Скорпиону

Она достаёт из моего забитого горла птиц, кладёт мне на руки, я их качаю, я с ними танцую и их целую в треснувшее крыло. Она достаёт по одной из горла, сдавливает на шее кожу, я слышу их хруст и открываю рот. Перья медным звучат на языке, я вижу их маленькие сердца у неё в руке, я вижу, как она раскрывает объятия, я обнажаюсь и падаю ниц. Вот стоит она — моё живое распятие — и зовёт к себе. Что ни сделает — во мне остаётся иглой и сочится ржавым, я не помню времени, когда бы она меня не держала и не звала своей. То приходит в ночь посидеть к изголовью, шепчет мне что-то на древнем и призывает птиц. И приходят птицы. Она спрашивает: — Кому ты молишься перед сном? — а после снится. И случается зло, и растёт разлом между мной и небесной гладью. Снимает кожицу с виноградин, бросает на пол и давит вино. Птицы поют, но не помнят нот, птицы выходят из горла и вьют гнездо. И отныне здесь винный дом или дом вины, не помню. Мне не больно — она носит мне морфий и туже стягивает петлю. Она всего лишь блудница, а я всего лишь её люблю и умираю в полдень, сточенная под корень её руками. А она всё приходит да к изголовью. Шепчет на древнем, вскармливает любовью, что растекается ртутью на языке, вскипает губами её на моих губах. Я говорю ей: — Молитвы горят во рту. Приходи поутру, принеси отравы. И язык её раскалённый пеплом набил мне гортань, я стою, онемев от воя, сломлена посреди хребта. Не вдохнуть и не выдохнуть, я — пуста. Наступает полдень.