Эта глупая история

      Смотри, зритель, какое долгое ожидание! Но ведь оно стоит того, верно? Посмотри на наши лживые костюмы и презрительно улыбнись, а потом взгляни на наши лица и аплодируй. Какая игра! Какое лживое спокойствие наших остановившихся сердец! Разве возможно, чтобы люди так, как мы, играли? Нет, друг мой, это пьеса под названием «Жизнь».       Мы играем на смерть, и это оправдано. Мы с лихвой заплатили за то, что живем, но, поверь мне, смерть дороже. Она — облегчение, а жизнь — мука. Не верь никому, жить страшнее. Жить так страшно, что иногда ищешь смерти. Но у жизни есть одно преимущество — чувствовать, и только за это мы сегодня боремся.       Стук каблуков лаковых кремовых туфель разрезал немую тишину холла главного отеля города не нарочно, но беспощадно. Это были на удивление твердые и уверенные шаги, что рядом с беззвучным шаганием черных оксфордов звучали угрожающе и решительно. Эти шаги оставляли после себя только шлейф лавандовых духов и чарующее впечатление. Больше ничего.       Нестрашно, больше и не нужно было. Это, что мы предполагали. Все шло по сценарию.       Дверь огромного зеркального лифта открылась, и две фигуры зашли в него без промедления, без сомнений. Если сомнения были, то они остались в холле, превращаясь в бесконечное ожидание того, что не произошло и больше никогда не произойдет.       Этими фигурами оказались мы с Алексом. Мы, искаженные в зеркалах огромного лифта, неподвижно стояли, стараясь не встретиться взглядами. В наших глазах застыло отчаяние и ожидание неизбежного, и лучше нам было этого не видеть друг в друге. — Тебе страшно? — спросила я, не глядя на Алекса. Мне не нужен был ответ, как и ему мой вопрос, но тишина в лифте была слишком мучительна. — Меньше, чем следовало бы, — ответил он, и я почти на физическом уровне почувствовала, как он усмехнулся. Но вот двери лифта открылись, и все вокруг смешалось.       В огромном зале с хрустальной люстрой танцевали люди. В начищенном полу отражались их разные и одинаковые лица, которых невозможно было запомнить. Играли джаз вперемешку с ранним рок-н-роллом, а танцевали твист и польку в такт и просто так. Подавали дорогое шампанское и совсем дешевое вино. У девушек в платьях на манер 20-х были вишневые улыбки, а у парней двубортные пиджаки в мелкую полоску и насмешливые искры в глазах. Курили много и долго. В основном «Camel», но попадались и паршивые самокрутки. Музыку слушали, ей подражали и говорили невпопад. Кто-то просил сменить джазмена, но его игнорировали. У джазмена было банальное имя «Майкл», и ему то и дело предлагали выпить абсента. Абсента уже давно не было, но настойчиво продолжали предлагать. Ждали курьеза, когда он согласится, а пока заучивали рок-н-ролл.       Дальше была огромная мраморная лестница наверх прямо посреди зала. Там уже говорили об искусстве, курили сигары и только постукивали каблуками в такт мелодии. Там завидовали танцующим, но вслух их презирали. Бранили новую музыку и восхищались Элвисом. Примечательно только, что никто из них никогда не слушал Элвиса. В конце концов всем было плевать. Бокалы мартини сменялись текилой и драмой, а, кроме вишневых улыбок, были еще и малиновые. Там замечали полет увлеченной мысли и не видели пролитого вина. Никто не знал там, что джазмена звали Майкл и что ему предлагали абсент. Джазом давно пересытились и знали по нотам Шопена. Забывали о времени, но помнили про любовь. Сочиняли прямо там поэмы и декламировали их тем, кто ни капли не слушал. Ждали только рома, ведь шампанское уже давно стало клише.       Все было правильно и неправильно. Мрачно и светло. Драматично, комедийно и смешно. Все здесь пропахло сигаретным дымом и легким безумием вечера. Танцы никогда не прекращались и разговоры не утихали. Бокалы бились, а никто не верил. Каждый здесь был ярким и тусклым одновременно. У него здесь была своя истина, свой взгляд и свое движение. Возможно, здесь было больше творцов, гениев и идиотов больше, чем на всем земном шаре. И вместе это было что-то необъяснимое и удивительное до бурлящей крови и холодных мурашек, что менялось, двигалось, жило, действовало и творило необыкновенную картину этого вечера, вечера самой большой Вечеринки Смертников. И во всем этом еле уловимо чувствовался запах, вкус, прикосновение и движение Смерти, которая тут же собралась покутить. Едва ли она не предлагала Майклу абсента вместе с хохочущей толпой разодетых циников.       