sparrow.

2 года спустя – Обычно мне приходится напрашиваться на свадьбы, и когда меня приглашают, их, как всегда, переносят, и нужно лететь за океан, а у меня как всегда просрочен паспорт, и вообще я не вовремя, так что… спасибо, я отношусь к этому очень серьезно. - Чонин, выражая всю свою нечеловеческую благодарность, тянет руку к Чанёлю под всеобщий смех гостей, что все еще находятся на стадии привыкания к тонкому чониновскому юмору, но пока еще не все так трагично, как могло бы быть. Репетиция свадьбы все еще кажется Чанёлю плохой идеей. Он откровенно не понимает, зачем репетировать тосты и пожелания, если потом, в день самого торжества, будет все то же самое, почему нельзя просто развлечься, и нужен сценарий для каждого вздоха, но Юну не переубедить. Почему они не расстались, – загадка не только для окружающих, но и для самого Чанёля в первую очередь. Почему они женятся? Он жалеет об этом уже сейчас, но все еще не может сказать нет. Почему? Если бы он только знал. Возможно, Чанёль просто сентиментальный придурок и не хочет оставаться один, а может быть это все «судьба». Он ненавидит это слово, так как эта «бессовестная женщина» забрала у него человека, который за один день вскружил голову так, что не отпускает вот уже второй год. И он не любит свою почти жену, не любит ни одну из тех девушек, что «пытались». Он, кажется, любит только его. Воробушка, что научил его верить в волшебство и забрал его, оставив после себя перчатку и чертово «Любовь живет три года». И впервые Чанёль надеется, что чертова сопливая книжонка права, и ему осталось страдать лишь год, потому что перещупав уже не одну сотню изданий, он точно знает, что судьба его не любит, как, вероятно, и Юна. Но они все равно женятся. Дерьмо какое-то. – Говорят, однажды, - воодушевленно продолжает Чонин свой бесконечный монолог «свидетеля» после скупых аплодисментов и смешков из вежливости, в этот раз обращаясь, кажется, уже к самим новобрачным, со всей нежностью смотря на пару, - в жизни встречаешь человека, который оказывается для тебя идеальной парой. Ваши звезды совпали, вам хорошо вместе, душа и тело в равновесии. Для Чанёля этим человеком был я, - звучит чрезмерно гордо, и Чонин почти посылает ему воздушный поцелуй, в то время как сам новобрачный желает приложиться головой о стол под задорное хихиканье гостей. Назовите его слишком зацикленным, но ему кажется, что после такой фразы все точно догадаются, что когда-то давно, еще во времена учебы в колледже, они пару раз… Естественно, из любопытства, и ничего серьезного не было, скорее, это было больше похоже на: «Ну, раз уж мы потрахались, теперь можно и дружить». Собственно, так оно и повелось. – Мы не близнецы, - вновь звучит воодушевленный голос Чонина, и новобрачный тихо стонет, прикрывая глаза ладонью, надеясь, что вот-вот этот бред прекратится, - у нас разные матери, но мы вместе с первого курса. Я наблюдал, как он встречался с разными… женщинами, - он тянет умеренно томно, бросая издевательские взгляды на друга, а тот лишь и может что материться через зубы, ведь Чонин делает это постоянно – шутит о его «голубой стороне», стоило ему только узнать о существовании того мальчонки. - Но всегда… всегда приползал обратно ко мне. Но однажды он перестал отвечать на мои игривые издевательские щелчки пальцем по черепной шишке за ухом или по самим оттопыренным локаторам, а все потому, что тогда он встретил ее. - Бред все не кончался, и именно сейчас Чанёль понял, что репетиция – это хорошо, он может сам нащелкать Чонину по всем шишкам, которые только найдет, чтобы на свадьбе эта дичь не повторилась. Хотя в чем смысл, гости уже все слышали, а других, в общем-то, и не предвидится. Другое дело невеста – ее забавляло абсолютно все, что говорил их свидетель, и она задорно смеялась, и, кажется, по большей части с Чанёля, нежели со слов. Как и все в зале, наверное, на