Волшебник Гиллингема

Ньют Скамандер, известный зоолог, писатель и путешественник, совмещающий еще кучу разных характеристик, не появляется на первых страницах газет и не светится перед камерами уже несколько лет. Три тиража книги «Фантастические звери и где их найти» раскупили быстро, кто-то даже хотел включить её в список школьных учебников, но согласовать это с автором не представлялось возможным по причине его полного отсутствия. Произведенный книгой фурор стал отличным мотиватором поклонников со всего мира устремиться на поиски, но почему-то все оказалось тщетно. Разумеется, ведь этот самый автор копошился у подножия Кордильер в поисках очередной «фантастической твари», едва узнал, что она (возможно) там есть. А еще это было неплохим укрытием. Однако, всеобщая заинтересованность довольно быстро сошла на нет. Длилось бы дольше, но 1939 наступил неожиданно быстро. Многие позже назовут его едва ли не худшим годом в истории человечества. Нет, первая половина прошла на удивление неплохо, если не особо обращать внимание на окружающую действительность, но к концу августа не видеть всего стало невозможно. Даже живя в США, объявивших нейтралитет, газеты почти мгновенно переключились исключительно на трансляцию и публикацию европейских новостей. И рано или поздно, он должен был вернуться домой, потому что несмотря на все свои разъезды и путешествия, Ньют Скамандер остается британцем, который обязан поддерживать свою страну, как бы сильно она ни притесняла таких как он. Чертов идеалист, если честно. Было бы не так страшно, будь он один, но… Он умолял её остаться там. Не ехать черт знает куда, в разгар войны, пусть даже и не вступая в неё в открытую, и даже зная, что она все равно откажется, пытался убедить. Разумеется, ничего не вышло. Порпентина Голдштейн слишком своенравна и упряма до безрассудности, а еще до той же самой безрассудности влюблена в него, и если кто-нибудь хоть на секунду поверил бы, что она останется в сравнительной безопасности, вместо того чтобы ехать в Британию, то получил бы лишь усмешку в ответ и прощально-издевательский взмах платочком с кормы лайнера. Она действительно достает клетчато-желтый платок и машет, но в пустоту, собравшейся на причале серой, безликой толпе, с недоверием и даже некоторым любопытством рассматривающей безумцев, решивших добровольно покинуть оплот миролюбия и стабильности, уехать в самый центр непонятно чего. ** 1945. Эхо материковой войны отдается не так сильно, если жить в районе Гиллингема, не выезжать за его пределы и выбираться только в ближайшую типографию в трех минутах езды. Точнее, вообще почти не отдается. Северная часть Дорсета словно отрезана от остального мира. Местная газета отчаянно нуждалась в редакторах, журналистах и прочих, чтобы хоть немного освещать события, но большая часть из них либо давно уехала в бронированных вагонах, либо больше не вернется обратно. И теперь вряд ли люди задумывались, что скромные инициалы «Н. С-дер» принадлежат едва ли не самому популярному автору последних лет, вынужденному устроиться неприметным художественным редактором в такой же неприметной конторе, ведя совершенно неприметную жизнь. Ньют отдается этому делу со всей возможной страстью. Не из-за особой любви к делу, но потому что ему отчаянно не хватает путешествий. Жалкие крупицы информации, изредка просачивающиеся в город, не могут исчерпать интерес, и это — единственное что остается. Но даже в этом случае есть что-то завораживающее. Что-то, что заставляет с каждым разом все сильнее стараться сделать это хорошо, пусть даже и получается не с первого раза. И даже не со второго. И не с третьего тоже. Почему-то семи тысячам горожанам стала необычайно нравиться новая работа издательства. Настолько, что утренние тиражи газет расходятся еще до обеда, а давно не раскупавшиеся книжки после каких-то непонятных манипуляций с обложкой почти полностью исчезают с полок. Директора радостно пожимают друг другу руки и иногда говорят что-то вроде «это настоящее волшебство», а Ньют едва заметно улыбается, пряча волшебную палочку в карман пальто. Письменный стол в его доме завален грудами уже не нужной бумаги, разметок, неверных иллюстраций, кривых чертежей и множеством огрызков листов, испачканных кляксами. Вместо этого Ньют бормочет под нос непонятные слова, время от времени расчеркивая что-то на бумаге. Использовать свои силы по-настоящему придется еще очень не скоро. Если вообще придется до того момента, как он покинет Дорсет. Да и вряд ли кто-нибудь вообще признает его, позволит быть открытым и честным с людьми. Но осознание этого почему-то не заставляет Ньюта разочаровываться. Вместо этого он лишь дольше засиживается за работой, все четче прорисовывая картинки к очередной детской книжке, приписывает несколько строк в аннотациях, якобы от «автора», думая, как бы сделать их немного праздничнее, потому что стоит признаться, что они все заслужили этот праздник. Первое мирное Рождество за последние годы. Должно быть по-настоящему особенным, не так ли? Ньют Скамандер засиживается за работой допоздна, может быть, лишь втайне жалея, что не скоро вернется к обычной жизни. Но ведь сейчас он намного нужнее этому городу, чем необходим где-либо еще. Рождество 1945 года обещает стать самым лучшим рождеством Гиллингема.