Soul Tap

Работа с Королевским Учёным была совсем не тем, что ожидал Санс. Сама работа была удивительной, конечно же. Процесс сложный, быстро развивающийся и захватывающий. Он работает упорней, чем когда-либо прежде, и в то время, как в большинстве случаев перспектива работы оставляет его невдохновленным, именно таким вызовом он пользуется; склоняя уравнения по своим прихотям и заставляя их выдавать свои скрытые ответы. Это чертовски более захватывающе, чем уборка своего белья, когда Папс пилит его, это точно. Монстры, с другой стороны… Это странно. Санс уже знал все типы учёных — своих учителей, сокурсников, несколько независимых, у которых ему пришлось брать интервью для проектов, или стажёры, для примера — но личная команда Королевского Учёного была… странной. И ещё более странно то, что они были все разные. Очень странный вид уныния, который, кажется, висит над каждым из них, тяжёлое облако истощённого недомогания. Каждый из них известен своим блестящим умом, выделяясь в своей сфере, но при совместной работе была только странная сдержанность и спокойное единство, почти роботизированное. Редкие разговоры, никакой дружественной переписки, даже никаких аргументов. Санс никогда не видел ничего подобного. Тем не менее, они делают хорошую работу, и он начинает задаваться вопросом, может быть, он тот, кто этого не понимает. В конце концов, это ведь команда, которая совместно создала Ядро. Они пережили самые тяжёлые дни в истории монстров. Может быть, это естественно, что они немного более сдержанные, чем Санс мог привыкнуть. Своими спокойными, механическими совместными действиями, они добиваются цели, так что это не такая уж и проблема, по сути… Однако, Санс пытается внести в ежедневную рутину побольше юмора, и, время от времени, у него получается. Своевременная шутка или особенно ужасная игра слов вызывают у кого-то смех, и на мгновение кажется, что искра жизни возвращается к ним, и у них получается почти что нормальный разговор, для разнообразия. Это, обычно, длится недолго, но этого достаточно, чтобы успокоить его страхи, что ничего здесь, на самом деле, нет, несмотря на тихое нытьё его инстинктов. Это просто его воображение. Тем не менее, его действительно волновало, что беззаботное подшучивание могло бы отметить его как одного из худших профпригодных для остальной части команды, таким образом, это — особенно действовало на нервы, то, что его могли вызвать непосредственно в офис Гастера после одного особенно долгого, тяжёлого дня. Его текущие уравнения не удавались, как он надеялся, и он, возможно, случайно опять заснул за своим столом после того, как не ложился спать всю ночь, прежде чем попытаться и не суметь найти лучшее решение. В лучшем случае его ожидает выговор. В худшем случае — ему придётся быстро брать себя в руки, чтобы не уволиться. Он очень мало видел самого Гастера с момента прихода в Королевскую Лабораторию, так что его удивило странное приветствие, когда он встречает Санса с добродушной улыбкой и указывает скелету занять своё место. — Прошу прощения, Санс, — искренне сказал Гастер, усаживаясь на своё место за столом. — Я знаю, что ты наш самый новый член команды, но я боюсь, что у меня не было возможности познакомиться с тобой лично. — Не стоит, Док, — ответил Санс, комфортно располагаясь. — Все знают, что вы заняты. Для монстра с такой пугающей репутацией, Гастер, на удивление, был дружелюбен. Ощущался некий манящий резонанс, когда он разговаривал с Сансом о нескольких его текущих проектах, не упоминая ни об одной из задержек Санса. Он задавался вопросом, передалось ли странное уныние в остальной части команды от других, соответствуя их темпераментам, чтобы лучше удовлетворить их босса, но Гастер — жизнерадостный и общительный. Он смеётся над шутками Санса. Его тёплая улыбка заставляет Санса чувствовать себя важным. Он не может не чувствовать мучительного ощущения преданности и восхищения этим монстром. Он может вполне не обращать внимания, как его душа стучит внутри грудины. Он не может полностью понять, почему именно, но, несмотря на его открытое поведение, есть кое-что в его боссе, на что его тело реагирует инстинктивно. Гастер силён, в этом нет никаких сомнений. Покалывание его магии в воздухе не полностью подавляется, и Санс чувствует, что она омывает его, как ни странно, покалывая его кости. Он чувствует себя немного некомфортно, быть настолько погружённым в неё, вдыхая её, пока они разговаривают, но Гастер кажется, не обращает внимания, так что Санс предполагает, что он не должен был осознавать, что он это делает. Потом его аура УР… Санс намеренно не присматривался к ней, даже при том, что он один из немногих монстров, которые способны на это. Это не совсем неожиданно. Даже у Азгора есть немного УР, и каждый знает, что король — одна из самых добрых, милых душ в королевстве. Большинство монстров, которые пережили войну, получили по крайней мере немного УР, и Санс не собирается судить их выбор. Даже без тщательного изучения, он подозревает, что Гастер имеет самый высокий из всех, кого он когда-либо встречал, но потом опять прошёл слух, что Гастер помог создать оружие против людей. Как любой истинный учёный, Гастер, вероятно, испытал его сначала сам, так что Санс не мог винить его в этом. — Я очень жду с нетерпением, когда ты внесёшь свой большой вклад в команду, Санс, — искренне говорит ему Гастер, и Санс моргает. Должно быть, он потерял нить разговора в какой-то момент, слишком отвлёкшись на свои мысли, потому что Гастер вдруг оказался с другой стороны стола. Он находился прямо рядом с Сансом, склонившись над ним. Его голос был мягкий, гипнотический. Зрачки в глазницах, обычно бледные и белые, как у Санса, но в данный момент с ярко выраженным оттенком фиолетового. Душа Санса перевернулась в грудине. — Может быть сейчас ты мог бы показать мне свои уравнения? Он тянется к Сансу и тот, без какой-либо сознательной мысли вообще, ныряет из-под его руки и вдруг оказывается на полпути через всю комнату. Гастер моргнул в изумлении, и Сансу остаётся только пялиться тупо в ответ, его кости чуть трясутся от нервов, в любой момент готовясь бежать от неведомой угрозы. … Чёрт, какого хрена он делает? Это ведь просто Гастер. Санс пытается сохранить самообладание, как будто он может притвориться, что он не просто отстранился, как будто он боялся, что его босс собирается напасть на него. — Э-э… может быть, позже, Док. Я должен… вернуться домой. — Ты уходишь? — это просто его воображение или в голосе Гастера есть намёк на досаду? Нет, ему, наверное, почудилось. Возможно, это просто разочарование. В конце концов, они ведь так хорошо общались. — Д-да, мой брат становится очень капризным, если не рассказать ему сказку на ночь, знаете? — Санс пытается улыбнуться, но слишком натянуто. Да что с ним? Он пытается осторожно проверить за собой дверь, внезапно заволновавшись, что она может быть закрыта, интересно, сможет ли он добраться до неё прежде, чем Гастер смог бы поймать его… … стоп, что? Какого хрена? Его иррациональный и совершенно необоснованный страх оказался именно этим. Гастер вдруг улыбается ему, прогоняя всякое подобие досады. — Да, конечно. Семья на первом месте. Спасибо, что нашёл время поговорить со мной, Санс. Санс выдыхает, он не знал, что его удерживало, немного более искренне улыбаясь. — Да, конечно. Было здорово, Док! Мы должны когда-нибудь это повторить. Это не значит, что он убегает из офиса Гастера, говорит он себе. Он просто торопился попасть домой к своему брату.

