sparrow.

– Дичь какая-то, - недовольно тянет Чанёль, уже не первый час рассматривая женские побрякушки в разных своих вариациях, начиная от сережек гвоздиками, заканчивая какой-то неподъемной дурой на шею – по словам продавца. Он понятия не имеет, что из этого всего носит его девушка, и более того, что может ей понравиться, от того уже третий час его жизни уходит в никуда, а в руках до сих пор нет ничего стоящего. – А это что? - Он невольно вертит в руках кружевное колечко, что приятно щекочет кожу и больше напоминает резиночку для волос, от того не выглядит стоящей ни на грамм, но ценник так и кричит, что эту дичь носила королева Англии причем в свои лихие восемнадцать. – Кружевная подвязка на ножку, - словно из ниоткуда, мимо проходит очередной консультант. Чанёль задумчиво вертит побрякушку еще от силы три секунды и, выдавливая протяжное «фе-е-е», бросает цацку обратно на прилавок. Ему такое не подойдет, да и Юна ему эту подвязку вокруг шеи подвяжет потом и прикрутит к люстре вторым концом, чтобы не рыпался. Больше никогда. – О! То что нужно! - Взгляд невольно цепляется за черные перчатки, такой себе утонченный унисекс, осталось только обернуть бантиком, и мучения по выбору подарка можно считать оконченными, по крайней мере на этот месяц. Он максимально изощренно пробирается сквозь толпы таких же как и он сам – без толку снующих туда-сюда в поисках чуда, и почти добирается до своей цели, уже отсюда видя, что да, вещица на самом деле подходящая. Да и кому когда-нибудь не нравились шикарные кожаные перчатки? Может, его девушке, но на сомнения времени нет, – разберутся по ходу нового года. В крайнем случае он всегда может подарить ей себя и надеяться, что она не пустит его на органы, в надежде что хватит на сумочку от «Gucci». Но последняя надежда ускользает с его глаз даже быстрее, чем он преодолевает последние два шага, причем в прямом смысле этого слова. Одна перчатка ловко снимается с крючка не менее ловкой утонченной ручкой, а Чанёлю больно почти физически, и он жалобно воет своим до дрожи хриплым басом, распугивая близ стоящих людей, но умудряется выхватить еще висящую на стенде вторую, цепляясь за нее как за смысл жизни. – Отдай, я их первым увидел! - тут же слуха касается явно мальчишеское, крайней степени недовольное. Чанёль находит ту самую тонкую ручонку, что тычется указательным пальцем в него, точнее, в перчатку в его руках, и без труда находит человека, к которому она приделана. И впрямь мальчонка, невысокий, взъерошенный (видно, тоже не первый час здесь снует), хотя кончик носа и щеки все еще чуть красные, а глаза горят праведным пламенем. – Вот еще, я полз за ними с другого конца магазина, и мне дважды въехали по печени, они мои. - Чанёль скрещивает руки на груди, глядя на того с вызовом, и уже чувствует свое превосходство, в основном из-за того, что мальчонка-то ему дышит аккурат в грудь и не выше. – Да хоть с другого конца вселенной; я первый ее взял, так что гони вторую, - мальчонка возмущенно трусит перчаткой в воздухе, и Чанёль не может удержаться от попытки ухватиться за нее, за что получает звонкий шлепок по руке. - А грабли-то прибери, чай не бабка базарная, - звучит очень забавно, но расстраивает, что перчатку все же не поймал, так еще и огрели весьма ощутимо. Это невольно вызывает улыбку. Как и сам мелкий, впрочем. Таких воробушков нечасто встретишь. – Это подарок для моей девушки! - очередной аргумент и очередная попытка отстоять номинально «своё», попытка неудачная, как ему кажется, так как ни тени сомнения и жалости на лице мальчонки не отобразилось, зато заискрилась ехидная ухмылка. – Очень сочувствую, так как это подарок для моего парня. - Тот