on the roof.

«Намджун, э-э-эй! Ну же, посмотри на меня! Идиот, где ты так замазался?» — холодные сахарные пальцы едва ли слышно касались лба Намджуна. Немного поморщившись от дневного света, уставший и промерзший Ким приоткрыл глаза. Он не понимал до конца где он, почему он босой, израненный, его руки в крови, а штаны от пижамы изодранны. «Ну наконец-то. Мне было скучно без тебя. Не оставляй меня на долго одного!» — Юнги медленно опустил руку со лба на шею, приблизился лицом к Намджуну и укусил его за мочку уха, «Слышишь? Не оставляй меня одного» — сладко прошипел Юнги. По телу парня пробежали мурашки, он окончательно проснулся. Дневной свет был загорожен круглолицым, бледным, дьявольски красивым юношей с вечно кровавыми губами. Юнги пристально смотрел в глаза Намджуну, а он избегал его черных глаз. — Я сплю, я сплю, я сплю, я сплю! — кричал в пустоту Намджун, — Ты невозможен! Он хватался за голову, на толстовку капали горячие слезы, внутри него истерзанная душа билась в агонии. — Прекрати вопить. Я есть. Я возможен только для тебя и только здесь. Ты разве не помнишь это место? — на лице Юнги показалась тень улыбки, а черные глаза злобно смеялись. Намджун долго молчал, устремив глаза на ноги юноши. — Да, кстати. Отдай мои кеды. Зачем забрал их с собой, если не собирался обуть их? — с насмешкой спрашивал Юнги. Ким все еще молчал, сжимая в руках покрытые инеем конверсы. Юнги сел к нему на колени, разжал замерзшие пальцы и забрал обувь. Только сейчас парень увидел своего сахарного монстра: изодранные черные джинсы, белая футболка, порванные браслеты на правой руке; скулы, губы, подбородок, локти, колени… Все тело покрыто ссадинами; черные волосы напоминали гнездо. — Почему не забрал мою куртку и кепку? — все еще сидя на коленях Намджуна с кедами в руках, спрашивал Сахарок. — И отдай мою толстовку! Она тебе не идет, совершенно. Ким ничего не понимал. Он не помнил как добрался до крыши, зачем это сделал, кто этот наглый юноша и почему он у него отнимает одежду. Единственное, что он узнал — его голос. Вечно хриплый, грубый, с насмешкой, но такой сладкий и знакомый голос Юнги заставлял кровь Намджуна бежать по венам. — Кто ты? — Я Мин Юнги. Я то, что у тебя горит внутри. Вспомни свою комнату, мое лицо так часто никто не рисовал. Я — твои кресты на двери. У тебя их 364. Ты сегодня не отметил меня, кстати. Сердце колотилось как бешеное, Намджуну становилось жарко. Юнги расчесывал пальцами волосы Кима, а Ким приковал свой стеклянный взгляд к парапету. Когда-то железный, ржавый парапет был покрыт каплями засохшей крови, размытой дождями. Под солнечными лучами, он казался рыжим. — Да, ты не знаешь что тут произошло, но чувствуешь, верно? 364 креста, Намджун, сегодня 365-й. Целый год, Ким. Взгляд парня останавливался то на белоснежной коже Юнги, то на парапете, потом скользил вниз по ногам Сахарка. — Я рад, что ты пришел ко мне. Впервые за этот год, — сладкое дыхание обжигало ухо парня. Юнги поднялся с колен Намджуна и сел рядышком. Взгляд Кима ожил и скользнул по черным волосам бледнолицего юноши. Хрупкая сахарная рука потянулась к синей еле живой руке Кима, тот не отпирался. — Намджун, помнишь, как я боялся тебе показаться? Помнишь, как во снах ты сначала только слышал мой голос? Ахах, я просто идиот, да? — Юнги повернул голову к Джуну, Ким улыбался. — А помнишь как ты не спал две ночи подряд, чтобы потом встретиться во сне и уж точно заставить меня показаться тебе? Ты тоже идиот, Ким Намджун, — все еще смеясь, Юнги не мог оторвать глаз от улыбающегося юноши. — Я рад, что ты пришел ко мне. Я знаю, я это уже говорил это. Эх, ты так и не захотел посмотреть как я танцую. — Я смотрю сейчас, — голос Намджуна был тихий, он говорил через силу, стараясь не уснуть. — Этого мало. У нас годовщина, — Юнги схватил парня одной рукой за рукав толстовки, а другой, обвив его талию, приподнял и поставил сонного Кима: «Сегодня мы будем танцевать вместе», — сахарок широко улыбнулся и его губа снова стала кровоточить. Намджун дрожащей рукой попытался вытереть кровь. — Ведешь ты, я так хочу. Намджун улыбался все ярче и ярче. Нежно, еле дыша, он прикоснулся к талии Юнги. Холодная рука Кима держала сахарную кисть юноши как снежинку, словно если сжать ладонь — она растает. — Ты не очень хороший танцор, верно? — Юнги высмеивал неловкость парня. Намджун боялся подойти к нему ближе, боялся, что еще миг — и он растворится, и все это окажется очередным сном, и что он снова проснется в холодном поту в своей кровати, и снова поплетется к двери выцарапывать ножом очередной крест. — Не уходи, — Киму хотелось сказать многое, но голос его дрожал. — Кружись со мной, Намджун! Кружи-и-ись! — вскрикивал Сахарок и Намджун изо всех сил старался кружится. Телу становилось легко и свободно; казалось, Ким еще никогда не чувствовал себя таким живым. Все было так понятно и просто, все было так, как должно было быть: вот он, а напротив него улыбается его Сахарок; он касается его кровавых рук своими, он держит его хрупкую талию и кажется чувствует его дыхание на шее. 6:20 утра на часах, за окном ноябрь: холодно и туманно. Заброшенная высотка окружена всеобщим вниманием города: полиция, пожарные, скорые и бесчисленное количество журналистов. Все они любители поглазеть на кровь. В центре сегодняшних событий — самоубийство молодого парня. Его бездыханное тело окружено зеваками, которым по сути и дела до него нет. Когда коллективный шок отступит и люди начнут потихоньку уходить, вы наверняка узнаете серую толстовку, синюю пижаму и окровавленные босые ноги; вы увидите обмороженные кисти рук и узнаете порванные браслеты, крепко зажатые пальцами левой руки. А через час, в 7:20, вы узнаете, что ровно год назад, в такое же ноябрьское утро, в той же серой толстовке и с такими же окровавленными босыми ногами, погиб бледнолицый юноша, чьи незаконченные портреты в комнате до сих пор пахнут краской.