***

— Санс? Санс вздрагивает, бросив взгляд в сторону надувшегося брата. Папирус многозначительно смотрит на книгу, лежащую на коленях у Санса. — Ты не закончил историю. — О! Извини, бро. — Санс с силой трёт свои глазницы, проклиная свою неспособность сконцентрироваться. Он не мог сосредоточиться весь вечер. Каждый раз, когда он отвлекался, всё, что он мог видеть, это Гастера, его фиолетовые глаза и дружелюбную улыбку, словно образ отпечатался на внутренней стороне его черепа. — Ты в порядке? — спрашивает Папирус, выглядя очень обеспокоенным. Некоторые сказали бы, что он, наверное, слишком взрослый для сказок на ночь, особенно о «Пушистом Кролике», но это не совсем книга, скорее как ритуал. Санс дорожит этими моментами со своим братом, и он знает, что Папирус чувствует то же самое. Печально, что присутствие Гастера нарушает их привычный распорядок. — Просто долгий день, — Санс пожимает плечами, прижимаясь ближе к Папирусу. Крупное тело его брата защищает и утешает, выгоняя непрекращающийся призрачный страх, который следовал за ним из кабинета Гастера. — Тут не о чем волноваться. Он надеется, что это правда. Как бы то ни было, Гастера, что раздражает его, можно легко избежать. Мужчина редко выходит из своего кабинета, за исключением случайных инспекций, поэтому у Санса должно быть время, чтобы освоить его глупые инстинкты, прежде чем это станет проблемой.