забавно фырчит и с неким вызовом во взгляде смотрит на своего импровизированного соперника. Чанёль на такое и глазом не повел, хотя желание было, все же не каждый день тебе среди полного людей магазина признаются в своей ориентации. Он невольно окинул мальчонку взглядом, в который уж раз за последние пару минут. Все же подобного стоило ожидать. Даже невзирая на объемный пуховик, тот выглядел необычайно хрупким, то ли дело было в изящных ручках, сжимающих перчатку, то ли в ножках-спичках, торчащих из-под куртки. Гордо вздернутый носик, ехидно сощуренные глаза, вероятно, чуть подкрашенные, что сложно было рассмотреть в искусственном освещении магазина. Ничего необычного, если судить по меркам «выглядит как педик», хотя это не отменяло того факта, что такой гордый, с ехидной моськой, он все еще походил на воробушка. – Что насчет обмена? - мысль приходит в голову словно по наитию, и Чанёль не медлит озвучить ее, с неким умилением наблюдая за удивленной мордашкой мальчонки. – И что ты можешь мне предложить? - Тот выглядит настороженным, тут же подозрительно щурясь и недовольно оглядывая стоящего напротив от самых кончиков ботинок до забавно топорщащейся шапки. – Я могу отдать тебе вторую перчатку. - Он и сам, как мальчонка ранее, трусит перчаткой почти у того перед носом, но тут же предусмотрительно ее убирает. - Но взамен… – Взамен? - «Воробушек» выглядит явно заинтересованным, хоть настороженность никуда и не девается. Он крепче жмет к груди перчатку, сжимая ее уже двумя руками, словно и вовсе маленький, и Чанёль улыбается все шире, вовремя отдергивая себя, опасаясь, что еще чуть-чуть, и из него будет натуральный Гринч, разве что только не зеленый. – Ты угостишь меня ужином. Сейчас как раз… - Скользящий взгляд на наручные часы, и более чем довольная ухмылка. - … как раз полвосьмого, самое время поужинать. Чанёль по-хозяйски опирается бедром о прилавок, с нескрываемым азартом глядя на мальчишку. Тот его необъяснимым образом будоражит и вызывает интерес, который невозможно игнорировать. Он, собственно, и не собирается, напрочь забывая о девушке, подарке, Рождестве, обо всем на свете, пока перед глазами стоит этот «воробушек» и задумчиво прикусывает нижнюю губу, глядя словно в прострацию, явно сомневаясь. Но тень сомнения быстро растворяется в решительном, чуть наглом взгляде. – Каков нахал… - восхищенно протянул тот, тут же выравниваясь, гордо приподнимая тонкий носик и смотря на парня с деланной важностью, словно и вовсе надменно, и неважно, что по факту снизу вверх, гонор компенсировал эту маленькую промашку природы. - Так и быть, но только потому, что эти перчатки мне очень нужны! Парень довольно хмыкает, что не укрывается от мальчонки, и тот этим явно недоволен, все же не в его правилах идти на поводу других, но метаться поздно. Эта чертова побрякушка, кажется, слишком ему нужна. - Один кофе, и не больше, - тут же звучит ультиматум, а перед его носом мелькает длинный пальчик, оттопыренный точно к потолку, скорее, из вредности, как кажется Чанёлю, и это забавляется все больше. Они расплачиваются за перчатки под озадаченный взгляд кассира. Чанёль напрочь отказывается давать «свою» в руки мальчонки, тут же вырывая ее из рук работника, стоило тому только пробить товар. «Воробушек» фыркает на это, явно считая беспокойство излишним, и старательно заматывается в шарф на выходе, напяливая на светлые волосы шапку, которая, видимо, и сделала из него взъерошенного птенчика. Таким он нравится Чанёлю даже больше, но долго наблюдать за умилительно торчащим из-за шарфа носиком не посчастливилось, и уже не более чем через десять минут тот вновь упорно разматывается, вешая на ближайшую