Эта глупая история

      Ну вот, мы и подошли к долгожданной кульминации. Жестокой и драматичной кульминации, которая заставит зрителей затаить дыхание, а потом разразиться аплодисментами. Они не узнают, чего нам это стоило. Наши лживые костюмы укроют от них наши душевные и телесные раны. Да им и не важно. Мы же всего лишь актеры.       Если бы они только знали, какие мы неумелые! Прошло так мало времени! Последний акт объявили неожиданно. Этого не было в сценарии. Конечно, мы знали, что кульминация наступит, но разве так скоро? Разве мы готовы? Зритель должен поверить, но разве верим мы сами? Нет, мы уже давно ни во что не верим. Так почему же все еще ждем аплодисментов?       Ах, да, точно, мы же тщеславны. Мы сами себе не признаемся, но мы ужасно тщеславны и даже несмотря на то, что мы плохо знаем свои роли, мы уверены, что зал взорвется аплодисментами. Да. А все потому, что наши лживые костюмы все скроют. Без них мы лишь плохие актеры забытого всеми театра.       Этим вечером мне предстояло сыграть роль, которая может стоить мне жизни. Лживую роль, чтобы покончить со всем разом. Но конец ли это? Что мы можем? Занавес опустится и что тогда? Что нам делать? Жить дальше? Это кажется еще более безумным, чем то, что мы собирались делать. Хоть я и не уверенна, что мы вообще собирались делать.       Я стояла на перламутровой тумбе перед огромными зеркалами и смотрела на свое отражение. Алекс настоял, чтобы мы подобрали мне наряд, дабы я соответствовала дресс-коду этой безумной вечеринки. Мне было не по себе, но я смиренно стояла, пока портной Алекса - мужчина маленького роста, у которого были темные, закрученные вверх усы и насмешливая улыбка, бегал туда-сюда в поисках лучшего платья или ожерелья.       Спустя несколько часов непрерывных пререканий и суетливой беготни мистер Левит, портной Алекса, все-таки остановился чуть подальше от меня, с удовлетворенной улыбкой глядя на мое отражение в зеркале. - Вы прекрасны, дорогая, - торжественно вынес вердикт он, и я выдавила из себя небольшую улыбку. С тех пор, как все эти безумные вещи начали происходить со мной, я стала лучше относиться к людям. Ну, или хотя бы притворяться, что отношусь к ним лучше.       В моем отражении не было привычного твидового пальто, ботинок с виноватыми шнурками, одетых не по погоде, и старого свитера вместе с потертыми джинсами. Там стояла совершенно другая девушка. У нее было атласное платье до колен нежного розового цвета на тоненьких бретельках из белого кружева. На талии в белоснежное кружево были вплетены живые мелкие розы на оттенок темнее, чем само платье. Еще свежая рана была бережно забинтована под платьем, чтобы ее совсем не было видно, и можно было поверить, что ее никогда не отравляла пуля. Тонкая, молочная основа платья из мелкой сеточки, на которой вдоль рукавов плелись вышитые розы, выглядывала и из-под подола платья небрежно и почти лениво. Кремовые туфли подчеркивали стройность ее ног и облагораживали весь ее стан. Рыжие волосы были бережно заплетены в небрежный колосок, в котором были вплетены атласные ленты молочно-розового цвета. Вы бы удивились, узнав, что это была я.       Мистер Левит подозвал Алекса, и тот незамедлительно появился. - Алекс, дорогой, - снова довольно произнес мистер Левит с той же улыбкой. У этого человека была навязчивая привычка называть всех "дорогими". - Я сделал то, что ты просил, и, как по мне, вышло довольно неплохо, - он говорил лукаво, заведомо гордясь собой и выпрашивая у Алекса восхищение, смешанное с комплиментами. - Мистер Левит, вы превзошли сами себя, - коротко, но много значительно сказал Алекс, видимо, заранее зная, что именно нужно сказать, чтобы польстить совсем небольшому тщеславию этого человека. Мужчина коротко кивнул, стараясь скрыть чувство собственного удовлетворения, и вышел.       Алекс неспешно подошел ближе, и наши взгляды встретились в отражении огромных зеркал. Его лицо выражало небрежность и спокойствие, но в голубых глазах тщетно пряталось волнение. Я знала, что нужно поговорить обо всем этом, но никто из нас не решался нарушить молчание. - Выглядишь чарующе, Лидия, - наконец он привычно расплылся в улыбке, и я была благодарна, что он решил не спешить говорить серьезно. - Спасибо, - едко усмехнулась я. - Ты тоже, - я не врала.       