Отречение

      Пять дней назад я наконец-то свернул с дороги, предчувствуя близкий конец. В ту ночь кости особенно ломило, а руки тряслись так сильно, что я не мог достать, а потом и открыть банку с теми маленькими зелеными пилюлями, облегчающими боль. Утром я нашел старую просеку из тех, что были проложены с неизвестной целью неизвестно кем, и продолжил свой путь по ней, предварительно отпустив тварь и оставив свои оскудевшие пожитки на последней стоянке — возможно, они кому-то пригодятся в минуту нужды. Все, что я оставил — это мой посох, на который было удобно опираться, и паек на семь дней — столько, сколько по моим расчетам, мне еще оставалось.        Лес больше не напоминал мне сказку: куда-то делся этот мягкий изумрудный свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, больше не встречалось мне старинных руин, наталкивающих на размышления о былом. Остался только бурелом, копившийся здесь не один год, топкие прогалины со ржавой водой на самом дне, заросшие терпко пахнущим багульником, в присутствии которого начинала нестерпимо болеть голова. На третий день пути я встретил первый за все время, проведенное в пути, скелет: он лежал под деревом, некоторых костей не хватало, а пустые глазницы побелевшего от времени черепа безразлично рассматривали лениво бегущие по небу облака. Я потратил немного времени, предавая останки земле и думая, кем был тот бродяга, что нашел покой под тем раскидистым кленом, что стал его надгробием: заплутавшим ли охотником, преступником ли в бегах, или как я — путником, искавшим последний приют? Отметив маленькую могилу некрупным камнем, найденным неподалеку, я достал нож и вырезал на коре год, потому что день и месяц назвать давно уже не мог.        Лес не переставал петь мне, и с каждым моим шагом в чащу песня его полнилась новыми составляющими — шелестом листьев других деревьев, песнями новых птиц и звуками, понять которые мне так и не удалось, как бы я ни старался вникнуть и осознать их суть. Как-то раз я поднял глаза в розовеющее вечернее небо только для того, чтобы успеть заметить одинокую свиристель, пронесшуюся над моей головой. Она исчезла в кронах деревьев, напоследок бросив тонкую трель, которая влилась в песнь Леса настолько гармонично, что я подумал, что все это похоже на оркестр — каждый музыкант точно знает, когда ему вступать, вот только здесь дирижер не размахивал руками, силясь направить в русло мелодии хаос музыки, а лишь по-матерински нежно наставлял детей-музыкантов. Дети Леса точно знали, когда следует начать.        Порой, словно в противовес песне, тишина опьяняла. Не было слышно шелеста листвы, пения птиц, не было слышно, как где-то в чаще осторожно ступает благородный олень, крадется лис. Тишина опьяняла и могла длиться часами, и в моменты тишины я был готов поклясться, что слышу, как растет трава.        В последние дни мне стало совсем плохо: боли не давали спать и думать, но я старался не терять направления, уверенно, хоть и не очень твердо, шагая вперед. Еды совсем не осталось, и я надеялся найти такой же удобный клен, похожий на тот, который избрал для места своего упокоения странник, ныне лежащий в земле. Хотя я был бы рад и дубу, и липе, и сосне, и лиственнице, и даже березе, к чьей мягкой древесине в молодости я относился со снисходительным презрением. Я мечтал о дереве, чей изгиб ствола принял бы мою натруженную спину, а корни стали бы руками, которые держали меня в мои последние мгновения, не давая забыться и утонуть в жгучей боли, скручивающей слабеющее тело.        Утром восьмого дня случилось сразу две вещи: я набрел на поляну, ровно из центра которой вырастала тонкая и изящная башня белого камня, абсолютно не тронутая временем, и я упал, больше не в силах подняться. Мои собственные ноги отказали мне, и я, отбросив посох, полз к башне для того, чтобы привалиться к ней спиной так, как думал я прислониться к древесному стволу. Если задуматься, башня и была в своем роде стволом: кроной же было небо с облаками, шелестящими ветром, и листьями, опадающими дождями.       Я сидел долго и грезил о неувиденном, изредка вырываемый в реальность болью, нестерпимо жгущей все мое естество — пилюли давно закончились, и мне оставалось лишь слепо метаться, загребая в руки горсти щебенки и вырывая с корнем так некстати попавшиеся под мои пальцы травы. Все тело горело огнем, и боль уступила жажде — нестерпимой и мучительной, даже более мучительной, чем голод последних дней. Я судорожно потянулся к бурдюку с водой, но с разочарованием обнаружил, что не наполнял его последние дня два, хоть на моем пути частенько попадались ручьи, звенящие ледяной кристально-чистой водой. От мысли о холодной воде меня замутило, и я провалился в горячий липкий бред.        Очнулся я от того, что кто-то положил смоченную тряпицу мне на лоб. … Хотя откуда в чаще тряпица? Я открыл глаза и увидел мою тварь, стоящую надо мной и глазеющую куда-то в пустоту. Она дожевывала обрывок кожаной куртки. С трудом повернув голову, я увидел… Её. Наверное, это все-таки была она: мягкие округлости тела, нежная на вид, хоть и мшисто-зеленого цвета кожа, длинные спутанные волосы, в которых застряли мелкие веточки и листья, пушистые ресницы и глаза цвета расплавленного золота, внимательно смотрящие на меня… Тревожно? Обеспокоенно? Выжидающе? Я попытался сказать что-то, поприветствовать это создание, но из моего горла вырвался только сдавленный полустон-полухрип, и через секунду болезнь вновь скрутила меня, погружая во тьму, и в этот раз насовсем.