вешалку всю верхнюю одежду, являя своему спутнику необычайно тонкий девичий стан, совершенно не сокрытый пушистым свитером. Острая ключица мелькает в чуть съехавшем вороте свитера. Более точного описания, нежели «воробушек», у Чанёля просто не находилось. - Два глясе, - звучит на периферии тонкий голосок. Его спутник все еще держит маску недовольства, хотя чувствует себя явно уютнее, особенно, когда на стол становятся две высокие чашки с ароматным кофе и сливочным мороженым. Беседа не вяжется, хотя они даже не пытались, скорее изучая друг друга. Кто-то нагло, не отрывая взгляд и даже моргая через раз, кто-то коротко, брошенными, словно насмешливыми взглядами, исподтишка и очень аккуратно, играючи. Мальчонка все больше ассоциируется с девушкой, еще юной, в самом начале своего периода цветения, когда бутон только-только распускается, маня всех тонким нежным ароматом. Умело растягивая губы в манящих и загадочных улыбках, словно весь окутанный тайной и при том естественный до головокружения. Чанёль готов дать руку на отсечение, что такой человек встречается раз на сотню, а среди парней и вовсе раз на миллион. «Воробушек» пытается поддеть подтаявший шарик мороженого ложечкой, целиком отправляя в рот, размашисто облизывая чуть испачканный белесым прибор, и медленно водит кончиком нежно-розового язычка вдоль мягких губ. Его откровенно забавляет парень напротив, что вот-вот забудет, что нужно дышать – настолько, бедняга, сосредоточен. Он пристально рассматривает, следит за каждым движением, так что его хочется поддразнить. И Чанёль охотно дразнится, всерьез забывая моргать, боясь пропустить хоть малую долю движения, пока не понимает, что сливочный шарик полностью растаял на чужом горячем языке. Уже не в силах сдержать себя от поистине рыцарства, он вылавливает мягкое мороженое из собственной кружки и аккуратно перекладывает в кружку мальчонки. Тот расценивает все верно: зрелище пришлось по вкусу, главный зритель требует продолжения. – Если бы я не знал про девушку, решил бы, что ты пытаешься ко мне подкатить. - Взгляд внезапно кажется чересчур насмешливым, и губы трогает ровно такая же ухмылка, чуть хитрая, но весьма довольная. – Как говорит мой близкий друг: «Девушка отношениям не помеха», - он цитирует, пытаясь казаться таким же загадочным и необузданным, как и «воробушек», но прятать идиотскую улыбку намного труднее, и он все же роняет тихий смешок. Все амплуа загадочности и волшебства медленно, но верно рассыпается, но мальчонка, кажется, совсем не против. Разговор лениво вяжется, медленно перетекая от темы к теме, поверхностно, по мелочам и вовсе ни о чем, но оба получают от этого такое удовольствие, что не замечают, как глясе разбавляет шоколадный бисквит, а после еще по чашечке глинтвейна, и призма загадочности спадает бесследно. Не замечая и того, что самые важные вопросы остаются не заданными, вроде «как твое имя?», или «у тебя все серьезно с тем парнем… с той девушкой?». Как остается несказанной и такая незначительная, но очень правильная вещь, как: «Знаешь, ты мне чертовским понравился». Мягкая улыбка мальчонки раз за разом утопает в теплом, пряном вине, и это кажется таким правильным и еще более естественным. Часы медленно пересекают тонкую грань десяти вечера, и когда осознание этого приходит, следом за ним тут же поспевает тонкая пелена тоски. Чанёль не хочет уходить, но официант подносит счет по первому же требованию мальчонки, который, только завидев время, словно растерял теплую пелену вкусного алкоголя. Это расстраивало еще больше, и парню хотелось выть от досады и мерзкого чувства внутри, словно кошки скребут. Но он послушно натягивал куртку, не удосужившись