Мы тоже там были. Мы стояли у лифта, глядя на все это действо. Хотелось сложить мысли в голове, но в ней совершенно отказывались укладываться все эти люди, веселье и смерть. Ни тени беспокойства на их лицах, ни страха в глазах, ни трясущихся пальцев. Смерть кутила и они кутили вместе с ней, принимая ее за партнершу в твисте и предлагая бокал дешевого вина. Она была главной таинственной фигурой вечера, о которой все знали, но никто не говорил. — Вина? — улыбчиво прозвучал голос политый глазурью, однако же не казавшийся сахаристым.       Миловидная официантка в шелковом антрацитовом платье на манер 20-х с серебряной вышивкой и такого же цвета китиц стояла, глядя на нас с Алексом чуть насмешливым, но добрым взглядом серых глаз, попутно держа в руках поднос с бокалами дешевого вина. Ее смородиновая улыбка немного смазалась за вечер, но все еще сияла добродушием и лишь каплей презрения, что привила ей работа официантки. Ее ноги принадлежали танцам, ведь она то и дело еле уловимо проделывала несложные движения в такт саксофону джазмена Майкла. — Пожалуй, — совсем спокойно ответил Алекс, взяв бокал из протянутого подноса. Взгляд официантки устремился ко мне в ожидании, что я сделаю то же самое, но я застыла нерешительности. — А вы? — снова улыбнулась она, глядя на меня смеющимися глазами. Я посмотрела на Алекса, и тот утвердительно кивнул. Я взяла бокал и сделала небольшой глоток. Отвратительный вкус дешевого вина просочился во все внутренности. — Нам нужна Лили, — твердо произнес Алекс, видимо, наизусть зная, что нужно говорить. — Она здесь? — О, ну конечно, — мягко ответила официантка. — Она ждет вас. До начала уже недолго. — Правда? — выпалила я. Мне удивительно было, как Лили знала все наперед, как точно предугадывала наши действия. — Да, — насмешливо сказала она. — Но прежде, — смородиновая улыбка загадки довольно расплылась на ее лице. — Прежде — рок-н-ролл, — и тут же джазмен как по приказу сменил мелодию. — Пейте вино и танцуйте рок-н-ролл. Сегодня Майкл не фальшивит. Ну, а потом? А потом лестница, — она длинной бледной кистью указала на огромную лестницу посреди зала. — Сегодня мы кутим на славу. И знаете что самое лучшее в этом всем? — она слегка наклонилась к нам, приставив ладонь к губам, и прошептала, не снимая смородиновую улыбку с лица: — На десерт обещали смерть, — а потом легко хихикнула и в темп саксофону испарилась перед нашими глазами. Холодные мурашки пробежали по телу.       Я повернула голову к Алексу, но не встретила в его глазах страх. Он знал, что такое эти Вечеринки Смертников. В его взгляде была грусть и сожаление. Он жалел о том, что мы пришли и о том, что все это было ему слишком знакомым.       Алекс протянул мне руку и сказал: — Мы играем по ее правилам, поэтому мы будем пить это чертово дешевое вино и танцевать рок-н-ролл, потому что пути назад больше нет, — выразительные брови его сложились в виноватую фигуру, будто Алекс чувствовал себя виноватым за все это. — Лили успешно проводит свою лучшую постановку, и мы на ней главные актеры. Так давай же сыграем, как подобает, — легкая насмешка коснулась его губ, и мне стало чуть легче. Вот еще мгновение, когда я положила свою руку в его, и теперь не было ничего, кроме саксофона.       Это был танец вечера. Джазмена Майкл играл, как никто и никогда в мире не играл. Он был Сашкой Куприна из «Гамбринуса», и все его презирали, одновременно обожая. Под его саксофон танцевали самый безумный в мире рок-н-ролл. В такт двигались «оксфорды» и босые ноги девушек, ведь ну кто же танцует так в туфлях? В ритм невозможно было не попасть, он просачивался во внутренности, поражал клетки и заставлял двигаться точно положенным указаниям. Двигались строго под музыку, и вела в основном она.       Где-то рядом танцевала и Смерть. Он выучила движения лучше всех, и тоже сбросила туфли.       