тихую высмеивали жениха, выискивая грязные подробности его былой жизни в словах Чонина. А у Чонина было много слов, даже слишком. Репетиция затянулась, и в очередной раз выходя на улицу из душного здания ресторана, Чанёль вдохнул как можно глубже холодный зимний воздух и понял: если с этой свадьбой не сложится, или они разведутся, что даже более вероятно, он никогда больше не женится и согласен копаться в «Любовь живет три года» еще вечность, потому что свадьба – это намного хуже. Его обнимают родители, и, словно для галочки, невеста целует в щеку – у них запланирована еще пьянка, по факту девичник, а Чанёль срать хотел на попойки в стрип-клубе, оттого машет сплоченному женскому кублу, желает провести время с пользой и смотрит на курящего рядом Чонина. Тот тоже не хотел на стриптиз, разве что мужской, но отца Юны туда не пригласишь. Пара бокалов бурбона в ближайшем баре под скупые разговоры с лучшим другом, и явная жалость в его взгляде. «Придурок» – сухо брошенное на прощание, и Чанёль, в принципе, даже согласен, но все равно мстительно щелкает того по уху и уходит домой, где либо уже спит пьяная вдрызг невеста, либо позволяет себе изменить «еще не мужу». Ему даже как-то плевать, и нет никакого облегчения, когда он находит Юну вяло снующую по дому. – Ты рано вернулся, - словно между делом замечает она, копаясь в вещах и складывая сумки, и Чанёлю бы в пору спросить, на кой это вообще черт, и не надумала ли она съезжать и на церемонии осчастливить его лаконичным «нет», как воспоминания о свадебном путешествии поспевают вовремя, во избежание истерики. Он валится на постель, имея откровенно мало желания помогать «почти жене», недовольно вытаскивая из под себя случайно прилетевшее на постель тряпье, невольно замирая, когда в руке оказывается перчатка. Та самая. – Я не нашла ей пару, хотела выбросить… - звучит совершенно незаинтересованно со стороны девушки, и она продолжает копошиться в вещах. Если так подумать, у Чанёля тоже нет пары, он тоже совершенно один, и только Чонин на самом деле заинтересован его жизнью, как друг. Невеста для галочки, работа для галочки, а единственное, что было для души, затерялось на первых страницах одной из книг, которых миллионы и миллиарды, и может быть книга уже давно покинула этот город, эту страну, и теперь их разделяют моря. А может быть мальчонка уже и забыл о нем и совершенно не ждет. Выбросил перчатку, забыл его имя, у него ведь был парень, может быть они расписались в какой-нибудь Калифорнии, усыновили ребенка, и тот его больше не ждет. Чанёль, если честно, не удивится. Он комкает перчатку в руке, отшвыривая куда-то на пол, и утыкается лицом в подушку, не желая даже думать об этом. Он настолько устал. Не от вечера и даже не от репетиции. Он устал от этой до тошноты размеренной жизни, устал от девушки, которую если и любил, то далеких… почти три года назад, когда толком и не знал. Он устал подтирать провалы отцовской фирмы, устал засыпать от усталости, а не от шикарного секса, и есть отвратный ужин, сделанный на «отвали». Он устал и куда от этого бежать он не знает. Сейчас чониновское «придурок» – наиболее подходящее описание его состоянию, а «гиблое днище» – его жизни в целом. Он пропал, прогнил, и его уже, кажется, не спасает надежда. Он уже взрослый мальчик, пора оставить мечты о двух строчках в книге, которой существуют миллионы экземпляров, о мальчишке с самыми теплыми руками, и о пылких поцелуях, которые тот дарил ему в снежном сугробе. Не все желания сбываются, и здесь уж вряд ли поможет тот снежный ангел, которого он втихаря сделал прошлой зимой все в том же парке после работы. Когда парочки смотрели на него как на умалишённого, а он отчаянно дергался в снегу, раз за разом шепча чертово «вернись ко мне». Но никто не вернулся. – Чанни, - он чувствует, как девушка садится на кровать подле него, но смотреть на «почти жену» нет никакого