даже застегнуть ее, так как тело приятно дышало чуть хмельным жаром, и мышцы тянула истома. С мальчонкой так же, если судить по покрасневшим щечкам и кончику носика, что тот старательно топил в теплом шарфе, и как только дышит бедняга. Не спасал даже морозный воздух улицы, и крошечные мотыльки-снежинки, скользящие за шиворот, обжигающие горячую кожу. – Застегнись, а то простынешь, - словно невзначай «воробушек» бурчит в крупную вязку шарфа, наблюдая, как, оказалось, старший прикрыл глаза, подставляя шею колющему до мурашек на коже ветру. Ему тоже слегка тоскливо, но волшебство разлившееся в душе от встречи, согревает. Это напоминает ему главу из сказки или даже одного из излюбленных бульварных романчиков, которая могла бы называться судьбой или случайностью, но имела бы один подтекст: «предназначение». И мальчонка очень боялся растерять эту тонкую магию, что собралась сладкой ватой вокруг этого вечера, и в особенности этого долговязого парня с широкой улыбкой и топорщащимися в стороны ушами. – Застегнусь, если дашь свой номер телефона, - лукавит Чанёль и мерит шагами тротуар, пытаясь идти наравне с тем, невольно поглядывая на нахохлившийся комочек одежды с прячущимся где-то глубоко внутри мальчишкой. Тот тихо фырчит, если все же не пытается сказать что-то, что настойчиво «съедает» шарф. Такси подъезжает как-то слишком неожиданно. Настолько, что мальчонка невольно думает, что это «судьба», козни кого-то свыше и тонкие намек на то, что магия должна оставаться магией, а дома его ждет Исин. – Скажу, если судьба сведет нас еще раз, - уже куда громче говорит тот и чуть улыбается, высовывая мордочку из складок шарфа. Чанёля словно током прошибает, ведь… как так? Он видит, как мальчонка машет таксисту рукой, прося подождать, и вновь возвращает взгляд на парня. – Ты что, уйдешь вот так просто? - Тот и не верит вовсе, что весь этот вечер пролетит за какие-то чертовы перчатки, и на самом деле не значил ничего, даже не знаменовал начала дружбы или знакомства. – Вот так просто… - «воробушек» согласно кивает, и его улыбка все еще кажется снисходительно-умиленной, словно перед ним не человек, а запутавшийся в одеяле щеночек. – Скажи хотя бы свое имя, - Чанёль пытается ухватиться хоть за что-нибудь, смотря как-то испуганно, растерянно и неуверенно протягивая тому руку. - Я Пак Чанёль. - Он отчаянно ждет, мальчишка поступил так же, понапрасну напрягая слух, чтобы ни один из звуков большого города не помешал ему услышать это заветное имя, но в ушах только гул проезжающих мимо машин. - И ты даже ничего не скажешь? - звучит уже отчаянно, но мальчонка отвечает все той же очаровательной нежной улыбкой. – Конечно же скажу, - он неуверенно сокращает расстояние между ними, и Чанёль с трудом сдерживает дрожь собственного сердца в предвкушении, но... – С рождеством тебя, Пак Чанёль. И только теплые губы обжигают его щеку, заставляя что-то внутри болезненно сжаться, словно он только этого на самом деле и хотел, только и ждал, очарованный тем маленьким птенчиком, что уже открывает дверь такси, так и норовя исчезнуть из жизни парня, оставив в ней лишь слабый след с привкусом пряного вина и сливочного мороженого. – Постой… - он почти срывается на хрип, пытаясь привлечь еще хоть каплю внимания того, попробовать исправить все еще раз. – Если нам судьба встретиться еще раз, мы обязательно увидимся, Пак Чанёль, – доносится до его слуха мягкий голос мальчонки, и такси медленно отъезжает от бордюра, унося в себе частичку волшебства, в которое Чанёль не верил никогда, а сегодня испытал на себе. Усмехаясь и понимая, что чертов Нью Йорк слишком большой для одной маленькой судьбы. Весь томительный жар алкоголя