Образ и подобие

4 год от Обретения Ангела Ралдорон стоял на почтительном отдалении, хранил молчание, внимательно слушал, потому что ему было позволено слушать, и думал, не пора ли спасать примарха. Нет, правда. Вот его примарх отступил еще на шаг. Еще на полшага. Еще немного — и концы его крыльев коснутся стены. Ралдорон не смог бы объяснить, что за катастрофа случится, если коснутся, но что какая-то катастрофа точно случится, был уверен. И не знал, как вмешаться, чтобы не сделать хуже. Они обступили его примарха плотно — четверо мужчин и три женщины. Самый рослый из них был примарху только немного выше пояса, все они были безоружны, босоноги, одеты в неподшитую шерсть. Все немолоды, все не в лучшей физической форме, одна из них тяжело опиралась на костыль. Даже все вместе они не представляли для примарха никакой реальной угрозы. И все же примарх отступал, а они надвигались, постепенно оттесняя его к стене. (Меньше метра от переборки до конца самого выступающего пера). Люди были сильно напуганы — Ралдорон не только видел, но и чуял их страх, в воздухе отчетливо пахло адреналином и кортизолом. Но еще они были разгневаны, и если он правильно оценивал их состояние, разгневаны даже больше, чем напуганы. Они говорили громко и быстро, перебивая друг друга и примарха, что было даже не столько возмутительно, сколько непредставимо. Примарх отвечал им — напряженным, слишком высоким, сдавленным голосом. Ему стоило заговорить громче на десяток децибел, чтобы без труда перекрыть всех остальных даже вместе взятых, но он почему-то не делал этого. Ралдорон считал до сих пор, что сносно выучил баальский, но сейчас сомневался. Люди говорили на двух или трех диалектах, и слишком быстро, и использовали выражения, которых он не знал, а расшифровать не успевал. Интонация была, впрочем, постоянна: гнев, страх, обвинение. — Мы поверили твоему слову, Бен-дам! (Девяносто один сантиметр). Самая старшая из женщин подняла руку и ткнула примарха в грудь указательным пальцем. Жест был обличительный и несомненно угрожающий. Схемы распознавания агрессии активировались, ускорилось сердцебиение, и Ралдорон подавил рефлексы усилием воли. Это нелепо, здесь нет никакой действительной опасности для примарха. И кроме того, Ралдорону, как и всем остальным Ангелам, было запрещено строго, однозначно и определенно причинять какой бы то ни было вред этим людям, как бы враждебно они ни повели себя. Строго и однозначно. Его дело — смотреть и слушать. (Восемьдесят шесть). Как они только смели разговаривать с его примархом в таком тоне? Как у них получалось? Его примарх, как и его братья, вызывал у обычных людей трепет — если только они не были достаточно привычны к его присутствию. Но даже те, кто научился владеть собой, даже самые высокопоставленные из людей, даже лорды-патриции Терры, даже сам Лорд-Регент — никто и не подумал бы говорить с примархом иначе, чем тоном предельного уважения. Но не семеро баалитов. (Восемьдесят) Почему примарх не мог просто приказать им? Разве он не был их верховным правителем до своего обретения? Его титулы звучали именно так: Посланник Сущего, Великий Пророк, Голос небес. Чего Ралдорон не сумел понять про примарха и про то, что связывало его с этими людьми? Чего не сумел понять, хотя должен был? (Семьдесят три) И ведь происходящее на самом деле было его, Ралдорона, виной. Хотя бы отчасти. Переселение (Исход, как говорил примарх, и он не шутил) готовилось с большой срочностью. Примарх хотел, чтобы Народ покинул свой мир смерти как можно скорее. «Они претерпели достаточно, и я не хочу длить их беды и на лишний день», были его слова. Кроме того, примарх настоял, что организовывать Исход должны его сыновья, и было видно, что это условие по-настоящему важно для него. Задача даже не выглядела сложной. Срочной — несомненно, но не сложной. Сто с небольшим