Мы танцевали синхронно, не зная движений и не сговариваясь заранее. Было что-то в этом рок-н-ролле отчаянное, увлеченное и безумное, что само собой подсказывало нам, что делать. Майкл все играл и играл, а мы все танцевали. Нет, у мелодии не было кульминации. Сама мелодия была кульминацией. Яркой, безумной, той, что сотворяет в голове миллионы ядерных взрывов, и даже мгновения такой до ужаса удивительной кульминации кажутся вечностью, каждую из которых мы проживали по-своему. Без мыслей в голове, без слов на губах, а только с музыкой, которую мы, казалось, знали по нотам. Это и неудивительно, ведь с первой секунды она поселилась в нас.       Не было начала и конца тоже не было. Было только сейчас. Это мгновение, эта миллисекунда нашего существования. Самая ценная и самая устрашающая она была ни на кого не похожа. Не принадлежащая времени она была живой, бездумной, жестокой и красивой. И все, что она нам несла — безумие, сошедшие с ума мгновения вечности, без которых мы, казалось, в этом танце не могли существовать. Мы больше не были собой, мы превратились в крошечные частички этой музыки, танца и этой миллисекунды, которая обозначала удивительно страшное «сейчас», и спасения не было.       Но вечность вдруг закончилась в одно мгновение. Саксофон умолк, и мы растерянные, осиротевшие без музыки, остановились. Все пришло в отвратительную норму, как будто этого безумного рок-н-ролла никогда не было. Через минуту Майкл заиграл польку, но она оказалась чужой. В нас жила только та мелодия и те движения, а теперь все это ощущение «сейчас» улетучилось, и мы снова стали мыслить. Как странно. В начищенном блестящем полу я увидела свое отражение и не поверила, что все это было. Может, мы придали этому танцу слишком много значения? Может, это лишь страх или мы чересчур вжились в роль? — Пойдем, нам нужно к Лили, — чуть оцепененно произнес Алекс. Он чувствовал то же самое. — И так всегда? — неуверенно спросила я, собрав туфли. — Чувство странное в груди, и не понять, что это. — Первый аккорд кульминации, наверно, — ответил он.       Мы больше не говорили об этом. Нечего было. Нельзя было описать то, что мы чувствовали. То ли присутствие Смерти, то ли наши роли сделали те минуты в кругу смертников отдельными жизнями, и аккомпаниатором им была музыка.       Мы поднимались по огромной мраморной лестнице практически бездумно, встречая самых разных разодетых циников. Они не замечали нас, ведь интереснее всего им были мысли. Слова стали им обвертками. В голове каждого из них они раскрывались мгновенно, доставая конфетную мысль. И им везло, ведь среди них появлялись и довольно интересные начинки.       Поднявшись наверх, мы оглядели зал и негласно признали, что так не кутили даже в «Великом Гэтсби». Дальше была белая дверь и швейцар, с которым тут же заговорил Алекс, как с той официанткой. Мне страшно было, что нам придется пройти еще что-то, чувствовать так много, как в том безумном рок-н-ролле.       Глядя на все этой действо внизу, я не знала чего ожидать. Вдруг во всеобщем шуме я услышала чей-то голос, что декламировал поэму. «Им читали Гомера, Они были глухи, Им играли Шопена, А они, вопреки, Не любили ни лиру, Ни стихов, ни картин, И безбожному миру…» Обрывки слов долетали до моих ушей, но голос казался очень знакомым. Страшная мысль появилась в голове, но подтверждения ей в толпе я найти не могла. Стайлза не могло быть тут. Это аксиома. Любой закон природы казался сущим пустяком по сравнению с этим фактом. — Лидия, пойдем, — снова вывел меня из оцепенения Алекс. Перед нами открыли дверь и через мгновение стало тихо.       Мысли снова смазались, и все чувства к Стайлзу, сегодняшнему рок-н-роллу и страх стали мазками на картине моего сознания. Сегодня все было невпопад.       Мы оказались в большой просторной комнате. На полу лежал потертый от времени паркет. На стенах висели картины, покрытые зеленой бархатной тканью, скрывая от нас их содержание, и волновался яркий свет в позолоченных плафонах. Было так тихо, что совершенно нельзя было заподозрить, что всего там, за этой дверью, творилось безумие.       Посреди комнаты спиной к нам стояла Лили. Она смотрела на бархатные изумрудные заслоны картин, и ничего в ней не говорило о том, что она думает. Ее серебряные туфли уверенно стояли на паркете, придавая Лили той самой странной грациозности ее фигуры. Кремовое атласное платье с белым кружевом как никогда ей шло, будто сегодня мы видели лучший элемент ее гардероба. В то мгновение тишины мне казалось, что она — богема, и я слышу взмах ее ресниц.       