Круги на воде

Собирались на концерт очень нервно, оба проспали, ехать было не близко. Натаниель, по привычке, спросонок, немного психовал, он вообще не хотел идти на этот концерт классической органной музыки, Ками настоял. Всё было плохо - и свет солнца слишком яркий, и кофе слишком горький, и любимые джинсы не налезают, потолстел, очевидно же! Уговоры Камиеля, что джинсы после стирки просто слегка сели, а кофе, такой же как вчера (ибо кофемашина), не помогали. Ками же был непривычно тих и бесконечно терпелив к выходкам любимого, что заводило того еще больше. Всё же, с нервами и спорами, собрались и выехали. Давали Баха в исполнении немца Генриха Волтера, в небольшом соборе в часе езды от их дома. Дорога была приятной и без пробок, по живописным местам, так что оба немного расслабились и даже перешучивались по дороге в собор. Тем неприятней оказалось на месте. Парковки по близости от собора просто не существовало - закрытая для автомобилей зона. Пришлось очень долго идти, плутая в лабиринтах каменных, узких улочек с бесконечными поворотами, арками и перекрестками. При этом, навигатор гугл-карты всё время отключался, задавая неправильное направление, а встреченные на пути люди были столь скромно и набожно одеты, что Натан, выбравший для поездки бриджи, футболку с глубоким треугольным вырезом в тон и кожаные слипоны на босу ногу, чувствовал себя раздетым и неприличным. В конце концов, благодаря подсказкам добрых прохожих, искомый собор, находящийся рядом с еще двумя, такими же неприметными снаружи, был найден. Встречали их на ломанном английском с заметным акцентом, приятные дамы, все три, как одна, в деловых костюмах и очках, очевидно организаторы тоже были немцами. Публика собралась сплошь интеллигентная и толерантная, так что свободный стиль Натана был принят если не на "ура", то как минимум со снисхождением к возрасту молодого меломана. Внутри было просто волшебно, как в американских фильмах - высоченные, арочные потолки, цветные витражи в форме геометрических фигур в узких окнах под самым потолком, скромный помост с амвоном по центру и множество стоящих в ряд скамеек. Больше ничего. Ни привычных украшений, ни статуй или картин, голые стены и деревянные скамейки. Великолепный, величавый орган, располагался за спиной у сидящих, практически под самым потолком. Он был самым шикарным украшением собора, совершенным. Сложно было представить какой звук может дать этот огромный инструмент в этом практически пустом помещении. Ками и Натан заняли самую дальнюю лавку, ближе к органу, практически в боковой нише. Большинство гостей заняли места по центру зала, и рядом с ними никто не сидел. Звучали приглушенные беседы, люди вставали и ходили по залу, фотографируя и здороваясь со знакомыми, шелестели программками и время от времени синхронно начинали аплодировать, приглашая маэстро приступить к представлению. Натан нервно оглядывался по сторонам, пытаясь натянуть бриджи на голые коленки и одновременно рассмотреть публику. Ками спокойно сидел рядом, с улыбкой поглядывая на любимого и время от времени ощупывая свои карманы. Наконец разговоры стихли, и им на смену пришли продолжительные аплодисменты, встречающие маэстро. Высокий, худой мужчина, седой и слегка лохматый, тепло встречал их улыбкой с балкончика перед органом и приветливо махал обеими руками, время от времени прикладывая их к груди, в выражении глубокой благодарности за тёплую встречу. Маэстро развернулся и исчез из поля зрения, усевшись перед пультом органа. Слушатели тоже расселись и приготовились слушать. Зазвучали начальные аккорды, заполнив звуком всё помещение. Звук был повсюду, он отражался от стен, поднимался под самый потолок, на время стихал, потом врывался в душу наэлектризованным ветром, унося с собой тревоги и волнения, заставляя распрямляться, как пружина, и снова склонять голову к груди, закрывая глаза, погружаясь в царство звука. Орган пел о жизни и смерти. О спокойствии и смирении, о выборе и душевных порывах, тысячью голосов. Музыка то стихала, то снова вздымалась верх. Пригибала к земле своей тяжестью и величием, но уже в следующий момент стихала и отпускала, позволяла откинуться на сидении и приоткрыть глаза, чтобы поднять взгляд к потолку и полюбоваться светом солнца, попадающим вовнутрь сквозь яркие витражи. Токатта и фуга ре-минор сменилась Allein Gott in der Höh' sei Ehr', и Натан с удивлением отметил, что аплодисментов не было. Короткую паузу встретили абсолютной, уважительной тишиной. Эта композиция была светлой и тёплой, как лучики солнца, от нее хотелось кружиться, улыбаться и любить. Дальше шла Vivace в си-минор, открывающая, из трио сонатас, игривая и лёгкая, как летний дождик солнечным утром. За ней Largo, спокойная, как море ночью. Размеренная, неспешная и немного печальная, она заставляла сердце успокоиться и наполниться восхищением к природе всего сущего, поверить в то, что всё преходящее перед величием вечности. Потом была Аllegro, жизнерадостная и торопливая. Музыка будто говорила с Натаном, убеждала забыть о суете повседневности и задуматься о величии момента. На глазах Натана выступили слёзы, и он, не открывая глаз и не переставая слушать, вытирал их одной рукой, второй сжимая тёплую ладонь Камиеля, человека, уговорившего его сходить на этот волшебный, очищающий душу концерт. Музыка смолкла и зал взорвался аплодисментами, люди вскакивали с мест, кричали "браво" и счастливо улыбались. Натан тоже поднялся на ноги, и собирался начать аплодировать, но Ками его остановил, взяв его ладони в свои. Камиель улыбнулся, достал коробочку из кармана брюк, опустился на одно колено, и раскрыл её, заставив Натана залиться краской смущения и восторга. В коробочке были два кольца, простых, тонких кругляшка из желтого золота. - Ты станешь моим мужем, другом и спутником, перед законом и людьми? - спросил Камиель. И Натан услышал его, не смотря на шум и крики, прочитал по губам, почувствовал сердцем. - Да, о Боже! Да! Они надели друг другу кольца, никем не замеченные, счастливые и наполненные надеждами на будущее, пока толпа вокруг обсуждала музыку, исполнителя и акустику. Просто два человека, принесшие друг другу клятвы в стенах собора, не нуждающиеся в свидетелях, кроме милосердного и всепонимающего мироздания, подарившего их друг другу.