тысяч населения Баала — это пассажиры всего для пары имперских кораблей среднего измещения. Да, было странно, что баалиты (Народ, как учил говорить примарх) отказывались общаться с кем-то из Астартес напрямую, предпочитая использовать флотских в качестве посредников. Но не более того. В остальном, стоило старейшинам Народа узнать, что какое-то распоряжение исходит от Ангела, они соглашались быстро и беспрекословно. Ралдорон даже сказал бы — дисциплинированно. И вот, из-за спешки, или потому, что сам Ралдорон и все остальные, кому поручили устроить переселение, были Астартес и им не всегда легко давалось учитывать особенности обычных людей — так или иначе, важная, очень важная деталь оказалась упущена из виду. Того, что случилось позже, легко было бы избежать. Радиационное голодание — феномен известный и хорошо изученный. Сообщи они заранее людям Баала, чего ждать, все могло бы обернуться иначе. Могло бы и после того, как синдром проявился, почти одновременно, у многих и многих. Оплошность была исправлена и меры приняты, умереть успело всего несколько человек, в основном стариков, у кого форма оказалась скоротечной. Но кто-то из штата Имперских медикусов — невеликого ума или просто плохо понимающий, с кем имеет дело, назвал людям Баала настоящую причину эпидемии. Которая была услышана и понята ими по-своему. «Вас поразила болезнь, потому что вы покинули родной мир». И все вспыхнуло одновременно. И вот теперь старейшины — Учителя, Пророки и Пророчицы — стояли перед примархом, обвиняя его в случившемся. А он пятился. (Шестьдесят шесть). Они требовали вернуть их обратно, на Баал. Они не хотели слушать никаких аргументов и возражений. Они не были глупы. Они понимали суть объяснений о причине болезни — насколько могли понять. Они просто отказывались считать это объяснение достаточным. Женщина с костылем бросила примарху какую-то фразу. Ралдорон понял ее только приблизительно, но, судя по всему, это была строка из священного текста. Примарх побледнел еще сильнее, заговорил вдвое быстрее и окончательно перешел на тот архаичный диалект баальского, из которого Ралдорон понимал только смысл отдельных корней. Лжепророк. Они называли его примарха лжепророком. Сколько Ралдорон знал, для баалита есть только одно оскорбление хуже. Но примарх только отступил дальше. (Двадцать три). — Хорошо!.. — сказал примарх, и в голосе у него было почти что отчаяние. — Хорошо! Я велю развернуть корабли. Ралдорон подавил желание зажмуриться. Никогда и никто не узнает о произошедшем здесь. Никогда и никто. * * * Примарх удалился в свои покои, и, хотя были важные дела, Ралдорон счел, что примарх нуждается хотя бы в часе покоя. У него же будет время подумать и навести нужные справки. Катастрофа не была полной, потому что баалиты вовсе не были единодушны. Ралдорон сам наблюдал дикую сцену вчера в трюме, после которой примарх и собрал старейшин вместе. Было беспорядочно и шумно, и одни люди высоко воздевали руки и потрясали посохами, и произносили нечто угрожающее нараспев. А другие либо плакали, либо шарахались в сторону, либо злились — а потом сами заговаривали в том же тоне и так же воздевали руки. Проклятия. Как Ралдорон понял по словам — но больше по мертвеющему лицу примарха — это был обмен проклятиями. Выглядело предельно нелепо, как сцена из голофильма про жизнь дикарей. (Все верно, а кем же еще они были?). Немногочисленные зрители из числа флотских посмеивались украдкой. Но для самих баалитов — и самое главное, для самого примарха — все было предельно всерьез. Потому не до шуток было и Ралдорону, и всем Ангелам. Но примарх же не мог верить в пролятия, так? Он разделял Имперские Истины полностью и безраздельно, даже несмотря на то, что был воспитан в религиозных заблуждениях. Так?.. Ралдорон был свидетелем и того, как поздним вечером по бортовым часам, после