Лили неслышно взглянула на нас через плечо, не оборачиваясь. Сливовая улыбка мягко и нежно расплылась на ее губах. Если бы мы ничего не знали о Лили, то совершенно точно пленились бы дружелюбностью проявления ее безумия. Болотные глаза сверкали, отражая свет позолоченных плафонов, и не было ничего, кроме двух крошечных Вселенных в ее зрачках. — Добро пожаловать, — наконец с улыбкой произнесла она. Все внутри меня похолодело, но ни один мускул на лице не дрогнул. Разве что дыхание сбилось. — Вам понравился наш рок-н-ролл? — К чему это представление? — сдержанно спросил Алекс, глядя ей в глаза. — Итог давно ясен. — Итог? — легко рассмеялась она, поворачиваясь к нам всем своим худым телом. — Кому интересен итог? Разве мы приходим в театр, чтобы посмотреть развязку? — глаза ее смеялись почти с издевкой, лишь немного грустно. — Кульминация. Вот что важнее всего. Вы почувствовали миг вечности, верно? — Лили улыбнулась мне, будто точно знала, что я ощущала в том безумном рок-н-ролле. Она была на шаг впереди, и мы с отчаянием проигрывали. — Ты даришь миг вечности и забираешь все, — ядовито произнес Алекс. — Как оказывается, это не стоит того. — Разве? — нежно и улыбчиво спросила она, делая неспешные шаги в его сторону. — У нас с тобой разные ценности, — ответил он, не глядя в ее глаза. Лили изучала его будто в первый раз своим чарующим и безумным взглядом. — Что ж, ты прав, — ни один мускул на ее лице не дрогнул, но глаза мгновенно поблекли, и даже свет позолоченных плафонов не спас их. — Но кульминация неизбежна. Мы долго шли к ней, и вот, наконец, момент настал. — Неужели сегодня ты убьешь всех тех людей? — отчаянно спросила я, не выдержав ее спокойствия. — Убью ли? — удивленно спросила она. — Ну конечно нет, — ее болотные глаза блеснули безумием, и все внутри меня похолодело. — Они убьют себя сами. Так гораздо интереснее, — улыбка затанцевала на губах Лили, и мне показалось, что это нереально. Так не бывает, верно? — Ты чудовище, — прошептала я. Я ожидала, что она разозлится, но ничего не тронуло скул Лили. Ее фарфоровые черты лица были как всегда чарующие и прекрасные, и казалось, даже гибель всего живого не могла нарушить этого. — Ты несправедлива ко мне, Лидия, — ласково произнесла она. — Но это ничего. Я прощаю тебя. Сегодня нам незачем мелочиться. — Может, закончим все это? — нетерпеливо нахмурился Алекс. — Меня утомляет этот спектакль. — О, это верно. Кульминация и правда чуть затянута, — ответила все также спокойно Лили. Ее пальцы небрежно играли с кончиками ее антрацитовых волос, будто мы собрались на дне рождения. — У меня есть кое-что для вас. Последний урок, прежде чем курок будет нажат.       Нам с Алексом было страшно. Но даже взглядами мы не признавались друг другу. А все потому, что минутная слабость могла легким взмахом руки погубить наши души.       Неспешными шагами Лили мягко коснулась серебряными туфлями потертого паркета и через мгновение уже стояла возле одной из накрытых зеленым бархатом картин. Всего миг, богемный взмах ее ресниц и жест рукой, и бархат остался ненужным клочком еще недавней тайны, а теперь нашего страха и отчаяния.       На картине был изображен ночной город. Яркие желтые кляксы — свет окнах и даже неаккуратный мазок в левом углу, что я так небрежно оставила. Это была моя картина, что я с отвращением продала ровно за триста сорок баксов без эмоций и сожаления. Это была она.       Но я больше не чувствовала отвращения. В эту секунду она стала самым родным, что было у меня когда-либо. Я мысленно презирала ее, но сейчас, в эту самую секунду, она преобразилась и стала мне добрым другом, частичкой меня в этом огромном мире и доказательством того, что я жива. Я вдруг полюбила ее всем сердцем как-то, что ты очень долго не ценил.       Время все расставляет по своим местам, и иногда мы вдруг понимаем то, что так пытались оставить непонятым. Одно мгновение меняет все. И это не потому что в это мгновение что-то повлияло на нас. Нет. Просто мы стали лучше. Мы пережили многое, и это были те самые жестокие уроки жизни, о которых так много пишут книг. Мы наконец выросли и сбросили наивные оболочки лжи. А когда мгновение осознания пришло, мы оказались к нему готовы.       И все бы ничего, вот только зачем Лили моя картина?