пхичит был между ними. Никифоров давит на несчастное сердце своей любовницы образом «рыцаря», когда на деле таковым не является. Юра скривил лицо, видя этот омерзительный, полный артистизма акт добра и благоразумия. Хах! Плисецкий знает, что этот заносчивый мужчина просто отравит его собою, ведь от Виктора кружится голова даже сейчас, в таком, казалось бы, безобидном контакте. — Я тоже за! — Пхичит кивнул, поддавшись вперед. Некий романтический жест Виктора и Минако был прерван, отчего Окукава поморщилась. Таиландец уперся руками в аккуратный стол, смотря карими глазами на блондина. Это странно, но Юра действительно видел только у Юри такой необычный, для азиата, цвет глаз. — Юрио, можно тебя на минутку? — безусловно, у них была тема для разговора, кой-должен был пройти вне этих любопытных глаз. Виктор все равно принялся утешать японку, даже подзабыв о том, что есть и иные способы, кроме алкоголя — достаточно недешевого — и секса.

***

Ноги Юри иногда жили своей жизнью: Кацуки не раз обнаруживал себя в разных местах, приходя туда в неком коматозном состоянии, а после — удивляясь, что же хотела сказать ему избитая судьба. Брюнет часто оказывался где-то неподалеку от Ледового дворца — даже тогда, когда мальчишки-одноклассники задирали его, еще в детстве, он словно насупленный щенок легкой походкой шел к излюбленному месту, находясь в состоянии, что он раньше описывал как «ни там, ни здесь». Казалось, что его душа захватила контроль над телом, оставляя мозг просто о чем-то думать и то, в самых редких случаях, когда проблему можно было решить в два счета, стоило ее лишь несколько раз прогнать в голове. Да и раньше проблемы были совсем другие — Юри отвечал лишь за себя, и очень часто просто не жалел свое «Я», заставляя забыть о собственном комфорте и уюте. Сейчас же, под его какой-то ментальной ответственностью находится не менее сильное, но слишком им же изнеженное существо, из чьих уст звучат дельные, полезные мысли. Даже не просто мысли: уже готовое решение проблемы, что нависла над Юри и множеством других людей, что хоть как-то связаны с Ледовым дворцом. Кацуки просто устал. Истерзанное сердце просто не находит ресурсов — их словно нет, и это заставляет Юри нервничать и излишне много думать. Брюнет вновь приходит к Ледяному дворцу, даже не стремясь понять, почему он тут оказался. А точнее, как — на улице достаточно прохладно, а на его плечах лишь куртка, от коей пользы совсем немного. В совсем короткий промежуток времени на его плечи свалилось слишком много, и японцу сложно это разом обработать — понять и осознать происходящее ему мешают чувства и эмоции, что бурей захватывают его естество, заставляя трепетать в собственном накале. Он словно висит над пропастью, из коей на него голодно смотрит паника и страх, окруженные сомнениями и собственным наставленным предрассудками. Юри сложно: привыкший все осознавать глубоко в себе, переваривать, перемалывать ту или иную ситуацию, глубоко ее анализировать, Кацуки просто иссяк силами. Их нет, нет сил больше так поступать — его гложет осознание того, что теперь у него слишком много забот и все в одночасье. Сердце вторит оберегать своего нежного ангела, что греет и делит с ним постель, разум — защищать то, что приносит доход и позволяет жить и существовать. Его рвет на части, но так мучительно, так медленно, что он не обращает внимание на то, как его пальцы затягивают шнурки коньков.

***

— О чем ты хотел поговорить? — отойдя за резную ширму, сквозь которую они все же оставались в поле чужого зрения, Юра хмыкнул. По привычке парень стал щупать свою шею в поисках капюшона, с досадой понимая, что его — нет. — Юри ушел, да? — переспросив, таиландец поджал губы. Его взгляд был устремлен куда-то в грудь Юры, и посему было трудно рассмотреть его лицо: обычно, Пхичит достаточно эмоционален, и его чувства легко прочесть по его физиономии, которая сейчас — искривлена непонятный беспокойством и тревогой. — Да, — кивнув, Плисецкий поежился. Что-то было не так, и его это нервировало — он нервничал, оказываясь в таким Чуланонтом один-на-один. — Ушел. Он… Обычно, дома, он уходит в комнату и запирается. Думает, — Юра давно приметил эту особенность своего возлюбленного, и несмотря на то, что она его попусту не устраивает своей скрытностью — он смирился, иной раз стараясь не мешать ему размышлять. — Я сегодня останусь у вас, — утвердительно произнеся это, Пхичит таки поднял взгляд на парня. Его глаза чуть блеснули, из-за резкой вспышки фотоаппарата каких-то туристов, но темень его цвета не прояснилась. — Я хочу быть уверен, что он вернется… Нормальным. — Нормальным? — Юра нахмурился, чуть сжав руки в своих карманах. Ему до сих пор стыдно за то, что он немного знает о прошлом Кацуки. Точнее, он знает только то, что тот ему позволяет, и пока что приходится довольствоваться такими случайными недофразами-вопросами. Плисецкий понимает, что… Ну, не в характере японца делиться тем, что приносит боль, и он не хочет ею обременять блондина, но все же, Юре хотелось знать больше. Чтобы просто знать, как поступить! — Из-за депрессии он иногда бывает чересчур подавлен. А после прогулок и вовсе… темнее тучи, — Пхичит поджал губы и нахмурился, сглотнув. Его слова звучали убедительно, и у Юры не было оснований не верить ему. По крайней мере, Пхичит хотел, чтобы так было. — У нас новая, все-таки, софа, и тебе будет удобно спать, — Юра опустил голову, немного, краснея — он понимает, что Пхичит волен задать достаточно смущающий вопрос! Но судя по тому, как тот прищурился и улыбнулся уголками губ, — таиландец явно в курсе, что Юра спит вместе с японцем, в его комнате, в его кровати и в его вещах! — Конечно, — кивнув, брюнет все же выдохнул, упираясь руками в острые колени. — Я так за него переживаю, он ведь… Ну, сам наверное заметил. Тяжело ему, — Пхичит этого не понимает — волнение Юри за все, что можно и нельзя и совершенное безразличие к самому себе было странным явлением для Чуланонта, но за годы дружбы он к этому привык. Хотя волноваться не перестал. — Хэй… Они ушли, — он удивленно вскинул брови, обращая внимание на пустующий теперь столик. — Минако и Виктор ушли. — Ох, — Юра закатил глаза едва ли не до самых белков, — как она ему верит… — пробубнив, Плисецкий скрестил на груди руки. В его голове мыслей не меньше, чем наверняка у Юри, но характер Юры не позволяет замкнуться в этой цепи событий, что цепями охватывает шею. Страх за приезд «соотечественников», страх за то, что Ледовый Дворец действительно закроют — без шуток, Юра считает Хасецу собственным домом настолько, что он из упертости не может просто пустить такое на самотек! — гложет его, заставляя все же тупить взгляд, углубляясь в раздумья. Но если бы не дедово воспитание и наращенный годами кокон!.. Наверное, он бы поступал также, как и Юри. Просто уходил и думал, терзая самого себя надуманным бредом. — Пойдем домой, — Плисецкий тычет фигуриста в плечо и выдыхает, тоскливо поглаживая в кармане мобильник.