улетучивается на двадцатой минуте непрерывного снегопада на все такую же оголенную шею. Снежинки таяли на тонкой ткани пуловера, путались между тонкими нитями, и наверняка, стоит только зайти в теплое помещение, он окажется мокрым насквозь. Чанёль понимает это и лениво пытается застегнуть куртку замерзшими руками. Волшебство, к слову, тоже испарилось, словно вся его сила заключалась именно в вине, а не мальчонке, хотя с чего бы… Мальчонки ведь тоже нет, может, это с ним и вино ушло, и магия, и что-то еще, но что именно, Чанель не знает. Пропажа еще не обнаружилась. Хотя, последнее меняется довольно быстро, когда пальцы доводят собачку молнии до горловины и не находят шарфа, чтобы завершить уже привычный ритуал. Наверняка он до сих пор висит на спинке стула. – Блядский день. - Да, магии все же не осталось. Он ругается и пинает горку снега, разворачиваясь обратно, правда, теперь дорога не тянется как подтаявшая карамель. Он возвращается в кафе минут за десять, если и того не быстрее, с ходу подцепляя официанта на входе, почти незаинтересовано спрашивая, не находили ли шарф. Конечно же нет, кому к черту нужен кусок тряпки в синюю клеточку, но попытка не пытка – и он поднимается на второй этаж заведения, все к тому же столику, что можно было бы назвать «их столиком», хотя истинное название ему «судьба», потому что именно из-под него сейчас вылезает мальчонка, держа в руке пакетик в который сложил уже обе перчатки еще в начале их «ужина». Он так и замирает, сидя на полу и глядя снизу вверх на старшего, и внезапно «воробушек» кажется уже неактуальным, потому что выглядит тот натуральным щеночком с большими удивленными глазками и чуть красным кончиком носика, торчащим из-за шарфа. – Все-таки это твой шарф? - младший прерывает удивленное молчание первым, нарушая ту неловкую тишину, что била по ушам тихой мелодией заведения, и невольно кивает на спинку стула, на котором ранее сидел Чанёль. – Нет, это моя судьба, - он вспоминает слова мальчишки и не может сдержаться от иронии, хотя мягкая улыбка растягивает уголки его губ, а сам он тянет руку, помогая подняться все такому же взъерошенному мальчонке. Тот выглядит смущенным, и этот румянец на щеках нельзя спутать с тем, что появился после колких «поцелуев» мороза и маленьких снежинок. Это звучит интимно, и Чанёль прекрасно понимает смысл своих слов. Но мальчик ведь сам хотел судьбу, и вон она. – Я забыл перчатки… - тихо шепчет тот, поднимаясь на ноги и находя себя всего в полушаге от старшего, так внезапно близко, что разница в росте ощущается еще ярче, чем раньше. Ему приходится чуть запрокинуть голову, чтобы взглянуть тому в глаза, в то время как Чанёлю приходится чуть склоняться, чтобы быть еще чуточку ближе, не переходя границ дозволенного приличием. Он хрипло смеется, понимая, что то, вокруг чего построилось их знакомство, и ради чего они сюда пришли, в итоге оказалось настолько несущественным, что его просто оставили под столом. Наверное, это и есть то самое рождественское волшебство. – Давай сбежим? - так же тихо шепчет Чанёль, чувствуя, как внезапно его сердце набирает обороты, и вот же колотится как бешеное в предвкушении, а все нутро сворачивается тугим узлом. Он хочет схватить мальчонку и бежать так далеко, как только может, просто чтобы ухватить еще чуть-чуть этой магии, которая словно окутала этого «воробушка». Он так и делает, и тихое «что?» теряется в шелесте пуховика и удивленном «ой», которое тот роняет, когда его тащат за руку на выход. Чанёль вновь слегка пьян, бесстыдно опьянён мальчонкой, который все понимает, стоит только оказаться на улице, и звонко смеется, крепче сжимая чужую ладонь в своей, и уже сам тянет