Эта глупая история

      Какой-то человек как-то раз сказал мне, что одиночество - удел глупых и привычка мудрецов. Не помню, как его звали, то ли Колин, то ли Джей. Мы познакомились в баре на углу сорок пятой улицы и после того вечера больше не виделись. В общем-то, он мало меня интересовал. Я даже не помню, как он выглядел, но его фраза посещала мою голову довольно часто.       Я была одинокой, сколько себя помню, и меня это как-то не беспокоило. Отсутствие кого-либо важного в моей жизни меня не волновало, и уж тем более я такового не искала. Люди приносят обязательства и горький привкус во рту от своих поступков. Мне этого не нужно было.       Люди были мне противны. Их жалкое стремление к славе и деньгам разъедало их изнутри, и лица их становились искаженными, словно в кривых зеркалах, а им казалось, что они прекрасны. Они врали и притворялись, что честны друг с другом. Они убивали и говорили, что непричастны. Они признавались в любви, не зная что это означает на самом деле.       Я ненавидела их и потому была одинока. Я жила в квартире номер 11 по Лейн стрит не в самом лучшем районе города и не была этим раздосадована. Обычно, люди, у которых есть в квартира в таком районе, не называют адрес, а вежливо уходят от ответа фразой "в 10 минутах от центра". Это и правда было так, но грань между "недостойным" и "культурным" обществом была слишком резкая, чтобы делать вид, что это не так.       Мои соседи были мне незнакомы. Незнанием их имен и предпочтений я каждый день избавляю нас от ненужных и приторных минутных бесед. Я знала, что они осуждают меня за недружелюбие, но это было лучше, чем наигранная любезность. Впрочем, это было не так уж важно.       Этим утром меня разбудила громкая ссора надоедливых соседей снизу. Как всегда спорили о деньгах, и, не выдержав их пустых криков, я закрыла уши ладонями.       В комнате было явно холодно и я пыталась поглубже зарыться под одеяло, но нужно было выбрать между тишиной и теплом, ведь я хотела спрятать руки. Я убрала ладони под одеяло и снова услышала крики. Кто-то из них даже ломал мебель. Ужасно хотелось встать и спуститься, чтобы постучать им в дверь и прекратить это, но сил не было.       Тело сильно болело. Кровать была слишком мягкая, а я была слишком твердая. Мы не сходились в характерах, от чего спать было мучительно. От холода по телу пробегали неприятные мурашки. Кажется, снова отключили отопление, а февраль не щадил никого. Вчера даже был мороз, наверное из-за этого так холодно. Я тяжело выдохнула и увидела пар. Плохой признак.       Я подумала, что стоит встать и побыстрее собраться. Через пол часа все соседи должны были выходить на работу, не хотелось видеть их лица. Взвесив все, я заставила себя встать и села на кровати, после чего почувствовала резкий укол холода. В окно заглядывало тусклое раннее февральское солнце, и были видны танцующие пылинки. Холод сковывал, тело ужасно болело, от чего я просидела в оцепенении несколько долгих ледяных секунд. Крик соседей внизу теперь был похож на навязчивое жужжание.       В одно мгновение я встала с кровати, схватила со стула протершийся плед и набросила его себе на плечи, пытаясь прикрыть все мое дрожащее тело. Подойдя к окну, я заметила, что город еще не встал. На улице не было машин, и только из кондитерской лавки напротив шел небольшой дым. Было уже светло, но как-то тускло, чертовски хотелось спать. Бросив короткий взгляд на дальние дома, я попыталась поволочить свое тело к кухне.       Оно мне поддалось, и, зайдя в кухню, я почувствовала едкий запах дерева. Что-то было не так, но выяснять не хотелось. Я поставила чайник на плиту и опустилась на диван. Болела голова. Я вдруг подумала, что, возможно, делаю все слишком медленно и придется встретиться с соседями. Вспомнилось, как на прошлой неделе почту соседей подкинули мне и пришлось все же встретиться с ними, чтобы отдать ее. От этого неприятно закололо в висках.       