***

— Санс, не мог бы ты пойти со мной, пожалуйста? Власть имущие — которым, в данном случае, является сам Гастер — не на стороне Санса. Он провёл целый день за письменным столом, погрузившись в тихую, добросовестную работу так, чтобы быть как можно более осторожным. Судя по всему, этого было не достаточно, чтобы избежать внимания Гастера. Санс забеспокоился; интересно, какие объяснения он сможет дать, если Гастер решит спросить у него о его странном поведении вчера. Правда в этот раз, вместо того, чтобы быть принятым в частном офисе Гастера, его привели в частную лабораторию босса. Он не мог не почувствовать благоговейный трепет. Конечно, лаборатория хорошо финансировалась королём, но индивидуальные средства Гастер накопил за всю его (как сообщается, долгую) жизнь. Небольшая масштабная модель, которая, как считает Санс, должна быть одним из первых прототипов Ядра. Куча книг занимает полностью одну стену, и Санс оказывается очарован разнообразием в названиях и насколько хорошо они сохранились. Наиболее увлекательно, что с потолка свисает декоративная диорама Солнечной системы, по-видимому, созданная в масштабе. Центральное солнце, на самом деле, проливает свет на вращающиеся вокруг планеты ослепительной демонстрацией, которая основательно очаровывает Санса, пока глубокий смешок Гастера не вырывает его из оцепенения. Он слегка вспыхивает, смущаясь, но Гастера это, кажется, только позабавило. — Тебе нравится? — Это поразительно, — безоговорочно отвечает Санс. Его знание звёзд и планет в основном имеет теоретический характер, и в значительной степени основано на физике, но он всегда представлял себе, что само величие этих массивных небесных тел должно быть красивым, если бы можно было понаблюдать. Даже если диорама лишь отражает намёк на это великолепие, то он был в благоговении. Гастер, кажется, честно доволен его реакцией. — Я рад. Большинство находит напоминание о небе слишком болезненным, но я бы предпочел не упускать из виду то, что мы потеряли. Было очень тихо, считай, умиротворяюще, когда они оба смотрят вверх на медленный оборот планет. Санс, на этот раз, чувствует себя гораздо более непринуждённым, и это облегчение. Может быть, он привык к тяжёлому покрову магии Гастера, покалывающую его чувства. Вероятно, помогает и то, что монстр, кажется, сохраняет почтительную дистанцию, давая Сансу время приспособиться. — Что я могу для вас сделать, Док? — спрашивает Санс через какое-то время. Сколько бы он не хотел продолжать любоваться потолком бесконечно, он был совершенно уверен, что Гастер позвал его сюда совершенно не для этого. — Ах, что ж. Так как это произошло, я собираюсь начать новый эксперимент, который потребует немного дополнительной работы, — сказал Гастер, посмотрев на Санса так, что было трудно отвести взгляд. — Надеюсь, я могу попросить тебя помочь мне на время проекта. Санс резко поник, искренне соглашаясь с тем, что он хотел выразить, хотя не был совсем уверен, почему. Разве это не огромная честь, что Гастер выбрал именно его вместо других? Не это ли тот момент, о котором мечтал каждый, подающий надежды, учёный? Вместо этого его тон был настороженным, почти немного подозрительным, так как он спросил, — почему я? Я имею в виду, у вас здесь есть целая куча замечательных монстров с большим опытом. — Мне нравится знакомиться со всеми членами моей команды, лично, — сказал ему Гастер со снисходительной улыбкой. Его глаза снова задержались на Сансе. Странный фиолетовый оттенок вернулся. — Кроме того, ты молодой и сообразительный… я думаю, это прекрасная для тебя возможность, чтобы проявить себя. — А, ерунда, Док, — говорит Санс, и он… он хочет отстраниться от лести, это правда, но это трудно, когда Гастер смотрит на него. Как будто он что-то увлекательное и красивое, как модель на потолке. Эти ощущения… это не правильно, но Санс не мог точно сформулировать, почему-то, даже свои собственные мысли. — Пойдем со мной, — говорит Гастер, протягивая руку. Санс пытается сосредоточиться на ней, на длинных, изящных бледных пальцах, странных круглых провалах в ладонях, но взгляд его почти сразу потянуло обратно к Гастеру, как магнитом. — Позволь показать тебе, над чем мы будем работать дальше. Санс обнаруживает, что его рука потянулась сама по себе, но он насильно останавливает её в воздухе. Какой-то крошечный внутренний голосок внутри говорит ему, что это плохая идея, что что-то затевается, но… Возьми мою руку, Санс. Его рука завершает свою дугу, приземлившись на растопыренные пальцы Гастера, которые её дружески обхватывают, как будто это ничто иное, как деловое рукопожатие. Санс снова готов отругать свои чрезмерно активные инстинкты, как Гастер улыбается ему и… всё становится слишком неясным … он рычит и ругается, инстинктивно потянувшись к своей магии, но его голова так кружится, что он не может сосредоточиться… … рука нежно гладит его лоб, его лицо прижимается к передней части рубашки Гастера. Он никогда не был настолько близко, чтобы чувствовать запах другого парня, это было бы просто странно… подождите, это странно, что он делает? Его лицо мокрое и глазницы, почему-то, болят. Он плакал? Что…? … его лицо прижимается к одной из столешниц, лежа на стопке отчётов. Он думает, что он, должно быть, заснул, за исключением того, что на его лопатках что-то тяжёлое и удерживает его на месте. — Как ощущения, Санс? — спрашивает Гастер, его голос мягкий и мурлыкающий. — Больно, — слабо хрипит Санс, но он не знает, что он говорит, потому что он чувствует что-то далёкое, что толкает его сильнее к столу, и это не боль, которая заставляет его задыхаться. — Ещё!.. — Я очень горжусь тобой. Санс качается на ногах, чувствуя, что вот-вот упадёт. — Ч-что? На его плече рука Гастера. Он смотрит на неё в оцепенении, чувствуя, что должен хоть как-то отреагировать, но его тело, кажется, не хочет двигаться. — Ты очень усердно поработал. Я вижу, ты будешь полезен в лаборатории. Иди домой и поспи, хорошо, Санс? Домой. Спать. Эти две вещи прямо сейчас звучат абсолютно удивительно. — Д-да. Он смутно бредёт назад, даже не попрощавшись, но это нормально. Он просто должен… вернуться домой. Он проделал хорошую работу. Всё нормально. Санс тратит почти полтора часа, потерявшись в коридорах, хотя он их все знает, как свои пять пальцев. Он просто не может понять, как вернуться к своему столу, или как добраться до выхода. В итоге, один из учёных сопровождает его, и Сансу тупо интересно, зачем ему понадобилось это делать, когда он мог бы изначально использовать короткий путь до дома. Он выходит из тени за пределами лаборатории в своей собственной гостиной и сразу же отрубается на диване, не обращая внимания на испуганный крик брата, который провёл последние четыре часа, пока ждал его.

***

— Санс?! Санс! Проснись, пожалуйста! Это нотка отчаяния в голосе его брата, что, наконец, будит его. Санс сонно садится, неуклюже спугивая взволнованные, дрожащие руки Папируса. — Угх. Который час? — Уже утро! Но Санс, ты вернулся так поздно и так сильно заснул, что я не мог разбудить тебя! Ты…? — Вот чёрт, мне нужно на работу, — бормочет Санс, проверяя время на телефоне, ужасаясь. Он определённо опоздал. — Но брат!.. — Извини, Папс! Мы можем поговорить позже? Мне нужно идти. Он спотыкается за дверь, не обращая внимания на брата, зовущего его, — Санс, ты даже не сменил одежду или сходил в душ! Как ты можешь! Аргх! САНС!

***

К счастью, никто не комментирует ни его медлительность, ни его неаккуратное состояние одежды. Он пытается работать очень усердно всё утро, чтобы это компенсировать, но не уверен, что кто-либо даже заметил это. Он задаётся вопросом, что, возможно, Гастер рассказал им, что он остался допозна, и все они решили быть с ним полегче. На лице расползлась глупая влюблённая улыбка. Гастер действительно великий босс. Следующий день проходит без его увольнения. Он идёт домой и приносит извинения своему брату. Говорит ему, что это был тяжёлый проект, который нужно было сдать в последний момент, и немного хвастается, что был выбран лично Королевским учёным. Папирус, кажется, искренне рад за него. — Так что вы делаете? — нетерпеливо спрашивает Папирус, наклоняясь над столом. Они едят спагетти, которые, как правило, можно лишь с трудом определить как съедобные, но сегодня Санс ест их так, как будто они скоро выйдут из моды. Он абсолютно голоден, как не был голоден с первых дней обучения магией. — Мы… — Санс делает паузу, слегка нахмурившись, потирая ключицы. Он должен знать ответ. Гастер долго говорил с ним об этом, он просто… он ни о чём не может вспомнить. Это беспокоит его, но он не хочет, чтобы Папирус знал, так что он игриво усмехается. — Оу, бро. Извини, но это конфиденциально. Королевский научный материал. Так что тшшш. Папирус выглядит ещё более впечатлённым этим ответом. — Вауи! Он не помнит большую часть вчерашнего вечера, но это нормально. Все в лаборатории были заняты, лаборатория Гастера была потрясающая… он поймёт это, не давая Папирусу любой повод дразнить его, что он так стар, что страдает от потери памяти.