старшего куда глаза глядят. Обезумевшие, но от чего-то такие счастливые, истинно рождественские во всей этой суматохе с гирляндами на деревьях, они бежали, пока в легких не начало колоть, словно целая горсть снежинок застряла где-то глубоко внутри. Прохожие озирались на взбалмошную парочку, невольно улыбаясь, или журя, когда их чуть не толкали в сугробы, но даже это казалось таким правильным. И они бежали. Пролет за пролетом, а дальше квартал и еще один, пока расчищенная дорожка не закончилась парком, а ноги не стали застревать в снегу. Мальчонка тяжело дышал, его шапка съехала чуть на бок, а щеки пестрили алым, как и у самого Чанёля, наверное. Он был волшебством. С яркой улыбкой на точеных губах, где в самом уголке капелькой легла темная родинка, и Чанёль ощутил, как тянет под ложечкой от желания коснуться ее губами. Чанёль был безумцем, но если бы мальчонка сказал «да», он бы украл его. Украл у его парня, украл из этого города, оставил бы себе, навсегда, чтобы целовать эту самую крошечную родинку по первому же зову сердца. Мальчонка лишь улыбнулся, словно читая все это на лице старшего и, сделав еще шаг назад, еще шаг от Чанёля, он упал спиной в снег. Тихий смех все так же чередовался с тяжелым дыханием, и тот блаженно прикрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание, но ничего не получилось, и только яркие круги мелькали перед глазами, точно рождественские гирлянды, и даже это казалось таким волшебным. И рядом послушался хруст снега, на который более аккуратно опустился старший, так же раскидывая конечности в стороны и пялясь в небо. Говорить опять не хотелось, словно слова могли развеять всю ту магию, что скопилась вокруг них и будоражила каждую клеточку в теле. Жизнь одним днем стала как никогда близка, когда именно в этот день появился этот потрясающий парень, который, наверняка, вновь растает снегом. Растворится в темноте ночи, и уж тогда точно не вернется к нему опять. Чанёль внезапно захотел жить только этим днем, им одним, переживая эти эмоции раз за разом. Находя холодные пальчики в снегу и крепко сжимая их в своей теплой руке, пытаясь согреть, хотя и сам такой же холодный. А еще он все еще хочет поцеловать эту родинку. Тонкие пальчики выскальзывают из хватки. Чанёль не видит, но отчетливо слышит, как шуршит пуховик, и как мальчишка явно ворочается в снегу. Очевидно, спятил окончательно. – Что ты делаешь? - Он чуть приподнимается, почти садясь в снегу, и пытается рассмотреть того. «Воробушек» и впрямь копошился в снегу, уже будучи полностью им забросанный, ну точно резвящийся птенчик. – Это снежный ангел, разве не похоже? - Он и сам чуть приподнимается, осматриваясь вокруг, и, кажется, оставаясь очень довольным своей работой, несмотря на то, что сам больше походил на снеговика. – Отдаленно, - Чанёль ведет плечами, все еще пытаясь в бесформенной «лужице» разглядеть того самого ангела, словно по наитию протягивая к тому руку, и отряхивая морковную шапку от снега, в ответ на что мальчонка недовольно мяучит и тянет ткань глубже на уши, чтобы не продуло. - Ты весь извозился в снегу, стоило оно того? Он журит почти как взрослый ребенка, но быстро забывает о своем мнимом недовольстве, когда воробушек, уже даже более взъерошенный, поворачивается лицом к нему. Его глаза искрятся детской радостью, и улыбка кажется детской. Еще там, в кафе, он сказал, что ему восемнадцать, но сейчас, глядя в отдающие морем глаза, он невольно думает, что мальчонка куда младше. Но думать уже поздно, он покорен им целиком и полностью. Околдован. – В детстве мама рассказывала, что снежные ангелы оживают по ночам и исполняют самое-самое заветное желание, - ответ звучит так