витраж/самодельный берлин

– мама писала? мама – от нее в воспоминаниях смутно жухлый, вишня и розовым – март. голос хриплый, неприязненно черным, тесным из-под рваной челки. – она не сможет приехать в этот раз. \она не пишет уже больше года. твоя мать тупая сука. кивает, смотрит хмуро, скалится, уходит – ронять спички в пепельницу. когда-то и потом – намного позже – будут пальцы кровоточат. грызет. кровь. пустой. взгляд. а сейчас нет – разбитые губы и костяшки пальцев – в древесный уголь и ржавчина. и чужая рубашка сверху. юнги – сплошные углы и торчат кости – тоска, что-то до сих пор под диафрагмой. от марта осталась серость и слякоть. что-то смутное и горело. в тот день что-то горело. я уже не помню, что именно. тлело. сахар и молоко топленое – горьким. – я ушел. прочь. у сокджина потерянный вздох и слова – потерялись еще в первый день, когда для того – розовое – холодно слишком. было. а сейчас вроде как поздно уже начинать, но нельзя, нельзя просто – иначе губы и костяшки в древесный уголь и в ржавчину – будет хуже. намного хуже. пусть ломает других, но не ломается сам. пусть. юнги теперь подработка на радио. двухчасовая монотонность, ac\dc фоном и все это – про хип-хоп девяностых и то тоскливое для погрязших в серость и слякоть – это нет – просто нет для сокджина. но почему-то да. почему-то каждый вечер какао, а потом в раковину. \\– куда? – домой. – домой? – у меня есть печенье и какао. – пойдем. \ правда печенье он никак не купит, да и не важно это. у юнги теперь только – – мама писала? и – я ушел. для него – сокджина. и все. юнги строчит что-то в тетрадных ошметках, но сокджина не приглашает – ни туда, ни вообще – к себе ближе – огрызается, хмурится, ругается, шипит, а потом – – я ушел. и все. прочь. а юнги просто ломается. а юнги просто истерика. ломается весь – долго. ломается. тлеет. жжет спички. себя. но почему-то не получается до конца – март, мокрые улицы и розовое пальто. розовое – не к месту на фоне – слякоть, дождь и серо. не получается. – куда? – домой. – домой? – у меня есть печенье и какао. а потом опять март. гребаный март и вишневый бум в кондитерских, и иллюминация остатками с зимних. и хочется удавиться. но этот март – не так. потому что юнги как-то – доломался или дотлел. пусто – серость и слякоть, если рядом не хосок, с которым вроде – – я скучал. улыбается. для него улыбается. но когда сокджин опять дурацкое пальто – розовое, румянец от холода, мокрые улицы – внутри царапает наждачкой – тоска. когда этот сокджин – на пять лет старше сокджин – он говорит – – пойдем? юнги как-то теряется. просто теряется. все тем же тяжелым и черным, но не скалится, просто – – куда? – домой. – это не дом? \кухня чужая – светлая, маленькая, какао – четыре ложки сахаром и молоко топленое – нет. не для тебя, наверное. – тогда – пойдем? – да. море каждый раз разное. для них с хосоком – неясная маркерная черта по краю горизонта – отвратительное и соленое на вкус, а тут море – шумное, но ласковое. тянется, трепещит, трещит – к юнги ладонями пенными и он – этот древесный уголь и ржавчина юнги – он вроде – – здесь так красиво. и выдыхается. то холодное и тесное под диафрагмой – выдыхается. трет глаза – слезятся – пальцами. все смазывается, сливается – розовое пальто транспарантом, март, улыбается. сокджин улыбается и говорит – долго говорит. слова о светлом и хорошем, без – юнги, тоска, слякоть, вишни, мать – говорит. юнги – море – шумное, но ласковое – слушает, смиреет – надежда. – так это дом? – если ты этого захочешь. \в тот раз сокджин ошибается.