того, как примарху удалось навести подобие порядка в трюме, пришла делегация несогласных — и попросила встречи. Их было семеро, но говорила одна, женщина лет двадцати пяти на вид, по имени Нехора («Нехора бат Нахум бен Раав бен Авиэль», — продолжил примарх сразу и без запинки, когда она назвала свое имя). Она была настроена решительнее всех, остальные если и подавали голос, то чтобы согласиться с ней. Нехора говорила по-баальски, но примарха старательно называла на готике, «лорд Сангвиний» и пользовалась (хотя часто и неправильно) исключительно его имперскими титулами. Она говорила о желании принять Имперские истины, оставить прошлое и стать настоящими гражданами Империума. «Что бы ни утверждали наши старики, — сказала она примарху, — мы готовы последовать за тобой по-прежнему. Ты обещал нам новое небо и новую землю, и вот они перед нами» — она обвела рукой над головой и топнула ногой в пол. «Я рад твоим словам, — ответил ей примарх, и он действительно выглядел растроганным. — Но ты не должна говорить так непочтительно о старших, Нехора бат Нахум». Она растерялась на секунду, потом поклонилась: «Как ты скажешь, лорд Сангвиний. — Но что бы Учителя и Пророки ни решили между собой, мы следуем, куда ты скажешь. Мы туда не вернемся», — она решительно указала рукой в случайном направлении, но Ралдорон понял, что она имела в виду Баал. Примарх обнял ее на прощание, но когда она ушла, выглядел только еще более огорченным и растерянным. «Проклят, кто вносит разделение и раздор между людьми Истинной Крови, семикратным проклятием проклинаю сеющего семена смуты…», — пробормотал он вполголоса и тяжело вздохнул, тяжело и измученно. И вот, сегодня. Нельзя было все так оставлять. Нельзя было оставлять примарха с этим одного. Час истек. Его примарх стоял посреди своих покоев и глубоко дышал, вдох и выдох, так что приподнимались и опускались крылья, и крепко прижимал ладони к лицу. Выглядел он так, словно Старейшины ушли не час, а минуту назад. Было похоже, что у него болела голова. — Ав адони, — позвал Ралдорон. Его примарх отнял руки от лица, поднял голову и чуть улыбнулся ему. …Это всегда было одинаково. Ралдорон думал, что время притупит остроту, должно было притупить. Сколько раз примарх обращался к нему лично, сколько раз смотрел на него, сколько раз ему улыбался? И всякий раз было одно и то же. Шесть тактов мелодии — всегда шесть, не больше и не меньше. Шесть тактов, флейта, цимбалы и что-то струнное. Ралдорон нашел записи инструментов и сличил. В Астартес отбирали не за музыкальный слух, и он даже не подозревал, что обладает таковым — пока примарх не стал учить их петь, и не выяснилось, что почти идеальный музыкальных слух есть не только у Ралдорона. У всего Легиона. А Ралдорон еще всегда удивлялся, что же его так раздражают песни Волков. Шесть тактов мелодии — и с ними чувство радости. Даже не такой, которую испытываешь после победы. Такой, какую испытываешь, когда, спустя недели кампании, рефильтрованного воздуха и рефильтрованной воды, впервые снимаешь шлем, дышишь чистым воздухом и пьешь свежую воду. Шесть тактов, воздух и вода. «Псевдогаллюцинации». Да, конечно. Просто псевдогаллюцинации. — Хорошо, что ты здесь, — сказал примарх. — Мне потребуется созвать Старейшин завтра снова. Я должен их убедить. Я уверен, что сумею. «Но корабли вы уже развернули». Сказал Ралдорон другое. — Поручите переговоры мне, ав адони. Ралдорон снова забыл, что примарх велел обращаться к себе на «ты», но на сей раз примарх даже не заметил ошибки. — Тебе? — Я возьму на себя хотя бы часть. — Почему ты думаешь, что справишься лучше? — спросил примарх, без недовольства, только с удивлением «Потому что справиться хуже трудно. Потому что вы любите их, а они отвергают вашу заботу, и мне невыносимо на это смотреть. Потому что они не имеют надо мной власти, какую имеют над