желания, и, черт возьми, куда он только ввязался. Но все равно отрывает лицо от подушки и глядит на ту почти заинтересованно. Почти. - У меня есть для тебя подарок на свадьбу, - она улыбается, а ему уже становится дурно от всего этого дерьма, потому что он никаких подарков не готовил. Взгляд скользит по небольшой коробочке в ее руках, завернутой в праздничную упаковку, но ни одной годной мысли о том, что же это, в голове не мелькает. Подарок быстро мигрирует к нему в руки, и девушка выглядит на самом деле радостной, словно этот подарок предназначается ей, и это даже напрягает. Но деваться некуда, поэтому пальцы медленно разрывают красочную бумагу и откидывают бантик на кровать. То, что видит Чанёль, его на самом деле не радует. – Любовь живет три года. Бегбедер Фредерик, - чуть охрипшим голосом читает Чанёль, и ему кажется, что все это не иначе как шутка… судьбы. Эта бесстыдная женщина все не может оставить его в покое, и стоило ему, казалось бы, смириться с тем, что ничего уже не будет, она, словно издеваясь, подкидывает ему очередную дурацкую книгу. – Я заметила, что ты часто смотришь на эту книгу, но так ни разу и не купил ее, и подумала… - Чанёль на самом деле удивлен, по многим причинам, как, например: «Она замечает что-то кроме себя?», но пытается не подать виду и, как минимум, натянуть подобие улыбки. Получается так себе. Он не уверен от слова совсем. У него один шанс на чертов миллиард. И все равно пальцы тянутся к твердой обложке, медленно открывая ее. Сердце замирает, когда взгляд цепляется за кривые буквы, накарябанные красной ручкой, и, черт его дери, если это не поздравление с днем рождения, но... «Бён Бэкхён. +1- 646-829 - ….» – Я нашла одно из первых изданий, думала, так подарок будет на самом деле важным... - неуверенно щебечет девушка сбоку, а Чанёль не слышит ни слова, все его мысли заняло только глухое «тудум», отдающее от сердца, и Бён Бэкхён. – Подай телефон, - он не слышит даже свой голос, но уверен, что тот до чертиков хриплый, и девушка растерянно оглядывается по сторонам, выуживая аппарат из-под подушки, протягивая «почти мужу». Он не знает, куда звонить сначала: по номеру из книги, или Чонину, который смеялся над ним все эти два года. Сомневается он недолго и, подрываясь с постели, стремительно уносится на балкон, даже не реагируя на удивленный вздох девушки. Холодный воздух неприятно щиплет кожу, но сердце компенсирует все, стуча в груди отбойным молотком. Он мажет по кнопкам раза два, не меньше, и чуть не звонит не туда, все же вовремя исправляясь, но... «Данный номер не обслуживается» ... в трубке телефона, и вздох застревает в глотке, а после прорывается истерическим смехом. Он не может держать себя на ногах - те просто ватные, не чувствуют ничего - и оседает на ледяной пол, даже не вздрогнув. - Судьба... - хриплый вздох и почти всхлип то ли жалости, то ли отчаяния, но его «воробушек» вновь упорхнул из его рук, хотя, казалось бы, был ближе, чем за все эти два года, фактически на расстоянии вытянутой руки, - какая же ты сука. Юна затаскивает его в квартиру уже через десять минут, обеспокоенно щебеча, что замерзает, и Чанёль не узнает ее... подарок, и это беспокойство, все слишком странно, словно девушку подменили, правда потом все проясняется – больной жених ей на свадьбе не нужен. Оттого приходится пить слишком кислый чай с лимоном и не жаловаться даже мысленно. Чонин категорически отказывался брать трубку, не иначе как отмечал свадьбу лучшего друга без друга, да и без свадьбы пока еще, что, собственно, и подтвердил тяжелым дыханием и матом, от которого уши закладывало в ответ на четвертый звонок подряд. – Какого беса тебе нужно, Пак? - все же выдохнул тот в трубку, когда матерный запал чутка потух. – Я нашел ее, Чонин... - хриплый шепот в трубку, почти неразборчивый из-за обожженного языка, но тот понимает всё и ощутимо успокаивается. Чонин