***

Скрежет льда успокаивает — Юри прикрывает глаза, болезненно кривя лицо. Душевная боль и тягота отдаются в теле физическими ощущениями ломоты и судорог, что сковывают его ноги и плечи. Кацуки опускает голову, приподняв одну ногу — балансируя на тонком, казалось бы, лезвии, он глубоко дышит, даже немного жалея о том, что здесь не видно его теплое дыхание, будто в мерзлоте. Угомонить сердце, стучащее наперебой с роем мыслей, что жужжат будто бы настоящие пчелы — невероятно трудно, но Юри старается проглотить нарастающий ком. Украдкой ему кажется, что это ощущение испытывают дети, коих кормят будто насильно, впихивая в их рот ложку за ложкой, не обращая внимание на истеричные, истошные отвратительные вопли. И Юри кажется, что он — такой же ребенок, что насыщается, правда, не физической пищей. Пихая в себя все больше и больше, больше и больше этих тяжелых мыслей, этих тяжелых переживаний — которые просто, мать их, бессмысленны и необоснованны! — он чувствует эту подступающую к горлу рвоту, что давит на нежные стенки. Становится трудно дышать: японец действительно прикладывает разгоряченную ладонь к шее и чуть массирует, желая облегчить хотя бы это физическое насилие. Как бы ему не хотелось, как бы он не убеждал себя — боль становится все мощнее просто от понимания, что-либо одно, либо другое. Либо Юрий, либо дом. Всхлипнув, брюнет зажмурился и, потеряв контроль — запнулся, просто неудачно поднимая ногу. Зубья цепляются за гладь льда, отчего Кацуки заваливается набок, вскоре и вовсе касаясь затылком приятного холода. Он не упал — медленно, в коматозе, он завалился и просто не смог встать — а может, даже и не хотел. Юри лежит где-то у бордюра, а в лицо ему светят уличные фонари. В огромном окне он видит очертания замка, и то, очень нечеткие и вообще он не уверен, что это замок; аккуратные грани луны, что кажется сегодня особенно прекрасной и манящей; небо не было увешано звездами, за которыми так приятно наблюдать — это странно, но Юри кажется, что это временный эффект, что растает ночью, глубокой, когда ни одна живая душа не включит свет в своем доме, и эти плевочки зальются прекрасным сиянием, что дарит такое приятное успокоение. Японец ощущает, что начинает примерзать — такое странное ощущение холода стало отдаваться в теле, будто бы лед поглощает его. Обхватывает ноги, руки, что раскинуты в стороны, и торс — изрезанная гладь успокаивающе холодит его, словно замораживая этих назойливых пчел, гася этот непредсказуемый своей силой огонь чувств и эмоции, заставляя сердце подрагивать лишь от физического холода, нежели ментального огня. Юри успокаивается, и кажется, даже немного дремлет — в его голове гулял бы ветер, если бы окна были хотя бы приоткрыты; его сознание также туманно, как и сейчас на пляжу; в глазах так мутно, будто бы его глаза режет приятный ветер, и их застилают совсем тоненький слой слез. Юри бы хотел уснуть. Он близок к этому, но… Жмурясь, брюнет трет ладонями глаза. Он сел, глубоко дыша — голова немного закружилась от резкого подъема и он готов был даже зашипеть от неприятного ощущение в плече, что затекло, как вдруг его глаза оказываются распахнутыми. Реснички чуть щекочут кожу, нижний ряд, в то время как верхние будто бы готовы коснуться вскинутых бровей.

— Юра… Что ты сказал себе, когда садился на лайнер? — Честно? «Advienne qui pourra». — Что это значит? — «Будь что будет».