вами». Таков был честный ответ, но произнести его было немыслимо, и Ралдорон промолчал. Примарх, впрочем, ответил себе сам. — Может быть, ты и прав…— сказал он задумчиво, глядя то на Ралдорона, то на свои руки. — Кто-то чужой для Народа, кто лучше знает Империум, но никогда не давал им надежд и обещаний, которые не в силах исполнить… Ралдорон почувствовал свою неуместность. Едва ли последняя фраза и впрямь предназначалась для его ушей. Или все-таки… предназначалась? — Но, — примарх снова вздохнул, — это невозможно. Никто из Народа не станет с тобой говорить. Для них ты… Примарх замешкался и поморщился. Ралдорон пожал плечами. — Не человек, ав адони. Я знаю. Когда все только началось, Ралдорон навел справки. — Но ты, ав адони, считаешься одним из Народа. А я — твой сын. Примарх снова улыбнулся. Улыбнулся так, что снова зазвучали шесть тактов. — Все это очевидно для нас, мой сын, но, увы, далеко не так просто в глазах Народа, — сказал он. — Я узнал, что существует способ проверки — для спорных случаев. Нехора бат Нахум, когда Ралдорон нашел ее, рассказала довольно подробно, пусть и неохотно. И старалась держаться на расстоянии.  — Он существует, — сказал примарх, и его лицо прояснилось. — Суд Крови, чтобы решить, есть ли у человека Изъян. К суду прибегают редко, но это возможно. Ты хочешь его пройти? — Я смогу быть гораздо более полезным, имея возможность говорить с Народом напрямую, ав адони. Мне тяжело сознавать, что пока я не приношу тебе никакой пользы в этом деле. — В последнем ты ошибаешься, — сказал примарх мягко. — Но в первом прав. Примарх подошел ближе. — Спасибо, Рал, — сказал он и похлопал по плечу. — Что бы я только без тебя делал. Не первый раз он так говорил, и это неизменно неприятно царапало. Ралдорон не выдал бы неудовольствия и под страхом смерти, как бы ни хотелось поморщиться. Он даже не был уверен, имеет ли на это неудовольствие право — примарху виднее, как проявлять свое расположение. И фамильярность обращения должна была радовать, даже льстить. Может быть, и радовала бы, не будь именно эти слова и эти жесты такими выученными, такими… неестественными у его примарха. Ралдорон даже знал источник, из которого они взялись. Слово «подражание» казалось — и было! — на грани непочительного. И тем не менее, именно им поведение его примарха и было. Подражанием. Точно таким образом Лорд Гор выказывал особое расположение своему Первому Капитану, и не только ему, но и другим, кто удостаивался привилегии считаться не просто его Астартес, но и его друзьями. Его примарх многое перенимал у лорда Гора. Манеру носить поверх парадного доспеха шкуру, приметные словечки (Ралдорон знал их все), какие-то способы поощрять экипажи кораблей, набранные из обычных людей. И его отец и господин имел на это полное, неотъемлемое право. Не было ни малейшей причины для неудовольствия. Не было даже никакой причины так тщательно подмечать все, что его примарх… заимствовал у Лорда Гора. Совершенно, абсолютно никакой. — Я приложу все усилия, ав адони, — сказал Ралдорон и поклонился. Корабли по-прежнему шли обратным курсом. * * * Спустя неделю он подумал, что был бы не против небольшого, совсем локального возмущения в варпе, которое задержало бы возвращение еще на какое-то время. Он проводил с примархом много времени, пользовался роскошью его внимания, подаренного очень щедро и почти безраздельно. Потому что примарх перепроверял, все ли он запомнил, несколько раз — хотя и знал, конечно, что запомнил с первого. Титулы, обращения, тонкости этикета — их удивительного много для народа кочевников из радиоактивной пустыни. Точные формулировки ответов. — Всех вопросов я не смогу назвать тебе заранее, — говорил примарх с заметным беспокойством. — Только те, которые задавали мне. Но наверняка будут новые, закон это позволяет. — Как мне поступать в таком случае? —Говорить