На нем был костюм самого темного из всех коричневых оттенков и такого же цвета фетровая шляпа. Белая рубашка с накрахмаленным воротником говорила о его искусстве выбирать себе портного, а антрацитовый галстук придавал его худой мускулатуре совсем немного твердости и прочности. Неизменные черные оксфорды были его визиткой в тех случаях, когда он надевал костюмы. Это был второй раз, когда я видела его в них, и не могла не признать, что костюмы необычайно ему шли. Весь вид Алекса свидетельствовал о том, что торговец сигарет может выглядеть элегантно. - Ты сказала Стайлзу куда идешь? - прямо и серьезно спросил он, и я вздрогнула. Имя "Стайлз" стало вызывать во мне неконтролируемое волнующее ощущение, но признаться в этом я до сих пор не могла даже себе. - Я не обязана отчитываться перед ним, - выплюнула я, словно на миг вернувшись в то время, когда мы со Стайлзом еще не были знакомы. Былое презрение просочилось после долгого времени. - Лидия, - тяжело выдохнул он, прикрывая веки на миг. Я следила за его движениями в отражении, не поворачиваясь, все еще воспринимая все это как что-то нереальное. - Когда мы с тобой познакомились, ты понравилась мне, потому что ты всегда видела в людях их вопиющие недостатки. Мне нравилась эта наша с тобой молчаливая дружба, которая ни к чему нас не обязывала. Ты всегда приходила за сигаретами раз в месяц, и я любезно тебе их давал, получая взамен приятную беседу, полную презрения и отвращения к этому миру. Люди, в сущности, льстецы, но не ты. Ты говорила правду даже тогда, когда думала, что лжешь. Это все мне нравилось в тебе, Лидия, - он снова взглянул прямо на наши отражения в поисках моего взгляда. - Но время идет. Все должно было когда-нибудь измениться. За каких-то пару недель ты стала совсем другой, но отчаянно пытаешься не признавать этого. Хватить плеваться ядом, когда у тебя его уже не осталось. За этими стенами полный безумия город, жаждущий правосудия, но кроме него есть человек, который любит тебя, - мурашки пробежали по моей спине при этих словах. Лучше бы он молчал. - Разве ты позволила себе поверить в то, что говорила Лили? Впервые в своей жизни ты наконец знаешь, что такое любовь. Если ты не признаешь того, что происходит с тобой, оно может рассеяться, раствориться и исчезнуть навсегда. И тогда ты ничего не сможешь сделать, чтобы склеить твое разбитое сердце.       У Алекса всегда получалось говорить то, что уместно. Мой разум понимал, что то, что он говорит вернее всех истин в мире, но что-то совсем крошечное внутри меня еще не могло предать ту, кем я была всю свою жизнь. Все мои атомы разделились на две части, оставляя меня в непреодолимом сомнении и страхе. - Я обещаю, что поговорю с ним, когда все закончится, - ответила я, и в моем голосе проскользнули легкие нотки раздражения, хоть я и совсем его не чувствовала. - Неизвестно закончится ли все так, как мы хотим, - признался Алекс с горечью. - Позвони ему сейчас, пока еще есть время. - Хорошо, - наконец сдалась я, выдохнув. Это казалось правильным. - Только...- я снова подняла глаза на его отражение в зеркале. Он усмехался. - Алекс, ты должен знать кое-что, - он продолжал добродушно смотреть, кивнув в знак согласия. Еще со вчера назойливая мысль появилась в моей голове и настойчиво продолжала давать о себе знать. Я не была уверенна в том, правда ли то, что я видела, но ощущения подсказывали мне, что глаза меня не обманули. Они же сейчас уверяли меня, что Алекс должен знать об этом. - Говори, - как бы подтверждая свой кивок согласия, мягко сказал он. - Понимаешь, - я неуверенно разглядывала собственные пальцы, боясь посмотреть в отражение его глаз. - Вчера, когда приходила Лили... - я не смотрела на него, но почти физически почувствовала, как он напрягся при ее имени. - Я думал, мы все обсудили, - чуть серьезно, но все еще мягко сказал Алекс. - Я бы не хотел больше говорить о том, что случилось вчера. - Конечно, я понимаю, - быстро ответила я. - Но... Мне показалось, что вчера я увидела то, о чем ты, возможно, ничего не знаешь, - я резко повернулась к нему, чудом оставшись прочно стоять на перламутровой круглой тумбе. Алекс стоял на ступенях возле тумбы и казался маленьким, несмотря на свой высокий рост. - Вчера Лили сказала, что ты всегда любил только ее, - он нервно сглотнул, опустив голову, и я снова взглянула на наши отражения в зеркале, вернувшись в прежнюю позицию. - Она много говорила, - я теперь прямо смотрела на нас в зеркале, и с каждым словом голос мой становился увереннее. - Наговорила самых ужасных гадостей, но она не смогла сказать тебе только одного. То, что я сейчас скажу, кажется совсем безумным, но мы ведь давно уже живем в мире, полном