Юри улыбается. Нервная улыбка касается его губ и кривит их, заставляя немного подсохшую кожицу неприятно порваться, образуя маленькие ранки. В его голове всплыл этот разговор слишком резко, чтобы он успел его «обработать». А точнее — принять. Юри страшно, он не уверен, ему кажется, что под ногами земля просто трясется, изнемогая от подземных толчков, но… Как он смеет испытывать эти чувства? Брюнет поджал губы, чуть сжимая кулак на своей груди. Он так упорно доказывал плачущему Юре, что он — сильный, гораздо сильнее, так честно, так искреннее, что сейчас, столкнувшись с трудностями, Юри смеет прятать нос?! Японец пыхтит, чувствуя, как в носу неприятно щекочет, а глаза — щиплет от подступающих слез. Эмоции, что он держит в себе настолько гнусные, настолько отвратительно непостоянные, что он сам не очень понимает, что происходит, и когда его глаза начинают источать слезы. — Как я могу стоять рядом с тобой, когда не могу поднять голову?.. Юри всхлипывает, хмуря брови. Глаза застилают слезы обиды на самого себя и злости, что накатывает волнами, оставляя после каждой какие-то камни воспоминаний — эти зеленые глаза, что смотрели с такой решительностью, эти губы, что были поджаты в негодовании, эти аккуратные светлые брови, сведенные в тяжелых думах к переносице. Эта спина, ровная, настолько, что его осанку не повторить самым аристократичным людям! Юри выдыхает и усмехается, нервно облизывая губы. Кацуки всхлипнул и потер глаза, чувствуя, как реснички немного слиплись и неприятно попадают под веко. Парень встряхивает головой, чувствуя, как в теле вновь нарастает напряжение. Быть может, он излишне боготворит это нежное создание, быть может, он слишком любит его, но даже в таком любящем человеке сидит крупица, кою не принято афишировать. Совершенно. Юри трудно признать, что в Юре есть то, что Кацуки так упорно тратил куда попало, и в конце концов, совсем растворил в кислой депрессии, лишаясь этого, воспитанного в себе самостоятельно, стержня. Будто подвешенный он находился рядом со своим мальчиком, что верит ему и доверяет, что надеется на защиту. Но как защититься большой подушкой?! — Перестань быть тряпкой! Юри хмурится и издает грудной рев, просто потому, что горло вновь давят чувства — в душе скребут кошки, имея завидно золотую шерстку. Неужели он настолько слаб, что готов сейчас сдать позиции и нарушить обещание? Конечно, когда подобные ситуации происходят в твоей голове — разум и душа реагируют совсем иначе, ведь до последнего в них теплится надежда о том, что «пронесет». Что это — лишь надуманная угроза, что не сможет воплотиться в реальность, где придется действовать и прикладывать максимум своих сил, чтобы сохранить столь дорогое, столь теплое, столь хрупкое счастье после затяжной депрессии и нескольких дней унижений, оскорблений и самобичевания. — Быть может… Он прав? Юри криво усмехнулся, поднимаясь. Его немного покачнуло от резкого подъема, что в висках отдалось слишком сильным стуком. Кацуки морщится и массирует их, тяжело дыша. Его разрывает на части, так, что хочется кричать — он поднимается лишь благодаря той тени решимости, что таится в нем. Лишь той тени, что он видит перед собой из-за окна, что освещает лед за его спиной. Ведь… Ведь если бы Юра тогда не сказал себе, в своей голове — «будь что будет», может быть, его бы не было у Юри? Быть может, у Юры не было бы Юри? Не было той семьи, что обдала его настоящей лаской и заботой? Не было бы?..

