Кошмары

Война – это дым и гарь, это трепет низких облаков, которые, кажется, касаются самой земли в попытке удержать хрупкое равновесие. На войне нет места радости и весёлым разговорам, там только смерть и крики. Горе. Меншиков не знал об этом, не мог знать, когда отправлялся за Петром в поход. Нет, он не жалел. Не жалел ни минуты о принятом решении, о том, кем он стал. Оборачиваясь назад, в прошлое, юноша понимал, что ничего менять в нём не хочет. Потому что среди дыма были и другие, светлые годы, потому что некоторые мгновения стоили часов, даже дней атаки. Потому что сердце его давно уже безвозвратно отдано. Тому, кому оно и не нужно вовсе. Нет, ну какое царю дело до него, Алексашки. Тем паче в таком трепетном вопросе, который следует назвать грехом и пошлостью, но язык не поворачивается. Пётр смело идёт в атаку, смеётся громко на пирах, с азартом обсуждает планы, пугает и казнит провинившихся, а иногда, редко при всех, трясётся в безудержном приступе, протяжно воет и кричит, кусая до крови губы или руки. Ух, жуткое проклятье, нечистый бы побрал эту хворь! Алексашка чувствует страх царя. Он наполняет пространство ночью, он не даёт спокойно спать и гонит, как дикого зверя, прочь. На свежий воздух. Где-то там находится палатка Петра, её скрывают тени. Меншиков может найти её с закрытыми глазами, но решается только сегодня. Когда сердце стучит особенно тяжело в предверии чего-то худого. Стража пропускает его молча. Ему верят. И это даже немного странно. Немного пугает. А вдруг... Но сейчас не об этом. Пётр спит. Тревожный, бледный, даже во сне его не покидает это выражение волнения и беспокойства. Сегодня днём, когда Алексашка помчался на врага, не жалея собственной жизни, царь выглядел примерно так же. Словно бы ему...не всё равно. Тихо, как кошка, ступая по полу, Меншиков подошёл поближе к его государю, присел, склонил голову набок. Пётр не двинулся с места, так и лежал. Спал, вестимо. Устал ведь за день как чёрт. Алексашка тоже устал, но сон его не брал. Бывший денщик осторожно взял ладонь Петра и прикоснулся к костяшкам губами. Медленно целовал, наслаждаясь запахом и мягкостью немного шершавой на первый взгляд кожи. У царя руки рабочего. В них нет той манерной ухоженности и аккуратности, но это даже хорошо. Это по-особенному. Словно бы Пётр олицетворяет всю Россию своим видом. Великий и могущественный, но, вместе с тем, работящий и бедный. Иногда холодный и жестокий. Ведь эти пальцы, эти ладони могли больно бить. И, Меншиков уверен, они умели нежно ласкать. Прикасаться к щеке, гладить, трепать волосы, задевать приоткрытые губы. Вот так, как сейчас... Сейчас? Алексашка замер, поморгал несколько раз – нет, не привиделось. Царь смотрел на него блестящими, немного хитрыми и сонными глазами. – Мин херц? – тихо спросил Алексашка, выдохнув воздух сквозь зубы(пальцы царя вновь коснулись губ, а потому дыхание сбилось, сердце начало отбивать военный марш). – Алексашка? – повторил интонацию Пётр, лукаво и немного печально улыбнувшись. В его глазах – тень сна. Кошмара. И Меншикову хочется то ли вечно смотреть на него, то ли отвернуться. Он выбирает второй вариант, потому что первый – непозволительная роскошь. В душе всё протестует. Телу слишком нравились прикосновения царских дланей. Душе тоже. Ведь это она так сладко сжималась внизу живота, словно бы в спираль или пружину закручиваясь. – Простите. Я не хотел вас будить, мин херц, – Алексашка краснеет и радуется, что в темноте его лица не видно. Иначе царь бы ещё подумал чего.– Мне чёй-то не спалось. Вот и решил вас проведать. Думал – спите. Ан нет. Чего ж так? – Мне снились кошмары, – Пётр говорит медленно. Каждое слово – два удара сердца. Меншиков тяжело вздыхает. Кошмары короля – дело слишком личное и до безобразия печальное. От них не спасали ни заморские травы, ни алкоголь, ни лечебные средства. – Мне жаль. Я могу вам помочь, мин херц? – а в глазах у Алексашки только одно простое желание — остаться. Он будто бы взглядом умоляет Петра, а тот слышит, всё, конечно же, слышит. И улыбается как-то удивительно по-доброму, неожиданно открыто: – Ложись ко мне. Может, сон быстрее придёт. Меншиков улыбается в темноту, осторожно подходит к кровати и ложится, скинув сапоги, забавно качнув ногами. Прижимается к Петру близко-близко, блаженно жмурится, ощущая тепло и ровное дыхание. Царь обнимает его одной рукой, прижимается к шее губами. Сначала это просто объятие, которое ничего не значит, но, когда Пётр осторожно прокладывает дорожку поцелуев вверх, к скуле, Алексашка судорожно выдыхает, едва ли не постанывает от приятных ощущений. И поднимает голову, чтобы продлить их. Царь смеётся тихо, его рука осторожно исследует тело. Молчаливо. Она ищет конец рубахи, легко ныряет под него и оглаживает спину, переходит на плечи, легонько задевает и сдавливает сосок. Меншиков выгибается и прижимается к своему верному товарищу ближе, прикрывает глаза. – Мин...Херц... – сквозь зубы выдыхает Алексашка, когда на нём уже почти нет одежды(и как это Пётр так быстро со всем справился? Совсем недавно одетый был, а теперь нагой). Пьянея от собственной смелости, юноша оседлал царя, посмотрел внимательно в его глаза. Среди тьмы они напоминали тлеющие угли, но в них до сих пор хотелось тонуть. Здесь, во владениях огня и криков умирающих, каждое чувство обострено до предела. Особенно ощущение любви и бесконечной преданности. Их первый поцелуй – неловкий, но пылкий. Оказывается, Пётр целуется робко и несмело. Словно бы боится показать присущую ему во всём грубость, испугать. Это даже смешно, потому что Алексашка принял бы его любым. Абсолютно. Должно быть, любовь. Впрочем, когда Петру надоедает играть в нежность и он резко входит, издав тихое рычание, прикусив легонько чужое ухо, Меншиков готов отречься от своих слов и мыслей целиком и полностью. Он даже вырваться пытается, но царь не отпускает, вестимо. Успокаивает, шепчет на ухо что-то до нелепости глупое, так не подходящее его образу грозного правителя. Через некоторое время Алексашка привыкает к ритмичным движениям, стонет уже от удовольствия, а не от боли, сам стремится принять больше. Пожалуй, даже больше, чем может взять. И вспышка удовольствия, пронзившая тело – блёклый отголосок великой любви. – Мин херц... Спите спокойно... – тихо выдыхает он. – А я до последнего буду охранять ваш священный сон. Пётр улыбается и ничего не говорит. Он знает, что этой ночью кошмары его уже не потревожат.