безумия, верно? Посмотри на меня, Алекс, - он медленно поднял взгляд на наши отражения, и наши взгляды вновь встретились. В его голубых глазах отразился страх и волнение. То, что я собиралась сказать, могло либо разрушить его, либо исцелить. Я очень надеялась на второе. - Я непременно хочу видеть твои глаза, потому что от них зависит то, что мы сегодня собираемся сделать. Честно, я толком и не знаю, что мы собираемся делать на этой вечеринке смертников. Я надеюсь, что ты знаешь. Но я боюсь. Я боюсь, что ты принял решение, которое навсегда оставит твои руки в крови. - Язвы, которые появились у нас на теле, души, которые сожгли, - это следствие яда, - твердо ответил Алекс. Глаза его окрасились в насыщенный голубой, вместо прежнего светлого. - Но яд - это тоже лишь следствие. Он не появляется из ничего. Всегда есть кто-то, кто его выплескивает. И пока этот кто-то жив, яд будет отравлять все живое и никому не будет спасения. - Но, что, если этот кто-то, способен на кое-что, о чем никто не знает? - почти шепотом спросила я, отчаянно вглядываясь в отражение его потемневших глаз. - Я видела, как она вчера к тебе прикоснулась. Я уже сказала, что Лили говорила много, но не смогла рассказать тебе лишь самое главное. Она не смогла сказать, что чувствует то же самое, - на одном дыхании произнесла я, жадно вглядываясь в его отражение, в ожидании его реакции.       Он на миг прикрыл веки, словно стараясь осознать сказанное мною. Когда Алекс снова открыл глаза, они разительно переменились. Холодная жестокость отразилась в них, пустота заполнила темные зрачки. Только дрожащие пальцы предали его и выдали на показ все хорошо скрываемое волнение. Я ожидала удивления или, может быть, бури эмоций, но вместе этого он лишь подавил все это внутри себя, не позволяя чувствам нахлынуть, оросив его сожженную душу живыми эмоциями. Я невольно вздрогнула, боясь, что разрушила его своим предположением. - Тебе показалось, Лидия, - впервые холодно ответил Алекс. - Такие, как Лили, никогда никого не любят. Она обманула тебя так же, как и меня когда-то. Я слишком хорошо ее знаю, чтобы поверить в ее любовь. Она любит только себя и свои безумные мысли. Остальное для нее лишь забава, и сегодня ты увидишь это, как никогда ясно. - А что, если это правда? - настойчиво спросила я. - Ты не сможешь сделать то, что собираешься, если это правда. Ты должен поговорить с ней, - его голос горьким хохотом расплескался по комнате. Мелкие мурашки пробежали по моей спине. Я боялась обернуться, продолжая глядеть на его фигуру, полную боли и немого отчаяния, в зеркале. - И что тогда, Лидия? - притворно улыбнулся он. - Она признается мне, и мы уйдем в малиновый закат на встречу счастью? Ты знаешь, что мы с ней - не те люди, которые заслуживают счастья. Я - потому что был доверчив, а мою душу сожгли, а она - потому что безумна. Мы и любовь - понятия совершенно несовместимые. Так что, ничего уже нельзя изменить, - я не знала, что говорить. А, может, ничего и не нужно было. - Дай мне руку, - уже мягче добавил он, протягивая мне свою ладонь. Я несмело вложила свою ладонь в его, и он помог мне спуститься с перламутровой тумбы. - Не будем больше об этом, - совсем тепло произнес он, расплываясь в привычной улыбке, когда мы остановились друг напротив друга. - В соседней комнате есть стационарный телефон. Никто не узнает, если ты позвонишь с него. Набери Стайлза и скажи что-то важное. Предупреди его или просто скажи несколько слов. Это очень важно. Обещаешь? - Да... хорошо... - коротко ответила я, потупив взгляд. Мысли об этом не оставили меня, но, пытаясь отвлечься, я сосредоточилась на волнительном разговоре со Стайлзом и направилась к телефону в соседней комнате, оставляя Алекса наедине с тем, что я только что ему сказала.       Набирая телефон Стайлза, который достал каким-то образом Алекс, я пыталась унять волнение, нарастающее в груди. Алекс был прав, но разве это я? Разве даже еще несколько недель назад я бы стала звонить кому-то и предупреждать о чем-то? Нет, меня с кем-то спутали. Меня поменяли местами с кем-то очень чужим и родным одновременно.       Гудки, длинною в километры, раздались на том конце провода, и щелчок оповестил о том, что кто-то взял трубку. - Алло? - это был голос Стайлза, но я молчала. Что-то во мне просило бросить трубку и ничего никогда ему не говорить. Я все еще не знала, кто я. Разительные перемены во мне произошли слишком быстро, чтобы вот так делать те самые обыкновенные вещи, что делают люди каждый день, не задумываясь.       