в эту дичь не верил, точнее сказать, он понимал, что Чанёль тратит время зря, и даже слегка обрадовался, когда тот все же решил узаконить отношения со своей «все еще девушкой». Юна ему не нравилась с первого дня их знакомства, но это казалось лучше, чем какой-то эфемерный мальчишка, который вывалял Чанёля в снегу и испарился, не оставив после себя ничего с привкусом «волшебства», как говорил сам Пак. Но теперь… теперь все набирает другие обороты. – Ты звонил? - все еще удивлённо звучит голос Чонина, но ему и самому интересно увидеть то создание, которое отшибло мозги его другу на долгие два года. – Номер не действителен... - усмехается Чанёль в трубку, прикрывая глаза и сильнее закутываясь в одеяло. Снующая рядом Юна понимает, что происходит что-то, что происходить не должно, но ей все еще невдомек, что именно здесь не так. - Словно сама судьба посмеялась, подбросила мне очередную соломинку, когда я хотел бросить все это и больше не искать… уйти на дно. – Так как же зовут твоего рождественского волшебника? - Чонин по-доброму улыбается, прикрывая глаза, и сам невольно думает, что судьба, все же, капризная женщина, и ей тоже не нравится Юна, по крайней мере, в роли жены «господина Пака». – Бён Бэкхён, - с неким трепетом в голосе отвечает тот, подушечками пальцев проводя по кривым буквам на первом листе книги. - Бён Бэкхён... – Ложись спать, - Чонин тянет почти как мамочка ребенку и сам чувствует ту капельку волшебства, в которой живет его друг вот уже второй год. - Отдохни, Чанёль, а завтра я постараюсь стать твоей крестной феей и сделать тебе из тыквы маленького Бён Бэкхёна. - Ненавижу тыкву... - тот шепчет еле слышно, но все равно улыбается, понимая, о чем говорит младший, и что речь совсем не об овоще. Чонин поможет. – Это только твои проблемы, Пак Чанёль, эту тыкву ты ищешь уже два года...

***

Найти маленькую однокомнатную квартирку в спальном районе Нью-Йорка казалось задачей, сравнимой с поиском иглы в стоге сена. Они успешно ошиблись двумя домами, пока нашли тот самый, и успели здорово подморозить задницы, пока металлическая дверь соизволила открыться, впуская парней в зловонное тепло подъезда, пусть и под ругань кого-то из жильцов. Лампочка неприятно мигала, и страницы из газеты все не хотела отлипать от подошвы, да и в целом местечко не казалось жизнерадостным. – И ты в этом уверен? - скептично выгибает бровь Чанёль, чего совершенно не видно из-под иссиня-черной челки, на которую сплошняком налипал снег еще двумя минутами ранее, делая ее до отвратного мокрой и чуть кудрявой. – Не этот, так следующий, мы его найдем… - Чонин кажется до безумия уверенным в себе и даже беспечным, словно они пытаются найти даму легкого поведения на улице красных фонарей, а не мальчонку в чертовом Нью-Йорке. – Напомни мне, сколько ты их там нашел в городе? - с явным сарказмом тянет Чанёль, все же поднимаясь по лестнице, так как лифт отказался подавать даже признаков жизни. Все же это его шанс… мало ли, какая жизнь у его «воробушка», он ведь ничего не знает, да и виделись они лишь раз и то два года назад. – Всего двое, это тебе не Сеул, где таких, наверняка, перевалит за сотню, так что радуйся. - С таким аргументом не поспоришь, вот только ладонь, грузно опустившаяся на его плечо, как-то не утешает. Дверь в квартиру не вызывает особого доверия, словно дерни ее, и она выпадет вместе с петлями, от того кнопка звонка зажимается с особой осторожностью, и пролет погружается в тошнотворную тишину с отвратительным запахом сырости. Желание поскорее уйти просто бурлит внутри, и они почти поддаются ему, когда дверь тихо отворяется, а в щель просовывается довольно юное мальчишеское личико, но… не то. Чанёль отрицательно качает головой на вопросительный взгляд Чонина, и тот явно расстраивается, понимая, что это не последнее их путешествие за сегодня, и все бы ничего, если бы второй адрес второго