on the roof.

«Намджун, смотри на меня! Ну же, подними голову, вот он я! Хен, смотри, я кружу-у-усь!», — в пустой танцевальной студии отдавались эхом возгласы хрупкого бледного мальчика. Намджун сидел на полу под дверью, опустив голову на колени. Юнги был в каждом зеркале студии и, немного размыто, его очертания отражал холодный белый кафель. «Джун, я здесь! Взгляни на меня, хен! Взгляни-и-и!» Сбившееся дыхание и холодный пот. Намджун дрожащей рукой проводит по волосам: — Это всего лишь сон. Ты — сон. Тебя нет. Снова 6:20 утра на часах, за окном ноябрь: холодно и туманно. В сером свете, падающем из окна на кровать Намджуна, парень судорожно ищет ключи от квартиры среди тонны одеял, простыней и подушек. Его кровать похожа на маленькую Вселенную. — Засыпать нельзя, иначе ты снова появишься. Комната Намджуна напоминает мастерскую художника: стены увешаны незаконченными портретами круглолицего юноши с челкой, из-за которой не видно глаз; на полу разбросаны угольки, ножи, банки с красной краской; зеркало, что висит напротив кровати, разбито вдребезги и неумело склеено вновь; вся мебель сдвинута в один конец комнаты и завалена одеждой, полотенцами и плюшевыми медведями; на двери выцарапано 364 креста, он их выцарапывал каждую ночь, после того, как ему снился Юнги. Среди этой груды вещей, Ким находит свою старую серую толстовку, которую только и носит вот уже год как. Быстро надев ее поверх синей шелковой пижамы, парень выбегает из квартиры, совершенно не заметив, что забыл обуться. Сеул утром прекрасен: небоскребы не бросаются в глаза, звук машин не заглушает шум ветра. Погруженный в собственные мысли, Намджун проходит так не один квартал. Он идет быстро, не вглядываясь в лица прохожих и не смотря на свое отражение в витринах еще закрытых магазинов. Тело парня покрывается мурашками и руки от холода начинают отдавать синевой, но Намджуну на это все равно, он сжимает кулаки покрепче и, устремив глаза в пол, быстро и нервно идет вперед. Его мысли непонятны даже ему; он вспоминает хрупкое тело Юнги, линию его подбородка и сладко-хриплый голос, который так нежно умолял: «Намджун, смотри на меня!», его круглое лицо, сахарная белизна кожи, горячее дыхание заставляют Намджуна остановиться. Сердце колотится бешено. На глаза наворачиваются горячие слезы. На душе гадко. Парень всем телом прижимается к кафельной стене, от чего ему становится еще холоднее, но спокойнее. Он стоит у заброшенной высотки в самом центре города. К нему вдруг вернулись все человеческие чувства, он озяб и увидел, что его ноги сбиты в кровь. «Хочется укрыться от города» — подумал Намджун и зашел в заброшенное здание. Он здесь никогда не бывал, но точно знал где находится ободранная зеленая дверь, что ведет к лестнице, где разбитый вдребезги зеркальный лифт и что окно на 17 этаже выбито. «Лифт не работает, придется идти пешком» — решается Ким. Лестничная клетка первого этажа вся в пыли и паутине, окурки сигарет на полу, пятна от них же на белоснежных стенах. Семнадцатый этаж возвращает Намджуна к реальности: битые стекла издают хруст под его босыми ногами, а только что выступившая кровь замерзает под порывом холодного воздуха, проникающего через выбитое окно. Поднимаясь все выше, нутро парня пылает все ярче и горячее. «Почему это здание заброшенное? Почему его не снесли? Почему я бешусь от этого? И зачем я иду дальше?» На 29 этаже ему становится трудно дышать; стеклянные глаза и синие губы еле двигаются, а внутри пылает. Намджун ложится на ступени и смотрит в пролет вверх. «Это что, кеды?» Его взгляд оживает, а мертвецки бледное тело наполняется теплом. Не заметив ни черной куртки, прожженной сигаретами на 36 этаже, ни красной потрепанной кепки на 39-м, спотыкаясь и раздирая пижаму, Намджун стремится к 43 этажу. Старые потрепанные конверсы были привязаны на 43 этаже к перилам. Когда-то белые, кеды с пятнами засохшей крови и виски, вызывают у Намджуна чувство гнева и отчаяния. Где-то там, между ребер, его нутро жжет и кровоточит. Ким отвязывает кеды, но не решается их обуть. Пусть его ноги кровоточат, но кеды он понесет в руках. Снова погруженный в мысли, Намджун натыкается на кровавые следы пальцев, оставленные на белоснежных стенах 66 этажа здания. Он проводит по ним рукой: следы мокрые, кровь пачкает болезненно-холодные руки парня. Отпечатки кровавых пальцев тянутся все выше и выше и обрываются лишь на 70 этаже. Последние пять этажей не выдают человеческого присутствия: ни следов от ног, ни окурков сигарет, никаких выбитых стекол, лишь раздражающая белизна, ровно лежащая пыль и больничный запах. На последнем 75 этаже Намджун уже не чувствует холода, лишь безумное желание спать. Дневной свет пробивается через открытую дверь, ведущую на крышу высотки.