невинно и ласково, переливом в умиротворенной тишине парка, лаская слух и даже взволнованное сердце Пака. Тот, кажется, весь дрожит в такт сумбурным ударам о грудную клетку, и все больше влюбляется в небесные глаза и маленькую родинку, черт бы ее только побрал. – Любое желание? – зачем-то уточняет старший и, получая в ответ тихое «угу», сам валится в снег, трепыхаясь, словно рыба на суше, под звонкий смех. Его ангел совсем не такой аккуратный и красивый, но определенно от большой и чистой души, чуть-чуть влюбленной, но разве же это не к лучшему? – Теперь мое желание сбудется? - Он вновь садится в снег и, осмотрев свое творение, поворачивается к мальчишке, что улыбается так лучезарно, что это, кажется, согревает лучше летнего солнца. Тот кивает и сквозь тихий смех выдыхает «сбудется». А Чанёль не может ждать ночи, и пока эта ошибка его кривых конечностей оживет. Он хочет свое желание сейчас и тянется влажной от снега рукой к «птенчику». Смех стихает, но взгляд выражает любопытство, и это дает надежду. Холодная ладонь ложится на щечку, и старший тянется следом, приближаясь к тому как можно ближе и заглядывая в глаза, словно ожидая увидеть в них испуг или отвращение, но ничего нет. Совсем. И он исполняет свое желание. Прижимается губами к родинке, и готов умереть, если это чувство внутри – не крылья бабочек, потому что в груди щекочет, и хочется смеяться. Собирая губами тепло с замерзшей кожи, он не считает секунд, если и вовсе не минут, отстраняясь только когда дрожь внутри чуть утихает, позволяя восторгу размеренно плескаться внутри. Мальчонка почти не меняется в лице, лишь приоткрывает губы, медленно выдыхая и, словно не веря, глядит на старшего, не думая, не отдавая себе отчета, но чувствуя. Он подается вперед, следом за теплыми губами, прижимаясь точно к ним, и сам удивленно ахает, когда прикосновение отдает необъяснимым трепетом. И хочется большего, смертельно хочется еще чуть-чуть тепла, что дарят мягкие губы другого. Они не знают, кто это начал первым, осторожно, совсем боязливо сминая губы друг друга, холодные, но все еще хранящие вкус пьянящего вина, волшебства и немного влюбленности. И прервать это так страшно, стоит потерять эту тонкую нить прикосновения, и все магия исчезнет, теперь уже окончательно и бесповоротно – так, почему-то, думает каждый, и цепляется все отчаяннее. У «воробушка» есть его парень. У Чанёля есть девушка. Они это помнят, и может быть потом им будет чуть-чуть стыдно, хотя старший в этом откровенно сомневается, касаясь мягких губ кончиком языка и чувствуя чужую дрожь, чувствуя, как тот льнет к прикосновениям, и робко отвечает. Размеренно, пробуя друг друга на вкус, их поцелуй становится все глубже и чуточку откровеннее. Чанёль горит, он взволнован, он обескуражен, а еще он возбужден, потому что холодные пальчики мальчонки накрывают его щеки, и он тянется все ближе, пытаясь вжаться в пышущее жаром тело полностью. Разгребает коленями снег, подползая к старшему, и так откровенно валит его в небольшой сугроб, не отрываясь от губ ни на секунду, понимая, что когда поцелуй закончится, чуть-чуть волшебства пропадет. Магия тает в горячем поцелуе. Тает именно так, как оба того ожидали, и теперь могут лишь потерянно смотреть друг на друга. Чанёль смотрит на припухшие покрасневшие губки и сходит с ума, понимая, что это он сделал их такими, и это будоражит его, взбивает все мысли в голове, и он хочет еще. Еще чуть-чуть. Очередное прикосновение губ к чужим, таким же горячим, словно у них одни мысли на двоих, и становится чуть легче дышать, но это только сейчас. Чанёль уже знает, что потом, когда пройдет немного времени, всего пара часов, его будет ломать от