***

— А ты совсем тут обжился, — с легкой ревностью хмыкает Пхичит, но одновременно как-то беззлобно. По крайней мере, тот не преследовал цель поддеть Плисецкого этой фразой. — Я живу тут почти год, — Юра усмехнулся, стоя к парню спиной. Он варит кофе — когда блондин чувствует, как по его телу бегут мурашки, а тело изнемогает от призрачной тяготы — рука сама тянется к турке и молотому кофе. Странно, но здесь, в Японии, выгоднее покупать именно такой, а не гранулированный, отчего их с Юри кухня просто впитала в себя этот кофейный запах. — Конечно, я тут обжился. — его губы трогает легкая улыбка ностальгии. Порою он вспоминает, как шарахался от возлюбленного ныне Юри, как дергался от всего подряд и как теперь он нежится в его руках. Будто настоящий котенок! — Когда я тебя увидел, на фотографии, — таиландец украдкой взглянул на Юру, подпирая голову рукой, — ты мне вообще не понравился. Я был просто разочарован! — Пхичит хихикает, тупя взгляд. — Я ожидал увидеть действительно какого-нибудь застенчивого мальчишку, котенка, одним словом. А увидел тебя. Кота, наглого и вредного! — Серьезно? — столь откровенное признание заставило Юру обернуться, удивленно вскинув брови. Парень помешивает кофе в турке, приоткрыв рот в немом вопросе. — Ага, — легко соглашается брюнет, постукивая пальцами по столу. Юра чуть поджал губы, вновь отворачиваясь: ему не хочется видеть то, как фигурист нервничает. — Но знаешь, — тот задумчиво поднимает взгляд, устремляя куда-то в окно, что было зашторенным. — Когда я увидел, как ты на него смотришь, — Пхичит теребит ворот своей футболки, — мне показалось, что зря я так сильно негодовал по поводу тебя. Ух, это же надо так уметь! Юра хихикнул, разливая кофе по чашкам. — Такие большие, зеленые глаза и так смотрят на моего Юри, что… Я даже немного ревновать начинаю! — Пхичит смеется, наблюдая за тем, как Юра все же замешкался, задержав турку. — Пхичит, — тот чуть поворачивает голову. — Может, ромашку? — Да, ромашку, — уголки его губ нервно подрагивали, и таиландец еще раз убедился, что все же… зря наговаривал на малознакомого мальчишку. Хотя ревность все же бьет — ну, ну почему Юри позволяет носить его одежду только ему?!.. …Они молчали. В кухне издавали звук лишь большие часы, что были обыкновенными и тикали то ли неприлично громко, то ли они — неприлично долго и упорно молчат. Юра потягивает кофе из своей тигриной кружки, украдкой посматривая на ту, из которой чаще всего пьет Юри. В чем разница между ней и, к примеру, той, что сейчас занята напитком Пхичита — Юра не понимает, но такая странность почему-то его немного забавит. Или же, он настолько по нему сейчас скучает и так волнуется, что стремится не только вдыхать его запах, прижимая к носу рукав кофты Юри, но и цепляясь взглядом за такие, казалось бы, маленькие вещицы. Блондин посматривал и на Чуланонта — тот выпил чай почти до дна, даже не остудив его! Но видимо, эта высокая температура, что тут же «обласкала» его рот — привела того в чувства, заставляя успокоиться. Странно, ведь ромашковым чаем успокаиваются явно не так! Юра нервно усмехается — его мозг занимает парня чем угодно, лишь бы не испытывать эту тревогу, этот страх за японца, что до сих пор не вернулся. А ведь уже за полночь. Сон так и не пришел. Ни к одному, ни ко второму. Юрий нервно перемывал уже второй раз столешницу, видимо желая зачистить ее до блеска, а Пхичит просто растекся по столу, то и дело гримасничая. На мгновение Юре показалось, что тот сдерживает что-то невысказанное, но кажется, это лишь очередные пустые слова, чтобы просто заполнить образовавшуюся тишину. Плисецкий так часто делает, особенно в моменты, когда они с Юри были особо близки к ссоре, но по настоянию последнего так и не были развиты до настоящей ссоры, которую обычно демонстрируют влюбленные пары за закрытыми дверьми. — Я так хочу ему позвонить, — Пхичит нервно крутил телефон в руках, жмурясь. — Но не нужно. Брюнет готов лезть на стену — нестабильность Юри из-за депрессии его очень гложет и волнует — тот, может быть, и не сумасшедший настолько, но почему-то он в этом сомневается. Сомневается в том, что тот не причинит себе вред, пока за ним никто не следит — Пхичит рад, что Юра этого не видел. Не видел, как друг истязал себя, будучи уже на грани той злополучной депрессии, что затянула над ним тяжелые серые тучи, из коих даже не смел лить дождь — в этот период у Юри был минимум эмоций, и он казался очень грубым и бессердечным, хотя на самом деле это далеко не так. Запустив руку в волосы, таиландец нервно хихикает. — Такое чувство, будто за него беспокоюсь только я, — прищурившись, он взглянул на Юру, что остановился в своем занятии. — Если я не ною, как ты — это не значит, что я не волнуюсь. — достаточно жестко и грубо ответив на завуалированный упрек, Юра поджал губы. Его горло уже больше часа давит горячий обруч, благодаря которому от переживаний тяжело дышать. Он выполняет эти однообразные действия, чтобы просто занять руки и переключит мозг, что словно светодиодной лентой выписывает в его сознании имя японца, заставляя обращать внимание. Заставляя глотать ком беспокойства и волнения, каким бы крупным он не был. — Сходи в душ, раз так шило в заднице мешает. — Грубо, — фыркнув, Пхичит потер лицо руками. Он даже подзабыл о тех уведомлениях, что приходили ему из социальной сети — не было ни настроения, ни сил зайти туда и посмотреть, кто же там его отметил на фото. — Где у вас полотенца?..

***

Юра потягивал уже шестую чашку кофе. Таиландец лежал в гостиной на софе, то и дело крутясь и ерзая, укутываясь в одеяло. Он пытался уснуть, в то время как Юре не шел сон совсем. Он сменил уже третью кофту Юри — как только предыдущая переставала им пахнуть, — совсем грубо говоря, — он надевал новую, стараясь продлить это ощущение того, что Кацуки просто вышел в магазин, например. И совсем все равно, что на часах больше четырех утра, и через три часа их ждет начало очень трудного дня. — Пришел! — когда Юра услышал скрип двери, входной, он чуть не выронил чашку. Парень резко вскочил и, опередив запутавшегося в одеяле Пхичита, остановился на пороге, осматривая вошедшего Юри. Юрий тяжело дышал и, вытянув руку, не позволил пройти дальше и даже поприветствовать — Плисецкий мельком осматривает его на предмет грязи и чего-то, что могло бы быть подозрительным, но душа ноет вместе с сердцем, не позволяя разуму анализировать дальше. Блондин всхлипнул, совершенно этого не стесняясь, и крепко прижался к японцу, что удивленно распахнул глаза. — Ты что, совсем не спал? — изумленно проговорил Юри, нежно погладив того по голове. Касаясь продрогшими от уличного ветра пальцами его щеки, он ведет до нижней челюсти, очерчивая аккуратную линию до самого подбородка. — Юра? — Я волновался за тебя, — буркнув, Плисецкий дернулся и снова ткнулся носом ему в грудь, хмурясь. Он совсем не выглядел каким-то… злым? Удрученным? Уставшим? В голову стали лезть странные, неприятные мысли, на которые Юра просто зашипел. — Ты в порядке, Юри? Все хорошо? Замерз же! Дурак! Кацуки был уставшим — благодаря очкам, что он носил с собой всегда, так как иногда линзы ему мешают или надоедают, его усталых глаз видно не было, а розоватость щек была исключительной заслугой прохладной погоды. — Юрий, — Юри улыбается и кладет руки ему на щеки, заставляя вздрогнуть от внезапного холода. Парень чуть наклоняется и целует его немного пересохшие губы, крепко прижимая к себе. Он опустошен, настолько, что ему кроме этого ангела в руках больше ничего не нужно. Совсем. Ни горячего чая, что принес в последствие Пхичит прямо им в постель; ни теплого пледа, из-за которого Юра чуть не поругался с не менее возбужденным от прихода блудного Юри домой Пхичитом; ни поцелуя в лоб, что Юра оставил с бурчанием себе под нос. Ни трепетных объятий, в кои он был заключен цепкими руками, что были едва ли не сильнее его собственных. Юри счастлив. И терять этого не хочет. У него есть, ради кого совершать безумства и безрассудства.