***

Лаборатория Гастера столь же впечатляющая, как и в первый раз. Санс на минутку застыл в дверном проёме, чтобы восхититься диорамой солнечной системы наверху. Неудивительно, что он не был в состоянии собраться с мыслями после наблюдения такой удивительной вещи. Это прямо гипнотизирует, когда планеты медленно вращаются над ним, каждое вращение независимое, чтобы моделировать их собственные циклы дневного света, а также орбитальные пути. Он мог смотреть на всё это целый день. — С возвращением, Санс, — говорит Гастер, изящно выпрямляясь, стоя над одной из столешниц. Его тело закутано в тень. Санс задается вопросом, почему он не включает свет, но, с другой стороны, он разрушил бы мистическое окружение мягкого жара «солнца» наверху. Ему даже, возможно, он бы не понадобился. Большинство монстров хорошо видят в темноте. — Эй, Док, — пытается приветствовать Санс, но дрожь в его голосе даёт о себе знать, не смотря на его попытку казаться беспечным. Он кажется… неуверенным? Осторожным? Странно, что он не может даже выразить эмоции, но Санс, обычно — спокойный монстр. Он не заводится из-за мелочей, как странные предложения и зловещие дыры в его памяти. Комната окрашена фиолетовым. Это из-за свечения солнца? Он, кажется, помнит, что настоящее солнце поверхностного мира представляет собой жёлтый карлик, и что звезды, на самом деле, не достигают нужной температуры, чтобы гореть фиолетовым в видимой части спектра. Гастер протягивает к нему руку, и Санса тянет вперёд. Его кроссовки протормаживают по полу, как будто неохотно, но остальная часть его тела вовсе не сопротивляется. Гастер, кажется, доволен этим. — Ты готов продолжать нашу работу? — Да, насчёт этого… — Санс немного хмурится, пытаясь сосредоточиться. Он чувствует себя пьяным, словно его мысли стали тягучим киселём. Он вспоминает серьёзное лицо Папируса, и напоминает себе о том, почему он пришёл. — Над чем мы… Что мы…? Он замолкает, растерянный. Вопрос тут, прямо на кончике языка, но он не может вспомнить, о чём он. Он чувствует, что это должно относиться к нему, но выражение лица Гастера нежное, понимающее. — Всё нормально, Санс, — мягко говорит он, беря его в руки после того, как меньший скелет оказался достаточно близко. Он наклоняет голову Санса назад, пальцы провели под подбородком его подчиненного. Вблизи Санс смог увидеть клыки, как правило, скрытые за его вежливой кривой гениальной улыбкой. — Я покажу, что тебе нужно сделать.

***

Он вваливается в дом, чувствуя себя измученным, но не полностью истощённым, как в прошлый раз. Папирус снова его дожидается, сидя на диване и просматривая ночной эфир МТТ. Санс заставляет себя пересечь оставшиеся метры до дивана и почти падает рядом с братом. — Здаров, бро. Тебе не стоило ждать. Папирус делает оскорблённый взгляд. — Это совпадение! Сейчас идёт спецвыпуск Меттатона, который я хотел увидеть. Санс сонно скосил взгляд на экран. Он вполне уверен, что показывают ничто иное, как рекламу брендовых товаров MTT. — Конечно, Папс. Папирус хмурится, смутившись, отведя взгляд. — Но спасибо за сообщение, в котором написал, что будешь поздно. В прошлый раз я волновался. — Я… хах. — Санс не помнил, что сделал это. Он осторожно вынимает свой телефон, смутно пытаясь сосредоточиться на движущемся тексте, и читает: «Папирус, я вернусь поздно вечером. У меня работа, которую стоит закончить.» Он, обычно, не утруждает себя сообщениями, а тут заметно отсутствие каламбуров. Он, должно быть, действительно поглощён своей работой, но по крайней мере, он вспомнил. Он молча поздравил себя, засунув телефон обратно в карман. Папирус автоматически приспособил себя так, чтобы Санс мог прижаться к нему, перекинув одну руку через его плечо. — Ты знаешь, брат, хоть я и восхищаюсь твоей трудовой этикой, возможно, тебе стоит быть… поосторожней? Я волнуюсь… Санс не слышал его. Он уже уснул.