Чайник засвистел, и я заварила в чашку самый крепкий кофе. На секунду в отражении жидкости я увидела себя. Стало как-то не по себе, и, чтобы не думать об этом, я сделала глоток. Вкус был ужасен. Противно горчило, но я сделала глоток еще раз. Надо было проснуться. Зрачки наверняка сильно расширились. Захотелось проверить, и я подошла к зеркалу.       Отражение меня позабавило. Я даже специально сбросила плед на пол, лишаясь всякого тепла. На черном кружевном белье болтались нитки. Оно немного износилось. Под глазами рисовались фиолетово-дымчатые следы плохого сна. В районе ключиц был виден небольшой порез, а на руках и животе были рассыпаны синяки, словно метки, нанесенные фломастером. Кто-то вот-вот, казалось, должен сделать по ним выстрелы. Я пальцем нажала на один из синяков на животе, чтобы почувствовать что-то, кроме холода. Глухая боль разнеслась по телу, и я вдруг вспомнила откуда были эти синяки. Вчера вечером мне пришлось отбиваться от пьяного мерзкого мужчины, он приставал ко мне. Воспоминание заставило меня поднять плед с пола и снова закрыть мое худое тело.       Смотреть на себя не хотелось, ведь каждый день я видела в отражении кого-то другого, но не себя. Я видела чье-то жалкое побитое худое тело и как в изумрудных зрачках пряталась душа, но это все было чужое. Чье-то, но не мое. Казалось, что кто-то подбросил мне это.       Обернувшись, я увидела мольберт возле окна. На белом холсте жил ночной недорисованный город. Картина простаивала уже несколько месяцев, рисовать совсем не хотелось. Это была единственная моя картина в квартире. Я не любила оставлять свои картины, они мне не нравились. Я просто продавала их для местных выставок по средней цене и никогда не ходила смотреть на них. Я не обладала большим талантом и не хотела стать настоящей художницей. Я рисовала картины лишь тогда, когда мне нужны были деньги. Мелочно, согласна, но я ведь человек. Люди же так обычно поступают, да?       Медлить не хотелось, и я решила тут же одеться. Я прислушалась к ссоре соседей и оказалось, что ее уже давно не было слышно. Мне лишь казалось, что я слышу их. А может ее вообще и не было.       Я на распашку надела черное широкое пальто и серый громоздкий вязанный шарф. Меня не волновало, будет ли холодно, мне просто хотелось на улицу. Дверь заскрипела при моем прикосновении, и я вздрогнула. На секунду я заглянула в глазок, чтобы убедиться, что соседей нет. Их и правда не было, а потому я резко открыла дверь и выбежала по сырым ступенькам на улицу.       Я остановилась на улице и выдохнула. Горло сразу же обожгло морозом, но боль в голове прошла. Словно кто-то заморозил боль на время.       Перед моими глазами выросли дома и пустые улицы. Никто не бежал на работу и никто не гулял. Было пусто, одиноко и спокойно. Я вспомнила, что забыла закрыть дверь, и сразу стерла эту мысль. Возвращаться было сравнимо с ошибкой. Интересно, что подумали бы соседи, увидев дверь на распашку. Наверное, подумали, что ко мне ворвался вор или убийца. Я усмехнулась их надуманной глупости.       На уличных часах показывало 6:23. И хотя лампочки на цифрах почти перегорели, но все же их можно было различить. Я неспешно побрела вдоль улицы, спрятав руки в карманы. Может, стоило застегнуться, но руки уже вынимать не хотелось. Сегодняшний морозный ветер не был ветром перемен, как обычно пишут в книгах, скорее обыденности. Он искажал мое лицо, заставляя съеживаться всем телом. Его разбавлял запах бензина от машин, которых уже то и дело заводили водители. На дороге время от времени начали появляться те же жужжащие жуки-машины, что выползали из гаражей и спешили на работу, в центр.       