***

Опустошение сопровождает Юри даже после сна. Он проснулся от дремоты сразу, стоило ему услышать будильник: мужчина аккуратно выпутался из объятий Юры, коего поцеловал в щечку — это был словно какой-то ритуал, повторяющийся изо дня в день. Он словно убедил себя в том, что если утром, почти сразу после пробуждения, не поцелует его — день пройдет плохо или вообще, зря. От этого жеста Юра не проснулся, лишь что-то пробубнил во сне, забавно хмурясь. Готовя завтрак, Юри старался не греметь посудой — а точнее, чашками, и несильно стучать по доске для резки ножом — из-за спящего в гостиной Пхичита. Вообще, он был немного удивлен тому, что он здесь: он не ожидал увидеть его в своей квартире, ведь большего негодования Пхичиту может принести бессонная ночь, или совсем малое количество часов сна. Почему-то, он очень плохо переносит подобное. — Ты в порядке? — брюнет прижимается к спине фигуриста, заставляя того вздрогнуть. — Юри? — таиландец чуть сжимает его пояс, жмурясь. Юра так быстро увел его в постель, что им даже не удалось переброситься парой фраз! — Да, — кивнув, Кацуки погладил его по ладоням, крепко сцепленным в замок. — Я в порядке. Ну, настолько, насколько это возможно, — устало и вымученно улыбнувшись, брюнет поправляет очки тыльной стороной ладони, хмыкая. — О чем думал? — Чуланонт выпускает его из своих объятий, усаживаясь на прежнее место, где восседал еще несколько часов назад, нервно теребя собственную одежду. — Поделишься? — это мало вероятно, что Юри действительно поделится с ним этим и хотя бы приоткроет ту штору в своей голове, за которой скрываются вчерашние мысли. Пхичит давно смирился с этим, но все же где-то теплится надежда на большее откровение. — Размышлял, — несколько исправил его японец, оборачиваясь. Он ставит чашки с кофе и чаем, ромашковым, на стол. Тигриная кружка уходит как всегда на место в углу софы — как там можно удобно сидеть, на самом деле, непонятно, но каждое утро Юра находит способ там устроиться; собственная кружка с кофе стоит рядом с этой правда дурацкой тигриной, в то время как обычная кружка с синим ободком оказывается напротив Пхичита. — Ромашка… Пф, — парень поежился, выдохнув. Размышлял — это намного хуже, чем просто думать!.. — О чем размышлял? — фигурист догадывается, правда догадывается и от этого не легче. Юри склонен к сильным переживаниям, и такие отлучения пусть и привычны для его друга, но все же неприятны. — Над выбором, который есть. Либо Юра, либо Дворец, — Кацуки чуть улыбнулся, поджав губы. Нервно облизнув губы, Юри выглянул в гостиную: Юра уже в ванной, и времени на личную беседу с Пхичитом у него не так много. Жаль, однако. — И что ты выбрал? — брюнет греет руки о чашку с ромашковым чаям, стараясь не кривить лицо от его запаха. Азиат чуть сжимал керамическую посуду, нервно сжимая и разжимая пальцы на ногах: Юри не должен видеть его взволнованность. — Все, — пожав плечами, будто это обычное для него дело, Юри опустился на свое место. — Мне нужно все, а как это получится — другой вопрос, — Кацуки об этом не думал, на самом деле. Вообще, в его голове нет ни тени плана того, как он убережет свое светловолосое чудо от ненужных глаз! Хоть в девичью одежду его одевай, ей-Богу. — Ты с каких пор стал таким… Другим? — ответ друга поразил Пхичита, и таиландец широко распахнул глаза. «Обычный» Юри бы вряд ли так легкомысленно отнесся к столь серьезным событиям! По крайней мере, так он считает, ведь фигурист ожидал более разумного ответа от взрослого парня. Неужели влияние подростка под боком как-то исказило его восприятие? Или наоборот, привело его в норму? — Просто… Да неважно, — Юри поджал губы, отстраненно улыбаясь. Парень гладит ободок своей кружки большим пальцем, чуть касаясь кофейной глади подушечкой, чувствуя, что совсем немного припекло. — Я не знаю, что делать, — честно признавшись, Кацуки поджал губы и продолжил: — но я знаю, что сейчас нет более вразумительного решения, чем-то, что предложил Плисецкий вчера. Он прав, и как бы мне не хотелось обратного, нужно попробовать. Время еще есть. Есть же?..

