витраж/самодельный берлин

пальцами по воздуху. за окном – черное и низкое с росчерками в пурпур и жухлость. безымянные станции, облупившиеся названия. чай горячий в пакетиках и стаканах – греет руки и горло. намджуну хотелось к морю. хотелось к – сникерсы, мед, ржавый, сбитые колени, распахни дверь, вернулся – домой. хотелось – ему есть куда – к кому – возвращаться. \тэхен – улыбается – такой же – гречишный мед и солнце, такой же – небо черное и низкое – когда намджун возвращается домой после первого – америка. это – америка – правда будет последним, но намджун об этом пока не знает. поэтому – мечты в ухо горячие ладони тэхен – сонный ломкий созвездия пригоршнями и улыбается. солнце горит в стакане, отставляет его в сторону. старенький поезд – можно было сразу самолетом, но нет. шум перекрывает – юнги хмурится с записи и сообщает, что намджун мудак. юнги перекрывает шум поезда и писк тэхена фоном. хосок отбирает у них телефон и сообщает, что – – у нас все в порядке. на этом все – обрыв линии связи нервов хосока. намджун понимает. намджун правда понимает. окно – мутное после – дождь, гроза, молния серпантином. за этим – мутное – тень ельника синеватым и горы чуть темнее. поле – широкое – \у тэхена широкие ладони когда этими ладонями и под ребра – мне больно, хён, мне так больно. улыбается. солнце в глазах – улыбается. поле жухлое – жалкие стебли – солома – догнивают – \этот тэхен ладонями под ребра тэхен волосы – жухлый и в солому на фоне солнце. гудок, пар, три ступеньки, влажность асфальта, лужа – голубой и серый. а юнги опять – мятный. весна не по расписанию. все как обычно. никаких – привет. я скучал ну, или – как добрался? на худой конец. нет. просто нет. мятно-зеленый юнги ближе, позволяет рукой в жесткие – солома – волосы зарыться – глупая нежность, а намджун скатывается в совершенно дурацкую улыбку и – – я скучал. юнги шипит, дергается, но из-под рук не выворачивается, хмурится, молчит. намджун видит-чувствует – радуется. никогда не скажет, но – радуется. \хосок – не хватает слов сигнала проводов нервов. уныло смотрит со стороны. не показывается. дорога до – чужая кухня маленькая и светлая – вдоль пенных волн и кричат чайки. море – белесый английский чай, сгущенное молоко и засахаренные ананасы. скалы серым частоколом. юнги надрывно кашляет и голос – хриплый – через раз. он говорит – новый текст, хосок мудак сжег ему волосы, проскальзывает какое-то чимин – на чимин у юнги дергается все лицо и перекашивает, чонгук – ясно. все ясно, вот только – – как там тэхен? останавливается, заглядывает в чужое лицо. юнги то ли еще не отошел после – чимин, то ли – – юнги, что случилось? – я не должен тебе говорить что-либо. и больше ничего. обрыв сигнала линии легких нервов намджуна. прошло много. слишком много для них – с того первый раз – юнги тоже был – витраж, апрель, зелень, мята и что-то вроде – – я хочу писать для тебя музыку. в прихожей у намджуна в 4:17 утра. вот так просто. никаких – привет. как дела? я войду? спасибо. намджун рукой в спутанные волосы – руки теплые, глаза теплые, май – персональная катастрофа. пришлось потратить не одну сотню 4:17, чтобы рассмотреть за хрипящим – – нахуй. иди нахуй. просто съеби. поздновато ты решил поиграть в воспитателя. чтобы рассмотреть – юнги смотрит так, за руку хватает, закрывает глаза, сползает в – лицо в коленях, смеется – колко и обидно, потому что – эй, я тут подыхаю. спасите меня или добейте. в тот горячо и муторно день юнги так ничего и не сказал. притащил вишневый торт – вишня, шоколад белый, коржи ломкие и пропитаны – ликер – сладкое и горькое. притащил вишневый торт и упал за порогом. упал и тогда впервые намджун – рукой в спутанные волосы. – эй, ну ты чего? я же здесь. и юнги верил. верил в – теплые руки, теплые глаза и нелепое – розовое пальто посреди серость и слякоть. намджун в себя не верил. а теперь опять – юнги смотрит тяжело и тесно. смотрит, не говорит, проваливается. – тебе лучше поспешить. он ждет. тэхен уже вечером. улыбается так, будто – рождество пришло не по плану, подарки бонусом, когда намджун появляется на – тэхен на полу, под дверью – дерево и занозы. он не юнги, чтобы – а потому – улыбается, радуется (радуется, радуется), обхватывает за шею и утыкается носом в ключицы. и – – я скучал. я так скучал. правда-правда. ведь нужно – сейчас, сейчас, сразу и все – как было больно, страшно и – ты ведь вернешься, вернись, бдения под дверью – он приедет через две недели. толку здесь торчать? – хосок, сердобольный – больной – и участливый хосок из-за которого все стало слишком сложно. прижимался губами к щекам и шептал, улыбался, радовался (радовался, радовался) и шептал, что – а намджун странно чувствовал, что обретает. небо – скучная серость в персиковый, мягко, нежно, как тэхен – лучистые глаза тэхен, лучистые улыбки тэхен. тэхен, для которого очень хотелось быть чем-то вроде герой. и в этом персиковый и мягко лужи тоже из серого и голубого – мелками разноцветными, а затем в багрянец и что-то клокотало. клокотало море и в груди сердце – бешено – взмывали птицы, небо глотало гладкие перья. в тот вечер тэхен разливал чай – термос, хосок одолжил, хосок хороший (ненавижу) – разливал пряности, корица, мята – этот мята неприятно царапает намджуна на задворках – разливал дурманящий аромат и привкус – кисло-сладкое, металлическое. а затем тишина. остроконечные сосны на фоне – небо, звезды, уязвимость – удушающая. тэхен протягивал ему сникерс, набирал сообщение пальцами по рукам намджуна, гадал-видел – ясное и счастливое – будущее – для них всех. сейчас. ведь март – море – соленое и мерзкое. в тот вечер он так и не сказал, что – – намджун, я остался один. сестра умерла. не сказал, потому что намджун – взрослый и красивый намджун, слишком добрый намджун в закат сочный, яркий и улыбается – и тэхену не хочется его расстраивать. только не сейчас. только не сегодня. пускай. он украдет для себя еще один день – пускай. пока шелестят деревья и что-то смутно розовеет по горизонту.