***

Дни проходят как в тумане. Санс знает, что он должен работать упорней, чем когда-либо в своей жизни. Часы сливаются в истощающую муть, даже если он больше не ложится спать всю ночь, работая над своими теориями. Он с трудом может удержать глаза открытыми; всякий раз, когда он возвращается домой, какой-то огромный груз спадает с него, некая изначальная напряжённость разматывается в его душе, а ночами он едва может доползти до кровати в свой островок безопасности. Хотя вряд ли имеет смысл думать об этом, потому что он знает, что он счастлив. Он делает отличную работу — Гастер говорит ему это так часто, разглаживая морщины на лбу и окружая его щекочущим магическим покровом, который стал таким знакомым. Санс не знал, что именно он может делать хорошо, когда он едва может сосредоточиться достаточно, чтобы сделать простое сложение, а все его отчёты под неразборчивой от тряски руки, но, конечно, его босс не балует его фальшивыми похвалами. Их совместный проект должен идти исключительно хорошо, предполагает Санс, только ему никогда не удаётся вспомнить, над чем же именно они работают. Хотя это ведь должно быть невероятно важно. Это единственное возможное оправдание того, каким неадекватным братом он является для Папируса, когда тот всегда должен быть в его приоритете. Всё чаще и чаще Гастер просит Санса задержаться. По крайней мере, Санс хоть как-то продолжает вспоминать про сообщения, хотя они становятся короче, порой чуть ли не резкими. Санс смотрит на историю сообщений в его телефоне и слова ощущаются чужими. Он говорит себе, что просто должен стараться, чтобы Гастер предлагал ему остаться снова (и Санс действительно хочет, он отчаянно хочет, ему нужно...!), но ему удаётся пробормотать оправдание, прежде чем тело его предало и уносит домой. Он закрывает дверь на засовы, а затем его посещает идиотская мысль, а стоит ли ему забаррикадировать её, просто наверняка. Папирус находит его спустя несколько минут, пока Санс по-прежнему погружён в свои мысли, и, кажется, он в восторге. — Брат! Ты сегодня рано! — Да, я… — Он через силу отвёл свой взгляд от двери. Он не был уверен в том, почему это беспокоит его. Нетрудно было догадаться, что Папирус улыбается, даже если это сопровождается горько-сладкой тоской. Он скучал по своему брату. — Извини, бро. Я знаю, что это было давно. Я подумал, может быть, сегодня вечером мы могли бы провести время вместе, ну или чем обычно занимаются братья? В глазах Папируса загорелись искорки. — Ты имеешь ввиду «братские узы»? Правда? Санс хихикнул. — Конечно, Папс. Ночь кино? Ты можешь выбрать канал. Есть только один на выбор, но Папирус, кажется, искренне рад. — ПОЗВОЛЬ, Я ПРИГОТОВЛЮ УЖИН! Это было время, когда они могли поесть вместе. Обычно Санс просто подогревает что-то из бесчисленных остатков в холодильнике. Видимо, сегодня особенный случай, потому что Папирус хлопотал на кухне по полной программе и за очень короткий срок приготовил немного чесночного хлеба (правда, частично подгоревшего), вместе с обычными спагетти (тоже слегка подгоревшими). — Здо́рово, бро, — говорит ему Санс, и ему даже не нужно лгать, потому что кулинарные способности его брата, кажется, улучшаются, хоть и медленно. Он тянется к тарелкам, готовясь прожонглировать ими по дороге в гостиную. — Блюдо с хлебом ещё не остыло! — ругается Папирус, поспешив к Сансу, прежде чем тот смог бы себе хоть как-то навредить. Он подходит сзади своего маленького брата, прикасаясь руками в перчатках к его спине. — Вот, позволь мне… Невозможно сказать, кто больше удивился, когда Санс панически вздыхает и толкает стол так сильно, что тот переворачивается. Он дрожит, не только руки, но и всё тело. Его череп раскалывается. Пронзительный, рваный шум пытается вырваться из его горла; прелюдия к крику. — Ч-что?! Брат, что…?! — Папирус делает полшага вперёд, его лицо полно любви и заботы, но Санс слепо реагирует на его близость. С рычанием, Санс обращает душу брата в синий и толкает его к противоположной стене. Санс хочет…! Он хочет… что он опять делает? Он крепко сжимает ключицу, приглушённая боль зацветает острее, отвлекая от реальной боли. Он смотрит на разбитые тарелки и разлитые продукты, разбросанные по полу, не видя этого. Есть нечто гораздо более важное, что он забыл, то же самое, что было внутри него, что заставило его оттолкнуть своего брата в страхе, и это...! Ах. Он должен быть в лаборатории. Что он делает у себя дома? Гастер будет ждать его, и он не хочет заставлять своего босса ждать. — Я должен… я должен идти, — говорит он, неопределенно махнув рукой в направлении своего брата, убирая захват с души. Зачем он это делал вообще? Он не должен использовать эту магию на своём брате. — Прости, Папс, я думаю, что я… кое-что оставил в офисе. Это верно. Он оставил что-то важное. Его важную работу. Как он мог забыть? — САНС, ПОГОДИ! Он использует короткий путь в тени порога кухни и шагает через него. Что оказывается пределом его выносливости, и в тот момент, когда он достигает другой стороны, его ноги больше его не держат и он валится на пол.

***

— Я не должен был… Я не хотел… — Тише, — бормочет Гастер, мягко перебирая позвонки шеи Санса. Санс безвольно сидит на его коленях. Он не помнит, как он сюда попал. Он не осознаёт, что говорит. Он просто знает, что он обернут силой Гастера и это помогает держать его в безопасности, держать его в спокойствии. До тех пор, пока он здесь, он знает, что всё будет хорошо. Он выпускает небольшой вздох, когда паукообразные пальцы Гастера ползут вдоль его ключицы. Было снова больно, больнее, чем раньше, но нежные ласки, кажется, заглушают боль. Это позволяет легко игнорировать странную капающую жидкость, медленно стекающую по его рёбрам. — Иди домой и извинись перед братом, — советует Гастер, по-доброму и терпеливо, как наставник. — Это понятно, что ты напряжён. Твоя работа очень важна. — Моя работа очень важна, — однообразно повторяет Санс. Фиолетовый обволакивает его зрение. — Скажи ему, что он должен понять, — продолжил Гастер, держа Санса ближе, тычась носовой полостью в его висок. — Он вырос. Он не нуждается в тебе, чтобы заботиться о нём. Не позволяй ему встать между нами. — Я не позволю ему встать между нами, — соглашается Санс, хотя слова по вкусу едкие на языке. ИЛИ ИНАЧЕ. Слова голосами рокочут в его голове. Санс безропотно кивает головой. Он понимает.