Ботинки беспокойно стучали по тротуару, они как будто напоминали, что были одеты не по погоде. Мои рыжие волосы путались под действием морозного ветра обыденности и пытались застелить мне глаза, от чего казалось, что все вокруг горело.       Проходя мимо, я заметила в окне галереи свою картину, на которой я изобразила окровавленные цветы, и с отвращением отвернулась, вспоминая, как продала ее меньше, чем за семьдесят баксов. Но я не жалела, она стоила гораздо меньше.       Я не помнила, какой дорогой шла, кажется, я прошла кварталов двадцать от дома, не останавливаясь. Ничто не занимало мое внимание, я ничего не ощущала и ничего не хотела. Я просто продолжала идти. Стоять на месте я боялась.       Через некоторое время я все чаще стала ощущать, как меня небрежно толкали. Это люди спешили по работам, не видя ничего вокруг. Я и они были чем-то похожи. У нас были одинаковые оболочки, и мы были одинаково слепы. Меня ослеплял мир, а их - спешка. От этого осознания схожести было противно и хотелось, чтобы кто-то дал мне пощечину, избавив от мыслей. Я подняла голову к небу, пытаясь найти среди высоких многоэтажек облака. Но, как на зло, оно было чистым. Ни облачка, ни птиц. Они притаились в парках и на деревьях возле домов. Лишь иногда до моих ушей долетали звуки их слабых песен. Февраль приглушал их.       Меня все больше толкали, а потому я пошла дальше. Возле меня пролетел кто-то на мотоцикле, но я не заметила. Я не была заинтересована в подобных вещах. Может, если бы он сбил меня, тогда я бы заметила.       Улицы, казалось, не кончались, и мне хотелось, чтобы это было правдой. Мне хотелось дойти куда-то за горизонт в это февральское утро, но сколько я бы не шла, горизонт невозможно было сдвинуть. Мне не было обидно, я просто не чувствовала ничего. Кто-то спросит, почему я такая безразличная, и я отвечу, что не обязана отвечать на вопросы, заданные людьми. Они вечно задают вопросы. Это раздражает.       Ноги мои устали от ходьбы только к 11 утра, и я бессильно опустилась на лавку в каком-то парке. Парк был беден, тут только временами можно было встретить деревья, но что поделать? Не лучший район города. Зачем стараться? Конечно, некоторые люди красили скамейки и садили кусты, но все это выглядело жалко и безвкусно. Тем более, что на улице была зима. Никто не обращал внимания на парки, будто они вымирали на зиму, а весной опять воскресали вместе с расцветающими деревьями и травами.       Через дорогу я заметила небольшой старомодный кинотеатр. Вывеска была грязной, ее давно не мыли, да и вход выглядел далеко не привлекательно, но, судя по всему, он был открыт. Люди заходили туда с особой живостью. И хотя этот факт не привлекал меня, делать было нечего. Надо было развлечь себя. Может, даже удастся скоротать там пару часов.       Я поднялась и быстро перешла дорогу без особой осторожности. Какой-то водитель крикнул мне вслед ругательства, но я не обратила внимания. Я привыкла не обращать внимания. Возле входа была касса старомодного стиля, но на ней висела старая выцветшая табличка "закрыто". Я вдруг вспомнила о деньгах и нащупала в кармане смятую бумажку. Этой бумажкой оказалась двадцатка. Я хмыкнула и положила ее обратно в карман.       Касса была закрыта, а значит вход был бесплатный. Вот значит, почему было так много людей. Их привлек бесплатный вход. Какая мелочность. Что ж, плевать.       Я вошла во внутрь и на выцветших обоях холла старого кинотеатра увидела плакаты с фильмами 1987 года. При входе висел плакат "Империи солнца", чуть дальше "Цельнометаллическая оболочка" и огромные плакаты "Смертельного оружия". Они довольно неплохо сохранились, так как в холле не было окон. Типичный кинотеатр 20-го века. Пахло пылью и химическими средствами. Видимо, пытались привести тут все в нормальный вид после стольких лет.       