Бён Бэкхёна не вел их в другую часть города, что займет даже не один час. Чертов мегаполис. – Извини, мы ищем Бён Бэкхёна… - неуверенно тянет Чанёль, невольно подумывая, что парень вряд ли в курсе кто это, так как не выглядит тем, кто имеет азиатские корни, и мальчонка почти подтверждает догадки, глядя на гостей довольно задумчивым взглядом. Чонин фактически видит, как медленно перекатываются мысли в темной головешке, но покорно ждет, когда же мальчонку накроет осознание, воспоминания или хотя бы пробуждение, что в его случае тоже весьма актуально. – Бэка, что ли? Он здесь жил еще года три назад… - звучит довольно приятный голосок, и парень делает пол шага вперед, высовываясь из двери чуть больше, взъерошивая и без того торчащие волосы. - Он вам денег должен, что ли? – Нет, никаких денег, просто… старого знакомого потеряли, - Чонин почти врет, хотя делать это должен был явно Чанёль, который, кажется, заразился от мальчонки нерасторопностью. – Вот как… - тот понимающе кивает и переминается босыми ногами на холодной бетонной плитке подъезда, явно не зная, как культурнее спровадить юных шерлоков, но все оказалось чуть не так. - Я не знаю его адреса, был там всего пару раз и то когда помогал вещи перевозить… помню только, что дом семьдесят седьмой, и седьмая квартира… забавно совпало, вот и врезалось в память. - Мальчонка ведет плечами, мол, помочь больше он ничем и не может. Парни все понимают, отпуская беднягу в дом и столь же аккуратно спускаясь на улицу под сыплющийся вьюгой липкий слег. Чанёль предполагал, что будет как-то так, пусть Бён Бэкхёнов и было всего два, это же не значит, что где-нибудь здесь нет еще пяти таких же, которые просто живут неофициально. – Мы это семь-семьдесят семь будем искать просто вечность, поехали скорее ко второму и просто забудем об этом, - старший оббивает снег с ботинок и пытается прикрыть и без того мокрую шевелюру, быстрее добегая до машины. – А мальчонка ведь не соврал, - слишком бодро из-за холода отзывается Чонин, забираясь в остывший салон машины следом, тут же забавно хохлясь, чтобы быстрее согреться. – У следующего Бён Бэкхёна дом-квартира семьдесят семь и семь, так что… Чанёль только фырчит, что все их возможные Бён Бэкхёны оказались всего одним и тем же, часто переезжающим, а значит шансов еще меньше. Нет ведь никакой гарантии, что это не пятидесяти летний мужчина, а именно их «воробушек». Вряд ли за два года бессмысленных поисков судьба полюбила еще хоть чуточку, чтобы вот так просто подарить то, что он искал так долго. Чонин понимает, но они ведь должны попытаться. Следующий их пункт назначения по внешнему виду мало чем отличается от предыдущего, по крайней мере по качествам дизайнерского оформления, и наклевывается вопрос: а на кой черт было вообще переезжать? Теперь они стоят перед замызганным домишкой на отшибе, в два этажа, с такой себе винтажной лесенкой и осыпающейся с окон краской, зато ажурной табличкой с номером семьдесят семь. Особой красотой дом не блещет, да и вообще какой-либо красотой, но графа адреса из их списка гласила именно… вот это. Они поднимаются на второй этаж, где хоть сколько-нибудь используемой казалась лишь одна дверь с перевернутой цифрой семь на ней же, и тут уж не нужно было и гадать. Сил постучать нашел в себе лишь Чонин, и, на удивление, их не заставили долго ждать. Петли скрипнули, а в проем показался довольно помятый мужчина в приличном возрасте, если судить по густой седине на висках и проплешине на макушке. – Я надеюсь… - почти шипит Чонин, глядя на обитателя квартиры, и все ближе склоняется к Чанёлю, явно пытаясь подшутить, хотя в душе заметно волнуясь. - Все же тогда была зима, пуховик, шапка и все такое... – Завались. - Тот даже не желает слушать, и так ведь знает, что подумал Чонин, оттого без зазрения совести перебивает его чрезмерно ядовитым шипением. - Простите, здесь ли живет Бён