***

— С-Санс? Думаю, нам нужно поговорить. Он не думает, что он когда-либо видел Папируса, выглядящего таким нерешительным, и в тоже время волнуясь за него, держась на расстоянии. С момента их разговора, их отношения улучшились. Теперь Папирус большую часть времени не тревожит его, и ничего не говорит, даже когда нет никаких сообщений с телефона, предупреждающих, что Санс будет дома поздно. Хотя он знает, как отвечать на них. Он улыбается своему брату, вынуждая себя ухмыльнуться. — Что случилось, бро? — Я просто… я знаю, твоя работа очень важна и в тебе нуждаются в лаборатории, но… Санс наблюдает, как ему трудно подобрать слова. Его собственное выражение лица ничего не выражает. Трудно вспомнить, как сохранять расслабленное выражение лица, чтобы оно выглядело и дружелюбным и естественным. Даже его скелетная ухмылка, кажется, исчезла за эти дни. Папирус, наконец, собирает всё своё мужество. — Санс, я беспокоюсь о твоём здоровье. — Что? — уместен ли тут смех? Санс думает, что да. Он сухой, в груди хриплые звуки. — Понятия не имею, о чём ты говоришь. Папирус смотрит на него умоляюще. — Брат, что случилось с твоей рукой? — А? — Санс поднимает повреждённую конечность, отметив, что бинты снова выскользнули из-под рукава. — Просто небольшой несчастный случай на работе. Я уже говорил тебе об этом. — А твоё плечо? — упорствовал Папирус. Его ключица болела уже несколько дней, что он едва может двигать рукой. Это довольно неудобно, учитывая, что он левша. — Это было забавно какое-то время. Кажется, я старею… — А как насчет твоих ОЗ? — Папирус дрожал. Санс не понимал, почему. — Брат, они… они сильно опустились. Ты продолжаешь говорить мне, что ты счастлив и что тебе нравится твоя работа, но… — Невежливо — проверять чьё-то состояние, не спрашивая, Папирус, — холодно говорит Санс. Он не совсем уверен, что это — его голос. Он никогда не использовал такой тон при разговоре с братом. — Я знаю, но… Но Санс, ты не спишь, никогда не бываешь дома и не говоришь со мной, и я знаю, что ты сказал мне не беспокоить тебя, но я боюсь, что твоё состояние ухудшается! — Папирус делает глубокий вздох и продолжает разглагольствовать, прежде чем Санс сможет вставить хоть слово, — и я не могу поверить, что твои коллеги и твой босс этого не заметили, так что я вынужден думать, что Королевская лаборатория не способствует здоровой обстановке и я действительно считаю, что ты должен уволиться. Санс почти ничего не слышит, за исключением последнего слова. Его глазницы погасли. — Уволиться? — Прошу, Санс, пожалуйста, — умоляет Папирус, пытаясь подойти ближе, но Санс отходит назад, оставаясь вне досягаемости. — Ты истязаешь себя. У тебя осталось только 5 ОЗ, пожалуйста! Только 5? Это было гораздо хуже, чем даже самые пессимистические оценки Санса. Его здоровье никогда не было высоким, но сейчас упало так низко, что это совершенно опасно. Уж Сансу не знать ли об этом, что оно также уменьшается. К сожалению, это не имело значения. — Я не могу уйти, Папирус, — мягко говорит он своему брату. — Они нуждаются во мне. Гастер нуждался в нём. Он говорил это Сансу так часто. По его словам, Санс был особенным, что он был другим. — Это не стоит того! — голосит Папирус. В глазницах слёзы. Санс чувствует, что что-то в его душе трепещет, словно бабочка задорно бьёт крыльями в клетке рёбер. Он игнорирует это с практической лёгкостью. — Ты как ребёнок, — говорит Санс снова, без его выраженного согласия. — Эта работа может освободить нас от Подземелья. Это более важно, чем несколько очков здоровья. Папирус смотрит на него молча, слёзы льются из его глазниц, и это еще хуже, чем протесты. Санс не может спокойно смотреть на это. Он отворачивается. — Я не уволюсь. Тебе придётся повзрослеть, Папирус. Я иду спать. Когда он спит, фиолетовый наполняет его сны и забирает всю вину и сознательные мысли, но сегодня он изо всех сил пытается найти какой-либо покой. Образ его брата преследует его, и он это ненавидит.