Пройдя чуть дальше, я увидела еще плакаты, только уже новые. Они были кем-то небрежно прикреплены к стенам, а некоторые даже были в человеческий рост. Мне сунули в руку уменьшенную копию этих одинаковых плакатов, и я невольно скривилась. "Лекция доктора наук мистера Терри Хадсона", - было написано в самом верху. Чуть ниже была фотография, видимо, этого самого доктора в полный рост. Это был мужчина лет сорока, не очень приятной наружности, но с довольно правильными чертами лица. Его каштановые волосы были чересчур хорошо уложены, а потому казались ненастоящими. А в самом низу большими буквами было добавлено: "Не пропустите! Тема: Человек как часть общества и что он из себя представляет". Звучало довольно напыщенно и неинтересно, но уходить было поздно. Толпа уже унесла меня в главный зал. Все сели в кресла бывшего кинозала в ожидании этого самого доктора и это мне показалось странным. Уж слишком сильно ждали они его прихода.       - Вы читали новую статью доктора Хадсона в журнале? - обратилась ко мне худая костлявая женщина, которая сидела рядом, и я пренебрежительно кивнула в знак отрицания. - Как?! - воскликнула она, неестественно сильно раскрывая свой напомаженный рот. - Это самый настоящий восторг! Как он там описывает величие общества! Это же просто нечто! А фразы! А идеи! - она искусственно махала руками и чуть ли не задыхалась от эмоций. - Все общество современных психологов разобрало его статью на цитаты! Я возлагаю на него большие надежды! - торжественно произнесла она, явно гордая. - К тому же, - добавила она уже не так эмоционально и уже значительно тише, - он просто красавчик! - она приправила фразу приторной улыбкой и слегка провела языком по нижней губе, довольно притрагиваясь к моей руке.       Мне показалось это совершенно отвратительным, и я вскочила с места.       - Ну куда же вы? - с приторным недовольством спросила женщина. Ее лицо исказилось от недоумения, но я тут же отвернулась и решила, что приятнее будет постоять у стены в одиночестве.       Вдруг, по истечению 20 минут ожидания, на сцену медленным, размеренным шагом вышел тот самый мужчина с одинаковых плакатов. Зал взорвался аплодисментами в его честь, а он начал слишком сильно улыбаться и махать рукой, словно вышедший из лимузина президент. Я лишь безразлично усмехнулась. В жизни этот доктор выглядел значительно хуже, чем на плакатах. Волосы были уложены с еще большими усилиями и выглядели словно одна материя. Одет он был просто, но очень выглаженно. Видно было, что он старался, но не особо нервничал. Видимо, он уже заранее знал о расположении большинства присутствующих. Мнимая уверенность - опасное качество. Весь он был непримечательный, но из тех мужчин, которые нравятся женщинам, благодаря осанке и харизме.       - Доброе утро, дорогие друзья и коллеги, - объявил Хадсон, подойдя к стойке с микрофоном, и все сразу же похлопали ему, словно выражая при этом благодарность. В ответ он довольно блеснул глазами и приобрел важное выражение лица. - Спасибо, что пришли. Как видите, это моя первая масштабная лекция, но вы уже наверняка читали мою последнюю статью в журнале, - люди начали выкрикивать что-то вроде "Конечно!", "Это потрясающе!", "Восхитительно!".       Я просто стояла и рассматривала это всеобщее восхищение. Хадсон бросил на меня короткий недовольный взгляд, заметив, что я не хлопаю и не выкрикиваю похвалы. Меня это позабавило.       - Так вот, - продолжал он, когда все утихли. - В теме лекции написано: "Человек как часть общества". Так задайте же себе вопрос. Что такое человек и что такое общество? - он на секунду затих, чтобы дать зрителям время для осмысления вопросов. - Человек по природе своей есть ничто иное как часть общества. Человек невозможен без общества. Человек сам по себе - ничто. Его воспитывает общество, и тогда он становится его достойным представителем. Возьмем за пример дикарей. Дикарь до встречи с обществом руководствуется только инстинктами, а попадая в него, начинает мыслить и функционировать как индивидуум. Интеллект и самообладание - вот признаки настоящего индивидуума. Единая идея объединяет всех индивидуумов в общество. Каждый уважающий общество индивидуум должен проявлять терпение и жертвовать своими интересами ради его сохранения, а иначе начнут появляться блуждающие полудикари, которые сторонятся общества и ненавидит его. Их появление приводит существующее общество в хаос, - я засмеялась.       Терпеть всю эту чушь было невыносимо.       - Простите? - удивленно спросил Хадсон, обращаясь ко мне и моей усмешке. Все остальные повернулись и посмотрели на меня. - Я сказал что-то смешное?       - О да, вы несете несусветную чушь, - едко улыбалась я.       - Что? - чуть гневно спросил Хадсон.       - Ну вы сказали, что человек - ничто без общества. А что если общество портит настоящего человека?       - Что вы имеете в виду?       - Ну, посмотрите на этот зал. Вы считаете, что это общество индивидуумов? Какой вздор! Это стадо, о котором вы лестно отозвались в своей статье, - все удивленно продолжали глядеть на меня. - А слово вы какое используете! Индивидуум! - язвительно усмехалась я. - Индивидуум означает личность, но общество не может состоять из индивидуумов, ведь оно само их подавляет. Общество врет, общество властвует и унижает тех, кто думает иначе. По вашему оно великое? Оно ничтожно.       - Вы даже не представляете о чем говорите! Я доктор наук! - разгорячился Хадсон.       - Вы получили это звание только потому, что вы - льстец. Обществу нужно, чтобы кто-то прославлял его, так легче убедить остальных. Мерзость, не находите? - Хадсон нервничал и возникал, смотря на меня. Его блестящие маленькие глаза бегали туда-сюда.       - Как вы смеете!       - А знаете, что смешнее всего? Большинство присутствующих даже не знает о чем речь. Вы посмотрите в их пустые глаза. Они слышат "человек" и "общество" и считают своим долгом ходить на такие лекции, чтобы потом, в обществе друзей, бросить пару фраз про величие общества и страны. И тогда их друзья тоже бросят пару таких фраз и все будут считать друг-друга индивидуумами великого общества! Вот что смешно, доктор наук, - насмешливо выделила я его "звание". - В них нет личностей. Они - воспитанные обществом пустые пластмассовые отвратительные существа. И ничего более.       Хадсон фыркнул, и люди начали суетиться, недовольно зевая и возмущаясь. Я не стала дальше ждать ответа Хадсона. В конце концов, ни он, ни эти люди не хотели понимать, о чем я говорила. Проще было сделать недовольный вид, чем подумать над этим.       Скомкав листовку с Хадсоном, которую я все время держала в руках, я вышла на улицу и выбросила ее в рядом стоящую урну. Это, почему-то, было чертовски приятно. Стало холоднее, чем утром, и я застегнула пальто на одну пуговицу, вторая оторвалась и потерялась где-то. Впрочем, это было несущественно.       На улице было обеденное время, и я вспомнила о еде. В животе неприятно кололо, но есть не было настроения. Я задумалась о Хадсоне, той женщине и людях, от чего мне стало противно. Больше всего было противно, что после моего ухода Хадсон продолжит свою лестную лекцию, и все уйдут оттуда в хорошем настроении, думая, как он привлекателен и умен и что его мысли - это что-то совершенно правильное и идеальное.       Не помню сколько еще бродила по улицам, думая обо всем этом. Прошли часы, а мне казалось - только минуты. Я не заметила, как стало темнеть и как вечер плавно перетекал в ночь. Мне больше нравилась ночь, потому что никому ничего не видно. Тебя не рассматривают, тебя не осуждают. Никто не смотрит и чувствуешь, будто ты невидимка. Знаете, такая странная невидимка: вроде тело есть, и все смотрят, но не видят. Я была этой невидимкой каждый вечер и каждую ночь. Я была невидимкой, и люди были для меня невидимы. Казалось, вот же я и этот мир, но никого более.       