***

Майские дни встретили Милу беспокойством и очередной пилюлей успокоительного. Девушка поглядывала на давно собранный в дорогу чемодан и сквозь ее болезненно-виноватый взгляд легко можно прочесть предвкушение, что наверное и заставляет ее не впасть в очередной приступ самобичевания. Бабичева всегда считала себя его сестрой, старшей — так долго они тренировались вместе. Несмотря на то, что разница между ними всего в три года, ее совсем не смущало то, что его подготовка немного выше, чем у нее. Наоборот, ее это радовало, когда его успехи затмевали ее собственные — такой у нее характер, радоваться за других. Дядя, что покинул их семьи семь лет назад, всегда говорил, что друзья познаются не только в горести, но и в радости, и Мила, раненная его уходом, старалась жить с этой мыслью. Но почему-то, углубилась лишь в последнее, забыв о настоящей горести и боли, что могут нести ее близкие. Юра не делился с ней глубокими переживаниями, и девушка до последнего не знала, что происходит. Рыжая звонила ему, писала сообщения, но на все был один ответ: «Все нормально, просто устал от учебы». Она, закончившая школу, конечно понимает, насколько сейчас образование калечит психику обучающихся, и то ли потому, что не хотела видеть проблемы, то ли потому, что правда не замечала этого, верила этой наглой лжи, что медом лилась в ее уши. Ведь если все нормально — зачем тревожиться? Первым звоночком к понимаю обмана Плисецкого стало то, что тот внезапно пропустил тренировку. В один день он просто не пришел, и даже ничего не сказал — Мила пожимала плечами на вопросы Лилии, вертела головой на озадаченные лица некоторых девчонок, что тоже не брезговали затискать это милое чудовище, — он же так кривит личико! — и сама того не замечая, уходила вглубь своих мыслей, стараясь достучаться до блондина простыми смс-ками. И только Яков молчал, нервно ходя из одного угла ринка в другой, то и дело теребя шарф на своей шее. Вторым звонком к осознанию проблемы был разговор хоккеистов: Мила, переодевшись немного раньше подруг, стала свидетелем совсем случайного разговора — Данила с усмешкой слушал какого-то парня напротив него, — по голосу она не разобрала, кто это, — и после дружного гогота, он предложил: «А давайте зажмем его в душе? Может, понравится?» — и вновь гогот, сопровождающийся какими-то жестами, тень которых видела Мила сквозь полупрозрачное стекло двери. Девушка запустила руку в волосы, чуть сжимая и оттягивая пряди — словно это могло очистить ее голову от всего мусора, что она собрала за день в виде впечатлений и каких-то мимолетных воспоминаний: тяжелые думы преследовали ее до самого дома, в который и попала она не сразу — просто ключ, почему-то, соскальзывал с замочной скважины, ведь расфокусированный взгляд озабоченной Милы был везде, но не там, где нужно. Когда Юра совсем перестал ходить на тренировки, а Николай Николаевич — сперва нехотя плел ересь о том, что парень «заболел», Мила готова была выть от обиды на саму себя. Если бы Юра заболел, он бы все равно пришел сюда, или дал бы знать хотя бы Якову, что едва ли не лез на стену. Мужчина не говорил, отчего его настроение было таким паршивым, и почему в его кабинете все чаще стал появляться джин и коньяк, но многие видели, что эта проблема пусть даже косвенно, но связана с Юрой. Яков в свое время заменил ему отца, ведь Николай Николаевич просто физически не в силах был ему «додать» это родительской любви и строгости в полной мере. Так что немудрено, что Фельцман пусть и держал блондина в ежовых рукавицах и требовал от него немного больше, чем от остальных — потенциал же! — все равно любил как родного, чем заставлял умиляться даже Лилию. В браке у них детей не получилось, так что Барановская не удивилась такой привязанности, предпочитая свою прятать за маской жесткости и профессионализма. Мила ворвалась в кабинет к Якову после тренировки. Девушка была настроена решительно и требовала от тренера всю правду, что есть, и… И где-то в глубине души не хотела, чтобы она звучала как «издевательства», но к сожалению, правда такова. О том, что Юру побили прямо возле школы, толпой, Яков узнал тем днем. Мужчина отпустил своих подопечных, понимая, что еще немного и просто сорвется на них, и совсем не ожидал увидеть эту рыжую на пороге своего кабинета. Она так рьяно просила рассказать ей все, что Фельцман даже не старался скрыть свое негодование и боль, что таилась в нем. Принято, что мужчины — железные, никогда не плачут и никогда не скажут, что плакали, что их сердце рвется от разрушительной боли; принято считать, что мужчины — это просто хладнокровные люди, которых ничего, кроме собственной выгоды и секса ничего не интересует. Но это — не так, и всепоглощающая боль слишком явно читалась в его глазах. Так, что Мила оторопела, изумленно распахивая собственные синие глазища, неловко сжимаясь. Словно она ворвалась в слишком личное пространство. Этот кабинет давно превратился в некий кокон, где Яков привык высказывать свои эмоции и чувства. Здесь происходило многое — и лились чужие слезы обиды, злости или счастья; решались важные и очень сложные вопросы, что после отдавались головной болью; происходили моменты настоящего, искреннего счастья и душевной близости — любовь, которую он питает к своим уже выросшим воспитанникам, он выражает в щедрой похвале и гордости за их высоты, поддержкой в моменты неудачи. И все это обсуждалось здесь — в кабинете, усыпанным наградами, медалями, фотографиями, какими-то симпатичными безделушками-сувенирами, что привозили ему воспитанники. Многим он стал отцом, другом и советчикам — даже девушки, что вопреки полу тянулись к нему как к тому, кто точно поможет не могли чувствовать к нему ничего боле, кроме дружбы, доверия и опоры рядом с собой. Да, Яков ругался, на них же, отчитывал, оставлял на дополнительные нагрузки, «издевался» невероятным количеством часов проката, повторов; требовал, как иногда казалось, «заоблачных» высот, что после были легко покорены благодаря лишь его выдержки всех подростковых и детских истерик. Он был суровым, жестким, но справедливым и правда любящим. Правда, последнее не было доступно всем — лишь за закрытой дверью его кабинета, куда можно было прийти просто ради того, чтобы высказаться, и совсем не страшась непонимания. Яков в свое время очень сильно ссорился с родителями Виктора. Как оказалось, его мать была той еще стервой, и совершенно не умела находить общий язык как с первым ребенком, старшей сестрой Вити, так и с ним самим. Отец был слишком прямолинейным, хотя его отношения с Виктором были намного лучше, но факта того, что мальчишка страшно не хотел возвращаться домой — был на лицо. Фельцман начал заниматься с ним еще в его детские годы, когда Никифорова перевели в его школу из-за огромного потенциала, что скрывался за этой детской спиной. Тренеру было видно, как к мальчику относятся его близкие — мать вечно вторила, что это пустое занятие, требующее много денег, а отец пусть и не выражал прямой антипатии к фигурному катанию, лишь отмахивался, называя это царапанье льда детской забавой за большие деньги. Виктор только нашел то, чему желал бы посвятить всю свою жизнь, но его крылья по перышку ощипывала семья, считавшая, что это бред и вообще, Вите стоило бы налечь на математику в начальной школе, ведь у него большая карьера именно математика! Или физика-ядерщика, как там выйдет, ведь в первом классе физику просто не объяснишь. И Яков отстаивал эти крылья — мальчик приходил к нему и обнимал, тычась носом в бок. Так крепко и так отчаянно, словно искренне желал найти в нем свою защиту, видя то, как этот не очень симпатичный мужчина — ну, такова природа, — относится к другим детям. И Фельцман старался — ссорился, ругался, скандалил и нередко оплачивал из своего кармана какие-то расходы на сборы или соревнования. Виктор узнал об этом годами позже, когда все же детская невинность спала с его больших голубых глаз. Быть может, бездетный брак с Лилией — а этот союз был просто обречен на провал, — пробуждал в нем такие чувства, ведь окруженный детьми и подростками мужчина, в «самом рассвете сил» и с советской установкой в голове, не мог, или не получалось у него вести себя иначе. Барановская не стремилась к продолжению рода, так как балерине, тем более ее уровня, это могло бы выйти в самые разнообразные последствия. И вместо первенца у Фельцмана появился с десяток! Сейчас он стар — седина ласкает глаз, как и забавная залысина под шляпой, а морщины давно исполосовали его лицо, но вот относится он по-другому не стал. Не сумел — все его протеже в разный период времени были членами этой ледовой семьи, да и сейчас таковыми остаются, пускай некоторые давно забросили спортивную карьеру. Фельцман был очень привязан к Виктору, и даже сейчас с искренностью верит хотя бы во что-то человеческое, что сохранилось в нем сквозь все то, что тому пришлось пройти. Любовь, что он испытывает к Юре граничит с отеческой — его норов, его характер, его темперамент и невероятное трудолюбие удивили мужчину, заставляя проводить с ним больше времени. Сначала, да, как тренер с учеником — они ссорились, грызлись, и даже умудрялись не разговаривать друг с другом, хотя все равно остывали, говоря по душам. Мальчик оказался ему очень близок, и почему-то заставлял его ощущать дежавю. Ведь Виктор был таким же — точь-в-точь, разве что, за плечами Юры стоит дед, что являлся на каждое соревнование, на каждое награждение, на любое событие, в любом своем самочувствии. Яков был восхищен этим мальчишкой, особенно когда он, еще в одиннадцать, честно признался в своих целях. Быть лучшим не для того, чтобы сиять в свете софитов и доказать что-то кому-то, а для того, чтобы наконец-то отдать дедушке все то, что он в него вложил. Отплатить тем же, и наконец-то быть в силах позаботиться о своем старике. Прошли года, а цели Юры не менялись — тот становился все сильнее, разве что, после Фельцман чисто случайно узнал о том, что стало катализатором к такому. Он скептично отнесся к восхищению Юры Виктором, и когда тот стал пытаться повторять какие-то отдельные элементы с достаточно сложной, «не по возрасту» Юры, программы, окончательно убедился в том, что они действительно похожи. Виктор предпочитал просматривать программы более взрослых фигуристов и копировать их, даже не имея опыта в элементах и вообще не зная, как их правильно делать — но старался, наращивая собственное умение. После стакана коньяка Фельцман становится куда мягче, не правда ли? В отличие от Лилии, что после бокала красного вина еще сильнее замыкается в своих чувствах. Балерина не была столь холодна и похожей на статую античных мастеров — лишь привычка, «рабочая» атмосфера заставляла ее возвращаться к этому облику, в котором нет места чему-то более чувственному и приземленному. Барановская топит печаль в вине, правда, не находя там истины; она притесалась к этому грубому блондину из-за его рвения и пусть и напускной, но зато честной грубости. Лилия была приятно поражена, когда увидела их с Яковом очередной спор, по поводу элементов. Юра настаивал, что сможет, и вообще, тогда на кой-черт они катают одно и тоже, в то время как Яков старался его разубедить. Лилия позволила себе поддержать Плисецкого, за что получила неодобрительный взгляд Якова: Юра не смог правильно выполнить вращение, и неправильно потянув ногу — зацепился зубьями за лед, падая на бедро. Ничего серьезного — крупная ссадина, но зато чересчур гордый взгляд зеленых глаз. Наверное, он и покорил ее окончательно — Барановская возложила на него достаточно большие надежды, с упоением наблюдая, как тот справляется. Это грело сердце, и невольно им приходилось контактировать ближе, чем есть только благодаря тренировкам в классе хореографии — именно тренировкам, ведь одного балета, на ее взгляд, ему было недостаточно. Упертость и грубоватость этого блондина забавила ее, заставляя словно мериться силами: чем больше она взваливала на его плечи, тем лучше он справлялся, правда, занимая больше времени. И в силу этого большего количества времени им удавалось поговорить — она сама не заметила, как лукаво спросила о школе, мол, «а там ты тоже так ноешь?» А дальше, как говорят в сети, «понеслось». Если Яков принимал Юру как своего достаточно свободно, то Лилия предпочитала держать дистанцию, разве что, нередко одергивая бывшего супруга в спорах с мальчиком, поощряя его трудолюбие и желание попробовать что-то более сложное. «Он хочет быть лучше, Яша.» — прохладно говорила она, в то время как в ее глазах трепетало странное пламя, и казалось, что если ее взгляд хотя бы мимолетно упадет на эту ледовую гладь — его уже не станет. Когда же ее ушей коснулась новость о том, что Юра пропал — она, как многие подумали, отнеслась очень скупо. Флегматично что-то бросив на этот, как ей подумалось, слух, женщина прошла в свой кабинет с крупным окном. Рука сама потянулась к чашке кофе, что стоял на ее письменном столе — она нервно глотала этот напиток, кашляя: сердце пропускало удар, а мозг не хотел признавать правдивость этой новости. Она никогда не признается, что этот мальчик спустя столько времени вместе стал ей дорог. Мила, кажется, все те месяцы до того поста в инстаграмм отгоняла от себя это чувство вины, что окутывало ее душу, заставляя задыхаться в кашле. Якова уже знали в элитном алкомаркете, куда он заезжал раз в месяц за новыми пилюлями душевного равновесия, и весь его вид показывал, что не стоит мужчину спрашивать, куда он столько берет — боль в сердце терзает его, оставляя рваные укусы. Но ведь ничто так не дезинфицирует, как спирт. Когда же, в тот апрельский день, Мила зашла в инстаграмм к Виктору, — просто увидев оповещение, — девушка вскрикнула. Мама, испуганная таким девичьем воплем, приоткрыла дверь, смотря на дочь изумленными глазами: девушка подскочила на постели, держась за спинку кровати — Мила что-то бормотала себе под нос и покрутила головой, словно желая убедиться, не обманывает ли ее зрение. Яков дал сегодня «выходной», но отчего-то сердце подсказывало, что мужчина вновь утопает в этом квадратном кабинете, что напоминал коробку. Наспех одевшись, она попрощалась с матерью и выскочила из квартиры, перепрыгивая ступени. Ее мобильник был заряжен наполовину, но она бежала так, словно в нем оставалось едва ли пятнадцать процентов и устройство на грани выключения. Рыжие волосы были небрежно собраны в пучок, а макияжем на лице даже не пахло — некогда всегда аккуратная и ухоженная фигуристка выбежала прямо в домашней майке, просто накинув себе на плечи плащ. Бабичева тяжело дышала уже у входа в комплекс, чувствуя, что от столь интенсивного бега и переживаний кружится голова — осев на скамью, она позволила себе минуту отдыха, а после — снова сорвалась с места. Ноги сами несли девушку в кабинет к тренеру, ведь из-за слезящихся глаз она попусту не видела, куда идет. Дрожащий рукой протянув мужчине свой мобильный телефон, она давит плач стаканом нетронутого еще Яковом виски — не поморщившись, рыжая садится в кресло, утирая нос рукавом верхней одежды. Фельцман изумленно смотрит то на мобильник, то на саму девушку, что ничего ясного ответить так и не смогла. А после — не смогла и Лилия, подавившаяся очередным глотком вина от звонка бывшего супруга, с которым сблизилась из-за общей беды.