Бэкхён? Мужчина перестает покачиваться, хочется верить, что спросонья, а не с опьянения, и любопытно смотрит на подошедших с утра пораньше гостей. В его взгляде мелькает толика осознанности, и он медленно оглядывает парней от носочков их обуви до самой макушки Чанёля, так как Чонин закончился где-то ниже, и что-то неразборчиво крякает, видимо, на другом языке. – Бэкки… - первое, что услышали те, и Чанёль невольно бледнеет на пару тонов, боясь даже предполагать, что «это» может быть тот самый парень, которому предназначалась перчатка. - Да, Бэкки был здесь… - раздается с отвратительным, не иначе как французским акцентом, но кто обращает на это внимание. – А когда он вернется? - неуверенно отзывается старший дрожащим от волнения голосом и откашливается, повторяя вопрос более разборчиво, чтобы мужчина понял его. – Он не верну… вернется, - вовремя исправляет себя хозяин квартиры, говоря с явным трудом, но все же искренне стараясь, и даже живеет на глазах при упоминании мальчонки. - Он переехал почти полгода назад. Вот так просто, звучит словно приговор, единственный Бён Бэкхён, и тот сумел скрыться от них теперь уже в неизвестном направлении. В воздухе повисает молчание, которые тут же становится неловким, и Чонин неуверенно покашливает, топчась на месте и не зная, стоит ли им уйти, или сейчас Чанёля вдруг осенит, и он придумает, что еще хочет у знать об этом самом «Бэкки» – А вы случайно не знаете, куда он переехал? - с некой надеждой в голосе мямлит старший, и, кажется, мужчина что-то смекает, смотря на того с такой непередаваемой грустью, что Чонин невольно боится услышать что-то вроде «на тот свет переехал». – К парню своему он переехал… - ответ по смысловой нагрузке почти такой же, как мог бы ожидать младший. Чанёль это тоже понимает, что теперь искать Бён Бэкхёна, который живет со своим парнем, уже просто нет смысла, даже если он найдет его… они живут вместе уже с полгода. В таком раскладе Чанёль не меняет ровным счетом ничего. Теперь уже за рулем сидит Чонин, так как у старшего просто нет на это желания и даже сил. Нельзя сказать, что Чанёль убит, нет, он изначально ни на что не надеялся, хотя каждый раз внутри томилось то чувство ожидания, нетерпения, словно за этой дверью и впрямь может быть «он». Но его не было, и это не странно. Это чертова судьба – так он себя уверил и поверил в это на самом деле. Им просто не судьба. – Мы хотя бы попробовали, - звучит приглушенный голос Чонина, который почти физически ощущает состояние друга, но… он ничего не может сделать. Все, что было в его силах, заключалось в тех двух адресах. – Теперь, стоя у алтаря, ты будешь знать, что сделал все, что мог сделать… – Я не буду там стоять, - почти шепчет Чанёль, и младший с трудом не жмет на первую попавшуюся педаль, как можно быстрее возвращая взгляд на дорогу. Чанёль словно сам не свой, но именно сейчас, кажется, он делает то, что должен был сделать еще два года назад – возвращает жизнь в нужное русло. Все знали, что ему не нужна эта свадьба, и что не нужна Юна, но он упорно продолжал эти отношения, которые не имели за собой ничего, кроме «родители так будут спокойнее». – Что ты сказал? - все же решается переспросить младший, хотя прекрасно слышал, что тот сказал, уже сейчас невольно начиная радоваться. Это правильно, это лучше чем несчастный брак без любви. Чанёль не тот, кто обречен провести всю жизнь в одиночестве, он будет счастливым, обязательно будет, даже если не найдет своего Бён Бэкхёна. – Не будет никакой свадьбы… - звучит все так же тихо, но решительно. Настолько решительно, что желание задавать вопросы пропадает самой собой. Он уже решил, сейчас, именно в этот момент, когда подушечки пальцев в который раз огладили кривые буквы на первой странице книги. В одной этой строчке сосредоточено все, чем он жил последние два года, и сейчас он решил, что все не может закончиться вот так. Даже