Ужасно хотелось пить и, дойдя до угла сорок пятой улицы, я зашла в бар, где познакомилась с тем самым Колином или Джеем, фраза которого так часто крутилась в моей голове.       В баре было душно и пахло крепким алкоголем. Было жарко в пальто, но снимать его не было сил.       Увидев барную стойку, я с облегчением вздохнула. Пора уже было забыть этот день. Не то чтобы произошло что-то ужасное, но вспоминать почему-то не хотелось.       Желание стереть все из памяти заставило мое тело двигаться, и, когда к барной стойке оставалось несколько шагов, я вдруг почувствовала столкновение. Какая-то суматоха была в моей голове, и я не сразу поняла, что случилось.       - Хэй, - услышала я над своей головой. - Осторожнее, пора бы смотреть по сторонам, - я подняла голову и увидела парня, который стоял неприемлемо близко ко мне. Я ненавидела любой контакт с людьми.       Он не выглядел рассерженно, скорее он даже как-то по-доброму сказал мне: "Осторожнее".       Я стояла и рассматривала его. Он, почему-то, на долю секунды вызвал мой интерес. Волосы его выглядели странно взлохмаченными, видимо он не предавал значения прическе. Его лицо выражало какое-то чрезмерное спокойствие и любопытность. На нем располагались два карих глаза, чуть острый нос, на удивление правильные губы, и все это было приправлено россыпью родинок на щеках. Странно, как все это собиралось в кучу, благодаря живости его глаз и насмешливой улыбке.       - Ты меня слышишь? Ты, вроде как, сбила меня с ног, - немного насмешливо напомнил парень, после моего молчания.       - Но ты ведь стоишь на ногах, так что все нормально, - наконец безразлично ответила я и, обойдя немного удивленного парня, села за стойку. Интерес к нему вдруг испарился, и желание выпить брало надо мной верх. - Бурбон, Джек, - сказала я словно заученную фразу знакомому бармену и, вынув мятую двадцатку, бросила ее на стойку. Разбираться, хватит ли этого, было нудно.       - Как скажешь, - подмигнул бармен. Меня бы стошнило, если бы это было возможно.       - Ты могла бы просто извиниться, - опять послышалось прямо возле меня голосом того же сбитого мной парня.       - А ты мог бы просто оставить меня в покое, - ответила я и сделала глоток бурбона. В горле все сгорело, но стало значительно легче.       - А ты грубая, - не унимался парень. Краем глаза я видела, как он ухмыляется, говоря это.       - А ты приставучий, - отрезала я и обернулась к нему с фальшивой улыбкой.       - Знаешь, ты, видимо, не особо любишь людей, - было ощущение, что он совсем не смутился моей грубости. Его выражение лица было все так же спокойным. Это раздражало.       - А за что их любить? - как-то рефлекторно ответила я. - Они все портят своим скверным характером.       - Назови то, что тебе не нравится в людях больше всего, - складывая руки на груди, словно бросая мне вызов, спросил парень.       - Назойливость, - раздражительно ответила я, чуть нахмурившись, с надеждой уколоть его и закончить разговор. Бармен на мой ответ прыснул смехом. Он, наверное, все время наблюдал за нашей перепалкой. От этого стало как-то неприятно.       - Если ты думаешь, что задела меня, то ошибаешься, - спокойно улыбнулся парень.       - Наш разговор порядком затянулся, - недовольно заметила я. - Так что тебе лучше уйти. Я ненавижу долго разговаривать.       - Жаль, что я не собираюсь уходить, - с наигранным вздохом сказал парень.       - Отлично, - фыркнула я. - Тогда уйду я, - я опрокинула содержимое своего стакана и направилась к выходу. Через минуту я уже была на морозной ночной февральской улице.       - И все же, - без доли смущения, словно так и нужно, продолжал мой невольный знакомый, догнав меня. - Как тебя зовут?       Я раздраженно выдохнула и чтобы прекратить дальнейшее общение, пошла вперед по дороге.       - Ты не отвечаешь, ну и ладно, но, к твоему сведению, сказать свое имя не так уж и сложно. Меня, например, зовут Стайлз. Видишь? Довольно просто, - он просто продолжал идти за мной, и все это я слышала у себя за спиной.       - Послушай, - несдержанно сказала я, резко остановившись к нему лицом. - Я не знакомлюсь с людьми. Я не завожу друзей и идти за мной тоже не надо, ясно?       - Вполне, - ответил Стайлз, немного подняв подбородок вверх, и направился вперед. - Ты ненавидишь людей, но ты мне интересна, - он повернулся ко мне так же быстро, как и отвернулся. - Просто скажи свое имя. Это просто.       - Лидия, - выдохнула я с нетерпением. - Л-и-д-и-я, - я проговорила имя по буквам, чтобы он не переспрашивал.       - Ну вот, - улыбнулся он. - Замечательно. А теперь, когда мы знакомы, я просто обязан провести тебя до дома, - он довольно ухмыльнулся и приложил ладонь к груди, выражая театральное рыцарское благородство.       Я раздражительно выдохнула и пошла вперед без малейшего интереса к тому, что осталось после меня. Было чертовски холодно, но мое пальто по привычке было расстегнуто, его не заботил морозный ветер. Хотелось просто оказаться дома и лечь спать.       - Ну так что? Тебе далеко до дома? Кварталов пять? - Стайлз снова догнал меня и шел со мной плечом к плечу по узкому тротуару, словно ничего не произошло, и я не просила его только что оставить меня в покое.       - Я же ясно выразилась. Отстань от меня. Мне не нужны друзья, - устало сказала я, не посмотрев на него.       - Я не пытаюсь стать тебе другом. Мы только что познакомились, я просто хочу узнать тебя, - невозмутимо говорил он. Мне порядком надоел этот разговор и его присутствие, сил совсем не было.       - Ты хочешь, а я не хочу. Мне плевать интересна я тебе или нет. Я просто хочу остаться одна.       - А знаешь, я ведь видел тебя на сегодняшней лекции Хадсона, - он пропустил мою фразу мимо ушей и я удивленно подняла на него взгляд.       - Ты что, следил за мной?       - Нет, - засмеялся он. - Я водил туда свою соседку, а в баре мы случайно встретились.       - Какой ты сердобольный, - с отвращением сказала я. - Соседку водил. Как лицемерно.       - Ты права. Ужасно лицемерно, я ведь совсем не хотел туда идти, - он как-то спокойно хмыкнул. - Слышал, что ты сказала Хадсону.       - Мне все равно, что ты думаешь по этому поводу, - отрезала я, вглядываясь в улицу квартала, чтобы не пропустить свой дом.       - А я ничего не думаю по этому поводу.       - Врешь, - грубо сказала я, подойдя к своему дому.       - Определенно точно, вру, - ухмыльнулся он, глядя на меня немного безумным насмешливым взглядом, и мы остановились.       - Так перестань, - раздраженно сказала я, посмотрев ему в глаза с долей отвращения. Он снова хмыкнул, и я, развернувшись, ушла. Не знаю, ушел ли он, а может стоял еще, но мне было неинтересно.       Не знаю, что происходило. Может, фонари светили слишком ярко, а может бурбон был слишком крепкий, но в голове не было ни одной мысли. Они улетучились, замерзли на февральском морозе, а потом разбились о землю на осколки, и я не смогла их собрать.       Ночь - не ночь, и день - не день, но все это, впрочем, было почему-то до боли знакомым. В квартире было слишком пыльно, а на улице слишком морозно. Все это переливалось красками в моем искаженном отвратительном мире и трогало за душу простых прохожих, а я лишь безразлично на это смотрела, и не было мне ни обидно, ни больно, ни даже грустно. Я не чувствовала страха и не чувствовала радости, мне просто было противно. Но от чего больше: от крепкого бурбона или от себя самой, я, почему-то, понять не могла.