***

Трудно тащиться на работу на следующий день. Он понимает, что другие учёные уступают ему дорогу, когда он занимает своё место за столом, работая над последней схемой с рассредоточенным вниманием. Подозрительно тихо… за исключением… нет, это не странно. Санс был тем, кто поддерживал разговор, рассказывал анекдоты, пытаясь оживить атмосферу. Сейчас лаборатория снова носит мирный характер, всё работает совершенно синхронно, как модель Солнечной системы в лаборатории Гастера. Он чувствует зов, словно крючком цепляющий его душу, как он тихо отражается по всему телу. Он роняет ручку, последнее слово смазывается в неразборчивые каракули. Его лабораторный коллега понимающе кивает и услужливо забирает схемы, продолжая на том месте, где остановился Санс. Это важная работа, но не такая важная, как эта. Гастер нуждается в нём. Он ждет в лаборатории, как обычно, комната тонет в лёгком покрове его силы. Санс не уверен, было ли это известно ему раньше, или, возможно, Гастер увеличил свою силу, так как он начал высасывать её из своего подчинённого. Она будто подавляет, словно находясь рядом, но Санс дрожит от желания, столь глубоко вплетенного в него, что трудно сказать, Гастера ли это, или его собственные потребности. Он бредёт вперед на трясущихся ногах и практически падает в руки Гастера, с облегчением. — Ах, мой бедный мальчик, прости, — шепчет ему Гастер, длинными пальцами заботливо поглаживая плечи Санса и его позвоночник, что совершенно не маскирует его голод. — Ещё одну ночь, обещаю. А затем ты сможешь отдохнуть. Санс согласно кивает, вялый и податливый, когда Гастер расстёгивает его лабораторный халат и осторожно поднимает рубашку Санса. Следы укусов разбросаны по рёбрам, пёстрые и безобразные, все в различных стадиях заживления. Его ключица вынесла самое худшее, но есть глубокие сколы вдоль позвоночника, на его запястьях, и даже на бёдрах. Он знает, что Гастер предпочёл бы перейти к шейным позвонкам, но одежда, которую носит Санс, не смогла бы полностью это скрыть. Где-то в глубине разума, он чувствует себя благодарным. — Хмм… — Гастер считает нужным усадить Санса на стол, чтобы лучше рассмотреть его. Тонкая ссадина на руке вызывает лёгкую дрожь. Раны не болят, большую часть времени. Укус Гастера оставляет онемение, и облако его разума подчиняет большинство ощущений, кроме тех, что Гастер хочет испытать. Прямо сейчас его внимание сосредоточено на радости, и потому Санс ёрзает и краснеет, его душа слабо бьётся. Он слишком истощён, чтобы очень этого хотеть, но Гастер, похоже, вознамерился заставить его не обращать на это внимание. — Вот здесь, я думаю, — в конце концов решает Гастер, обводя большим пальцем другую ключицу Санса. Она избегала его внимания до сих пор только потому, что Гастер всё ещё пытался оставить, по крайней мере, одну рабочую руку, но его ухаживания стали более безрассудными, менее сдержанными. В запале, он говорит Сансу, насколько тот уникален. Какой он молодой, сильный и очень вкусный. Как его присутствие в лаборатории напрягло впечатляющую сдержанность Гастера. Как если бы у Санса не было брата, к которому можно вернуться, Гастер бы просто забрал его, навсегда и навеки вечные… Санс выдаёт слабый звук, который можно было бы спутать с протестом, если бы Гастер ещё позволил ему такую свободу. Старший учёный посмеивается в хорошем настроении. — Не волнуйся. Я буду нежен. Он прижимается ближе, втискиваясь между ног Санса, поддерживая спину своего помощника, когда тот выгибает свой позвоночник и подставляет ключицу. Он тихо вздыхает, когда зубы Гастера смыкаются вокруг неё, сначала нежно, как он и обещал. Язык кружит вокруг кости, тёплый и влажный, вынуждающий Санса застонать. Этот звук, кажется, ломает сдержанность Гастера. Его челюсть яростно сжимается и он сильно кусает. Санс дёргается, кричит, но боль длится всего долю секунды, пока эйфория не поглощает все его чувства. Он чётко осознаёт собственнический захват Гастера, жар его рта, как его собственная душа борется и взывает, прежде чем сдасться и позволяя Гастеру вытягивать поток магии и его сущность, пока он жадно пьёт. Это так невыносимо хорошо. Санс смутно осознавал, как его грудина вздымается ради ненужного воздуха, как его ноги бесцельно брыкаются, как он стонет. Он может чувствовать кривой рот Гастера, как он искоса смотрит и проводит другой рукой вниз по позвоночнику Санса, провоцируя новые стоны. Дверь открыта, но никто не будет их прерывать. Все понимают, что здесь делает Санс, и никто не будет бросать вызов авторитету Гастера. Неожиданный стук в дверь застаёт их обоих врасплох. Гастер дёргается назад, красная и голубая жидкости капают из его рта, что выглядит неуместно. Без его захвата, удерживающего спину Санса, скелет падает обратно на стол, как марионетка с обрезанными ниточками, медленно мигая и почти ничего не ощущая. Он почувствовал, что Гастер сменил своё внимание, его крепкий захват на голове Санса сейчас слегка смягчился, он знает, что его любимец недавно высушенный и измученный. Гастер вытирает лицо начисто с достоинством, на какое он способен. — Открыто. Это двое других членов его команды, с пустыми и невыразительным глазами, за исключением слабых подёргиваний, которые могут предать нервозности за прерывание их хозяина. Между ними, зажатый острым когтистым захватом, был Папирус. — Нарушитель, — говорит один ровным голосом. — Как вы и ожидали, — говорит другой, кого Санс слабо помнит, один раз успешно обменявшись шутками. Они бросают украдкий взгляд на Санса, который всё ещё пытается осознать, что Папирус здесь делает. Его не должно быть здесь. Низкий, бессвязный протест бормотанием выходит из него, и Папирус смотрит широко раскрытыми глазами. — САНС! — Он пытается вырваться из захвата пленителей, но даже со всеми своими силами ему это не удаётся. Избранные из многих, самых преданных последователей Гастера, наделённые частичкой его ужасной силы. Санс слышит слабый звук скрипа костей под давлением, и Папирус кричит, затихая. — Ах, да. Наконец-то мы встретились, — говорит Гастер, его хладнокровие восстановилось. Санс не мог видеть выражения его лица, но он не чувствует ничего, кроме ужаса от приятного тембра голоса Гастера. — Здравствуй, Папирус. Ты здесь ради своего брата? Боюсь, что он нездоров. Видишь ли, ты прервал нас в середине очень важной встречи. Санс хочет встать, но его позвоночник столь же мягкий, как переваренная паста. Он может только выдать мягкий шипящий протест, когда Гастер наклоняется над ним и тянет его в вертикальном положении, фиксируя рядом с собой так, что Папирус мог увидеть брата должным образом; без рубашки, обессильный, до сих пор кровоточащий из-за новых ран на его ключице. Выражение ужаса на лице Папируса опустошает. — Б-брат… что… — Папирус испуган, но его шок быстро сменяется на гнев. — Что ты с ним сделал?! — Много чего… — подстрекал его Гастер. — Видишь ли, я монстр с конкретными аппетитами… и твой брат — один из немногих, кто может меня удовлетворить. Его рука накрывает шею Санса, заставляя поднять череп вверх, и у того нет иного выбора, кроме как подчиниться, когда его вовлекли в глубокий голодный