если им… не судьба. Не судьба быть вместе, это не значит, что ему самому не судьба быть счастливым. Чанёль, наконец, созрел для того, чтобы подумать о себе, а не о родителях, как бы это ужасно не звучало. Они должны понять, они простят его, просто он не может… так. Так вынужденно, и на алтарь как на эшафот, и дело совсем не в «воробушке». Дело совсем не в нем… просто все это, вся эта ситуация, она к лучшему, она правильна, как и его поступок – так он убеждал себя, когда крики «несостоявшейся почти жены» били по перепонкам, а вещи летели в него градом. Она, расстроенная многим больше, чем он сам ожидал, била его в грудь и кричала, чтобы он выметался из квартиры, даже не смотря на то, что квартира была его. Он все понимал, даже чувствовал вину за то, что морочил ей голову все… почти три года, и сейчас в такой день, в день рождества, когда все должны быть счастливы, он поступает вот так, перечеркивая все их время, проведенное вместе. Три года жизни в никуда, что ему, что ей. Она уже давно могла бы выйти замуж, родить парочку малышей и создать идеальную семью в своей не менее идеальной жизни. А он… он, наверное, тоже был бы счастлив. Может быть, еще тогда, он не отпустил бы своего «воробушка» и загадывал у снежного ангела совсем не поцелуй, а мальчишку целиком. Закинул бы его на плечо тогда, стоя у такси, и унес бы к себе, чтобы никогда больше не отпускать, и плевать на его парня, плевать на все, он сделал бы себе самый лучший подарок на рождество – Бён Бэкхёна. И не было двух лет, прожитых зря, не было бы книги и, может быть, не было бы всего того волшебства с судьбой… как и не было бы разбитых надежд сейчас. Он оставляет Юну в развороченной квартире, всю в слезах и с дрожащими руками. Родителям он все объяснит как-нибудь, как-нибудь потом. Он надеется, что к его возвращению от нее уже не останется ничего в той квартире, его квартире, даже если это грозит скандалом с родителями «несостоявшейся почти жены», если ему придется оплатить все, что было потрачено на свадьбу, которой не будет. Это совсем не страшно, ведь он знает, что поступил правильно. Город укутала темнота, которая почти не ощущается, да и с чего бы, если каждое дерево укутано в вереницу гирлянд, что заставляют даже самые безобразные места дышать рождеством. А у Чанёля внутри нет никакого праздника, даже намека на рождественское волшебство, но он и не ждет, только подкидывает пару купюр в котелок с пожертвованиями для детских домов в честь праздника и слышит задорный хохот «Санты», что машет бьющим по мозгам колокольчиком и благодарит щедрого господина. В конце концов, если ему не повезло, пусть повезет какому-нибудь малышу получить то, чего ему очень не хватает. Ноги сами несут в парк, словно по наитию, что невольно забавляет. Его ведет сюда слишком часто, особенно зимой, и сложно признать даже самому себе, что он просто надеется встретить своего «воробушка» на одной из аллей. Все эти два года, незаметно даже для самого себя, он вглядывается в лица прохожих, надеясь увидеть именно его. В любимой булочной, в кафе, в магазине одежды, и в этом парке. Особенно в этом парке. В один прекрасный день просто зацепиться взглядом за знакомую родинку у уголка губ, щенячий разрез небольших глазок, чуть подведенных карандашом, и в очередной раз пропасть в этом мальчишке, которого он больше не отпустит. Если судьба еще раз даст ему шанс, он уже не отпустит его, даже если придется похитить. Гирлянды мигают почти в такт друг другу даже на разных деревьях, и это невольно радует глаз, как и редкие прохожие в рождественских шапках. Он бы с удовольствие провел здесь всю ночь – мерил аллеи шагами и ловил пушистые снежинки ладонями, но холод вовремя обращает на себя внимание, когда пальцы на руках перестают сгибаться. Это почти его не беспокоит… на фоне всего того, что происходит сейчас в его жизни, – это просто пустяки. Онемевшими