Я прикрыла веки, собирая себя даже из отдаленных уголков моего огромного сомнения, и выдохнула. - Стайлз, это Лидия, - наконец твердо ответила я и почувствовала его удивление. - Это твой телефон? Откуда ты звонишь? - уже несколько взволновано начал тараторить он, видимо, не зная, что еще сказать. - Нет, это не мой телефон, но тебе лучше забыть, что я звонила с него, - решительность, с которой я произносила эти слова, казалась неожиданной и пугающей даже для меня. - Лидия, что происходит? - прямо спросил он, и я потеряла всю решительность. Безумие было говорить о том безумии, что происходило с нами. Все было безумием! Безумие! Безумие! Везде только оно, и нам нет пощады.       Надежда, что сегодня все закончится, вдруг возникла у меня перед глазами, обманывая своей умелой иллюзией безопасности. Она манила, прячась в облаках моего собственного сомнения и страха, вечно преследовавших меня. Но она была, моя надежда, и только она внезапно стала мне другом. Я презирала ее, а любила холодные далекие звезды, но только она никогда не предавала меня. - Я не знаю, как объяснить, - наконец ответила я, после небольшого молчания. - Я больше ничего не знаю. Сегодня кое-что очень важное должно произойти. Не зажигай в окнах свет. Не смотри на звезды. Они солгут. Я знаю, что должна рассказать тебе все, но прости меня. У меня не хватит мужества, да и времени тоже. - Что сказать? - как-то совсем отчаянно спросил Стайлз. - Это связано с твоей раной? Все эти безумные вещи, да? - Я расскажу тебе как-нибудь, - умоляюще произнесла я. - Я обещаю. Но не сейчас. Я просто хотела сказать, что... Я не знаю, что между нами, но я хотела, чтобы ты знал, ты стал для меня дорогим человеком. Я бы никогда не позволила себе этого, потому что мне все вокруг противно, а я недостойна любви, - я тяжело выдохнула, пытаясь сдержать чужие мне чувства. - Мне пора, Стайлз. Все будет хорошо, - я соврала, потому что не знала будет ли, но это все, что было уместно сказать в эту волнительную минуту. - Подожди... - его сбившееся дыхание передалось мне почти мгновенно. - Я ничего не понимаю, но что бы это ни было, не делай того, что собираешься. Может, мы вместе разберемся... Может, не все так плохо... - я на миг затаила дыхание, стараясь не поддаваться его голосу, полному беспокойства. - Прости, мой отчаянный поэт, но даже твои поэмы сегодня не смогут нас спасти, - бесцветным голосом отрезала я. Он хотел что-то ответить, но я положила трубку. Я больше не могла вынести этого.       Телефон зазвонил еще раз, оглушая меня, но я уже не подняла трубку. Я вдруг отчетливо почувствовала, как бежит кровь по моим венам. Слишком быстро, слишком стремительно. Слеза приготовилась пролиться по моей щеке, но я лишь смахнула ее ладонью. Нет, сегодня все будет иначе. Сегодня нам не под стать плакать.       Скулы мои напряглись, и лицо приобрело выражения полного безразличия. Я выдохнула в последний раз, собираясь, и, оставив телефон звонить, с тяжелым сердцем вышла из комнаты.       На пороге ателье уже стоял Алекс в черном классическом пальто. Мистер Левит был тут же, держа в руках накидку из кремово-розового бархата. Алекс вопросительно посмотрел на меня, и я твердо кивнула. Мистер Левит помог мне надеть накидку, болтая что-то невпопад, но я не слушала.       Мы вышли на холодную февральскую улицу, где нас ждал блестящий черный кадиллак. Он величественно стоял на тускло освещенной улице под холодным февральским небом. Мы молчали. Алекс открыл для меня дверь кадиллака, и я невольно подняла голову на холодные далекие звезды. Неужели даже сегодня они не могут глядеть так безразлично? Всего один беспокойный взгляд и чуть-чуть тепла. Разве это так много для них? Я всегда верила в них, но они! Если бы они хоть чуть-чуть верили в меня!       Дверь кадиллака захлопнулась, и мы остались одни в пропахлым дымом салоне. Машина тронулась, и за окнами начали мелькать ночные улицы, освещенные тусклым светом фонарей. Редко-редко можно было увидеть прохожих, которые ничего о нас не знали. Хорошо, что не знали. Теперь лучше никому нас не знать. Мы совсем испортились. Наш срок годности давно истек.       Я взглянула на Алекса, и он еле уловимо кивнул. Его голубые глаза успокаивающе блестели в темном салоне пропахлого дымом кадиллака. Я отвернулась к окну, прислонив ладонь к холодному стеклу. Миллионы далеких звезд беспощадно светили у нас над головами, но не было в этом городе ничего более родного, чем моя верная, хрупкая надежда.