поцелуй. Он может попробовать свой собственный магический осадок на языке Гастера, сладкий и опьяняющий. Пьянящий вкус отвлекает его от редко выпускаемых когтей Гастера, проскабливающих по его позвонкам и Папирус вопит. — Прекрати! Стой, отпусти его! — Ты должен был позволить ему уйти, — отвечает Гастер, с рычанием отстраняясь. — Я давал тебе много шансов. Я бы позволил тебе жить, но ты пришёл сюда, на мою территорию, чтобы попытаться забрать то, что принадлежит мне…! Гнев ослабляет его захват, и Санс качает головой, пытаясь сбросить тяжёлое чувство гипноза Гастера, прицепившееся к внутренней стороне его черепа. Он поворачивает голову, наблюдая с растущим страхом, как облако яростной бури над Гастером быстро испарилось, не оставляя ничего, кроме мягкого, безмятежного спокойствия на своём пути. — Боюсь, что в последнее время моё терпение исчерпало себя. Нет необходимости беспокоиться о твоём брате. Я отлично позабочусь о нём вместо тебя. Он осторожно усаживает Санса и делает полшага в сторону Папируса, только чтобы быть остановленным маленькой рукой, яростно сжимающей подол его лабораторного халата. Санс забирает каждую унцию силы воли, чтобы удержать Гастера, и даже больше из резервов, о которых он даже не представлял, что он мог бы обладать, чтобы выговорить, — … не надо… Пожалуйста, пожалуйста, я сделаю всё, что вы хотите, я прекращу сопротивляться, я с готовностью приду тогда, когда вы захотите, пожалуйста…! Он знает, что Гастер всё ещё может его слышать, это была его почти угасшая частичка разума, которая кричала от боли и разочарования. Гастер бросает на него любящий взгляд и мягко отнимает слабую руку Санса от своей одежды. — Помни, ты тот, кто позволил ему прийти к этому, — нежно говорит он Сансу, с искренностью, когда шагает в направлении Папируса, и его магия раскрывается, наполняя комнату густой фиолетовой дымкой. Он видит, как Папирус борется (именно так, как это делал и он в первый раз), но Гастер только что напитался энергией и имеет десятилетия, если не столетия опыта в подчинении воли монстров. Стражники, удерживающие Папируса, отпускают его, но вместо прежнего сильного негодования, он качается на ногах, с затуманенным и растерянным взглядом. Безобидный облик Гастера исчез, и на мгновение Санс видит его без очарования, омрачающего зрение. Что-то тёмное и бесформенное, аморфное и неправильное, сокрытое в обманчивой раковине тела Гастера. Что-то нестареющее и ужасающее. Но когда Папирус обращает свой взор на Гастера, Санс может видеть только очарованное удивление в выражении лица его брата. Это, кажется, даёт Гастеру перерыв и он мягко обхватывает ладонями лицо Папируса, на минуту, как будто пытается запомнить его. — Такая потеря, — сетует он, обвивая руку вокруг талии Папируса, притягивая ближе к себе. — Если бы один из вас согласился, я мог бы забрать вас обоих. Это того стоит… Он наклоняет Папируса назад в волнующее, чувственно-выглядящее объятие. Санс мог видеть нежный изгиб шейных позвонков, когда Папирус, с пустым взглядом, наклонил голову назад, подставляя ему шею. Клыки Гастера, кажется, удлиняются, растут, остреют. В самый последний момент Папирусу удаётся выдать маленький, придушенный вскрик, когда Гастер кусает его в позвоночник. Санс дёргается, адреналин и ужас заставляют его кости трястись. — Н-нет! Но он не может двигаться. Гастер высасывал из него слишком много, слишком часто. Он знает, что его ОЗ опустились до положительно-опасного уровня. Его ключица продолжает кровоточить. Если он приложит слишком много усилий, то обратится в пыль. Ему было плевать. Папирус дёргается, всхлипывая в объятиях Гастера, и Санс знает, что Гастер мог бы сделать это безболезненно, приятно, но он даже не применил такую поблажку к его брату. Лицо искажается в ярости, он фиксирует свой взор на небольшом мерцании, в котором распознаёт душу Гастера, направляя весь свой подавленный гнев в спиральные усики магии, и дёргает так сильно, как может. В идеале он хотел разорвать душу Гастера напополам. Но всё, что смог в итоге сделать, это обратить её в синий и с силой дёрнуть её из груди Гастера, заставляя его зареветь в шоке, вытащив клыки из шеи Папируса. Ему удаётся вытащить душу из тела лишь на мгновение, прежде чем она начинает яростно сопротивляться, и его дрожащий захват ломается. Зрение гаснет, из глазниц идут слёзы. Это всё, что он может сделать. Но этого не достаточно. Исключая то, что жестокость Гастера показала, кто он есть на самом деле. Он позволил Папирусу вернуть контроль над телом, и последнее, что Санс видит, когда его зрение отказывает, как Папирус дёргает головой в сторону и кусает оголённую душу в качестве ответного действия, пока Гастер по-прежнему удерживает его. В результате крик становится невыносимым. Затем идёт боль. Они все её чувствуют; каждый член лаборатории, что связан с Гастером. Санс кричит и бьётся в конвульсиях, чувствуя отголоски того страшного сокрушительного эхо сквозь его душу. Он всхлипывает, слепо молотит руками, едва понимая, что он больше не лежал. Он в руках своего брата, прижатый достаточно плотно, чтобы сопротивляться каждому быстрому шагу Папируса. Он не знает, куда они направляются, но чем дальше он находится от Гастера, тем больше голова начинает проясняться. Он мог почти разобрать слова, что Папирус бормочет ему, быстро и панически, глотая боль, возможно, он всё ещё истекает от рваных ран на шее. Санс пытается ответить, но он так устал. Он закрывает глаза, и когда открывает их снова, он в густом, душном мраке. Они в Водопадье, думает он. Земля под ним ощущается мягкой и слегка влажной. Вода падает с потолка, брызгая на лицо, и впервые за несколько недель он может нормально это ощутить. Он трогает свое лицо, чувствуя сырость на пальцах — его пальцы, его тело, они снова принадлежат ему, чёрт побери — и вдруг он вынужден приложить ладони ко рту, учащённо дыша, содрогаясь от воспоминаний о зубах Гастера, укусах, изнасиловании, болиболиболи…! Где Папирус? Желание найти брата оказывается более мощным, чем его паника. Санс оглядывается вокруг, смертельно боясь, что может обнаружить, что лежит в кучке сырой пыли, но Папирус, не так далеко, свернулся в клубок. Он тоже дрожит. — Папс, — он тихо хрипит, подползая ближе. Он осторожно кладёт руку на плечо Папируса. Это то самое запястье, которое кусал Гастер. Он заставляет себя не смотреть на бинты, стиснув зубы. — Бро? — С-Санс, — Папирус заикается, его голос необычайно подавленный, но, по крайней мере, он очнулся. Санс почти падает от облегчения. — Санс, мне б-больно, так больно. Его глазницы жжёт от сдерживаемых слёз. Санс доблестно сдерживает собственные всхлипывания. — Всё хорошо, Папс. Тебе станет лучше. Это пройдёт. — Нет, — печалится Папирус, звуча ужасно. — Брат, я… Я не думаю, что это произойдёт. Он поворачивается к Сансу, и короткий скелет полностью замирает. Глазницы Папируса мерцают слабым фиолетовым светом, и его ряд совершенно прямых зубов теперь портит небольшой отступ острых клыков, где его обычные клыки должны быть. — Санс — слабо говорит Папирус. Его глаза на ключице Санса. Он заметно сглатывает. — Санс… я голоден.