желания коснуться этих губ. Он будет умирать. После такого желание разговаривать пропало окончательно, но это была совсем не та тишина, что напряженная или неловкая. Они держались за то волшебство, что между ними осталось, крепко сжимая руки друг друга. Робко и совсем неловко под пристальным взглядом прохожих, которым явно такое не по душе. Хорошо еще, что в парке не застали, самозабвенно целующихся в снегу. Чанёль невольно улыбается, роняет тихий смешок, что привлекает мальчонку, тот озорно глядит, забавно щуря глазки-щелочки, что и впрямь были чуть подкрашены. Почему-то все еще было уютно рядом друг с другом, и это тоже казалось частью того волшебства, которое мальчик хочет оставить больше всего. Просто потому, что «так» не было еще никогда и ни с кем, и даже Исин за все то время, что они вместе, не дарил ему столько магии, а уж чтобы за один день. А этот Пак Чанёль… волшебник. – И ты все равно не скажешь мне свое имя? Не оставишь номер телефона? - Старший понимает, что это глупо. Понимает, что все останется так же, только воспоминаний станет чуточку больше, чем было, но результат ровно тот же. У него есть девушка, а у «воробушка» есть парень. Им, вроде как, не по дороге… но судьба ведь свела их, дважды, в чертовом бесконечном Нью Йорке, разве это ничего не значит? Они останавливаются у края тротуара, чтобы не мешать редким прохожим, и неуверенно поворачиваются друг к другу. Чанёль смотрит с надеждой, а у мальчонки внутри кипит неизрасходованная за всю жизнь «магия». Он хочет колдовать еще. – Пусть за нас все сделает судьба… - младший тихо шепчет и с такой нежностью смотрит в глаза напротив, что тот просто не может противиться, не может требовать и обижаться, он может только обессиленно кивнуть. - Я скажу тебе свое имя и дам тебе свой номер телефона… Тебе нужно будет просто найти это. Он внезапно пышет энтузиазмом, в то время как старший не понимает ничего от слова совсем. Тот копается в небольшой сумчонке, что таскал с собой всю дорогу, выдирая оттуда сначала пакет с перчатками, а после довольно толстую книжку. «Любовь живет три года» - бросается в глаза с твердой обложки, и Чанёль невольно фыркает, догадываясь, где этот «воробушек» нагулял столь романтичную натуру. Пакет с перчатками шуршит где-то подмышкой, пока сам мальчик, скрючившись, быстро что-то карябает на самом первом листе, и до Чанёля постепенно доходит, но он понимает, что все это – то, что делает мальчик – в реальной жизни сводится к одной тысячной процента на воплощение в жизнь. – Здесь мое имя и мой номер. - Тот внезапно выравнивается и, звонко захлопнув книгу, показывает обложку старшему. - Завтра я продам ее букинистам, и если… если мы должны быть вместе, ты меня найдешь, ты обязательно меня найдешь, Пак Чанёль, – все звучит настолько воодушевлено, что кажется волшебным вместо того, чтобы быть идиотичным. А Чанёль околдован с ног до головы, по уши, в самое сердце. – Я найду тебя… - он шепчет уверено, так, как никогда. Он понятия не имеет, как он это сделает, но он обязательно найдет его. Мальчонка слабо кивает в ответ, улыбаясь все так же лучезарно, ласково, почти любовно, и Чанёль обещает сам себе, что перевернет все книжные мира. Книга возвращает в сумку, и младший собирается запихнуть сверху пакетик с подарком, но… он находит им более подходящее применение, нежели греть руки Исина. Они будут их тонкой ниточкой сквозь расстояние и, наверное, время. – Возьми это. - Он протягивает одну из перчаток старшему и смотрит ему в глаза, прижимая вторую к своей груди. Чанёль неуверенно улыбается и так же крепко сжимает доставшуюся ему. Словно в самом начале дня, но теперь с другими эмоциями. – Я приду за тобой…