руками он с трудом набирает номер Чонина. Ничего важного, просто просьба приютить на одну ночь, пока Юна не соберет свои вещи. Она вряд ли захочет задерживаться там на долго. Тот понимающе угукает, и сам ведь знал, что что-то такое будет, все же трудно простить за потерянные три года, и хорошо еще, что Чанёль смолчал, что все это из-за мальчишки, которого он видел один лишь раз, два года назад. Ботинки тонут в очередном сугробе на полпути к выходу из парка, и месту, где можно поймать такси, так как машина осталась у дома, а до Чонина как минимум полчаса поездки, а с учетом позднего времени и вероятных пробок… об этом не хочется и думать. Очередная чуть расширенная часть аллеи, с обставленными кругом лавочками, и Чанёль невольно замирает. Именно здесь. То самое место, где чуть позади одной из лавочек они валялись в снегу в тот день… два года назад. От этого легкая улыбка касается его губ, а ботинки все сильнее тонут в сугробе. Он не сентиментален, совсем нет, просто скоро будет полночь, и людей в парке почти нет. Все они уже давно сидят дома со своими семьями и самыми близкими людьми, а Чанёль… Чанёль останавливается посреди заснеженного газона, пристыженно озирая по сторонам и медленно опускаясь в снег. Это, должно быть, странно, как было странно и в прошлом году. Просто рождественская традиция – валяться в снегу каждый год, загадывать одно и то же желание. Да, все же он сентиментален. Снег приятно хрустит под тяжестью тела, когда спина опускается на белое «покрывало», а руки, словно безжизненно, ложатся в разные стороны. Клуб пара покидает легкие, застилая обзор, а звезды блекнут на темном небе, теряясь в блеске рождественских огней. Это красиво. Настолько красиво, что он готов отдать все, что у него осталось, чтобы сейчас рядом с ним опустился его «воробушек», ложась в снег, и, как тогда, сжимая его ладонь в своей. Вот только у Чанёля не осталось ничего. Он медленно разводит руки в стороны и, как и раньше, елозится в снегу, рождая на свет то самое «чудо», что исполняет все желания, нашептывая раз за разом свое, самое заветное.

«Вернись ко мне»

Пальцы мерзнут все сильнее, и, кажется, он дважды пропускает вызовы, наверняка от Чонина, потому что лежит в снегу слишком долго, настолько, чтобы чувствовать холод каждой клеточкой своего тела. Но сейчас ему кажется, что это его последняя надежда, пощечина судьбе, и он пытается, надеется на то самое волшебство, что когда-то на этом же месте подарил его маленький мальчонка, похожий на воробушка, с холодными руками но очень горячим сердцем.

«Вернись ко мне»

Дыхание невольно сбивается, заставляется его просто упасть в сугроб, создавая дрожащими руками очередного «ангела». Почему-то, вопреки логике, он верит в это все больше и больше, старается только сильнее, и в конце концов выдыхается, все еще шепча замерзшими губами то самое, свое заветное. Пока на его пальто не падает что-то. Гулко ударяется о плотную ткань пальто и даже заставляет его вздрогнуть, но взгляд все еще устремлен в темное небо. Он наверняка уже пропустил полночь. Встретил рождество в сугробе, как бы смешно это не звучало. Почти онемевшая ладонь шарит по груди, натыкаясь на что-то необычно мягкое, что-то, чего секунду назад на нем не было, и крепче обхватывая вещицу, он поднимает ее вверх, держа над собственным лицом на вытянутой руке, крутя черный комочек чего-то, встряхивая его, словно расправляя скомканную ткань, и видя перед собой… перчатку. Черную перчатку… обычную, черную… Он подрывается, заставляя снег взметнуться в стороны, и слишком испуганно пытается зацепиться взглядом за свою, не иначе как, галлюцинацию от переохлаждения. На тротуаре, совсем недалеко от него, в свете рождественских гирлянд вырисовывается силуэт. Все такой же… в пышном пуховике, правда, теперь другого цвета, и забавной шапке с бубенчиком, но Чанёль готов поклясться, что это именно он.