***

— Мысль хорошая, — Пхичит кивнул. — Но кто ее исполнять будет? Это же… Ну, затратно. — Знаю, — Юри хмыкнул, отпив кофе. — Поэтому придется просить Виктора. Хотя, я все еще хочу сломать ему нос. — флегматично бросил японец, размяв плечи. — Не обращай внимание, это личное. — Когда желание сломать Никифорову нос стало личным? — Пхичит удивленно вскинул брови и поддался назад, явно не ожидая такой фразы. Юри, конечно, не агрессивен, но… Но все равно! — Когда ты стал лезть в чужую личную жизнь? — Юрий, что отряхивал волосы от воды, хмыкнул и поджал губы. Ну, он не подслушивал — просто застопорился на пороге кухни, с кем не бывает? Блондин оставил влажное полотенце на плечах, потирая глаз. Лениво обняв японца за шею одной рукой, он прижался губами к его макушке, тут же краснея — писк, что издал Пхичит, сильно резанул слух: Плисецкий без зазрения совести бросил в него полотенце, вызывая легкое хихиканье Юри. Что, японцу было приятно, что Юра так резко дал понять, что он — его собственность. Грубо говоря: обычно, от этого котенка не стоит ждать ласковых слов, а тут — подобное! — Брось, тигренок, — Юри улыбнулся, — это же Пхичит. Просто прими то, что иногда он будет это делать. — Кацуки обнял его за бедро, касаясь горячей от кофе ладонью его обнаженной кожи. Юра чуть порозовел, отворачиваясь к окну, но не отходя: фигурист лишь ближе прижался, обнимая его обеими руками. Блондин испугался, не найдя его рядом — казалось, что тот и не приходил вовсе, и энная чашка кофе просто снесла ему крышу, но после так приятно было слышать его голос. Видимо, это и называют «волнением за близкого» — Юра даже поймал себя на мысли, что ему немного неловко перед дедушкой, когда тот не смел ложиться спать даже тогда, когда парень приходил поздним вечером. — Вы милые, — вздохнув, таиландец все же повесил влажное полотенце на спинку стула и оперся локтями на стол, улыбаясь. — Очень милые! Правда, целоваться будете потом. У нас время, время! — Время еще есть, — Юра отпрянул от японца, но ненадолго — лишь для того, чтобы взять свою кружку и сесть ему на колени. Кацуки заметно напрягся и на его скулах выступил румянец. — Так что давайте нормально позавтракаем и пойдем во Дворец. Юко писала смс-ку, что сегодня просили заявиться в одиннадцать утра. — и на кой-черт они встали к семи, — ну, а кто-то и вовсе к восьми, — утра?

Il est temps que l’on s'éveille Il est temps que l’on essaye Oui seule l’audace paie Non plus rien ne nous effraie Il est encore temps ~ Пришло время проснуться Пришло время попытаться Да, только смелость вознаграждается Ничего больше нас не пугает У нас еще есть время