правду. Ралдорон только кивал. Говорить правду — первая обязанность человека Истинной крови. И все же нужно было понять, в каких выражениях ее передать, правду, и он проводил немало времени, обсуждая с примархом сложности перевода, особенно когда речь шла о технических терминах. Он был уверен, что отнимает неоправданно много времени. Часть того, о чем говорил с ним примарх, можно почерпнуть и из других источников: к счастью, немало баалитов готовы сотрудничать. Часть можно попросту записать. Но его примарх убежден, что важные знания передаются исключительно одним образом — напрямую, лицом к лицу, от старшего к младшему, и Ралдорон не мог и подумать ему перечить. Последнее наставление было предельно ясным: «Что бы с тобой ни делали — подчинись». Прямой приказ. Ралдорон заглянул на тренировочную палубу перед отбытием, прочистить и прояснить голову, сбросить лишнюю агрессию перед делом, которое потребует концентрации, внимания и, самое главное, терпения и усидчивости. Не ему сомневаться в замыслах Императора, возлюбленного всеми, но возможности так же быстро и эффективно перейти в режим ожидания и анализа, как в боевой, иногда очень не хватало. Хорошо, что на отдельной тренировочной палубе — небольшой привилегии для командной верхушки Легиона — он в такой час наверняка окажется один. Палуба и впрямь была почти пуста, и тем отчетливее раздавались звуки ударов — быстрых, очень быстрых, точных, яростных. Бараттиил (наедине Ралдорон иногда оговаривался и называл его Йеном, по старой привычке, и Бараттиил в последнее время поправлял его все более и более раздраженно). Конечно, Бараттиил, кто же еще. Ралдорон узнал его даже не по характерному силуэту шести крыльев на броне, и даже не по рисунку ударов. Просто именно Бараттиила он все чаще обнаруживал здесь, даже в самый неурочный час. В броне и без, с оружием и без, боевые сервиторы, автоматоны, противник-тень, и снова — сервиторы, автоматоны, тень. Раз за разом, час за часом, до изнеможения, а это ведь надо очень постараться, когда ты Астартес. Ралдорон подумал, не окликнуть ли, и не стал. Он так или иначе давно исчерпал аргументы и знал наизусть диалог, который мог бы последовать. Бараттиил, лучший боец Легиона, одинаково по счету побед на поле боя и в турнирах, считал, что недостаточно хорош, чтобы служить телохранителем примарха. Его Первым Серафимом. «Я не успеваю уследить за ним, — говорил Бараттиил, прежде чем мгновенно измочалить очередного сервитора. — Я просто не понимаю, где он через секунду окажется!». «Разумеется, ты не успеваешь уследить, — возражал Ралдорон. — Он примарх и у него реакция…». Бараттиил бросал на него яростный взгляд, всегда один и тот же: «Реакция!.. Я должен понимать его. Я должен чувствовать его намерения. Я должен быть еще одними его руками. А я — не — могу!». «Он сам выбрал тебя, — говорил Ралдорон, уже зная, что воззвать к благоразумию не выйдет. — Он считает, что ты достаточно хорош». «Я знаю, — отвечал Бараттиил. — Он говорил мне». И отворачивался, давая понять, что разговор окончен, и продолжал, продолжал, продолжал. Бараттиил проговорился однажды. «Я думаю иногда, что из меня получился бы хороший командир его гвардии. Но я не понимаю, как быть его Серафимом». Ралдорон не нашел тогда сразу, что ответить, и до сих пор жалел. Не то чтобы, впрочем, нашел ответ теперь. «Знаю ли я сам, как быть его Архангелом? Или только Первым Капитаном?». Жаль, что снова не выйдет поговорить как следует. Ралдорон все собирался спросить, слышит ли Бараттиил музыку, но сейчас едва ли он станет отвечать. Ралдорон понаблюдал еще немного и поднялся на общую тренировочную палубу, ко всем остальным. * * * Баал был… в основном невзрачным. Он не слишком отличался от своих изображений. Однообразная пустыня, невысокие барханы, серо-зеленая редкая растительность. Один и тот же пейзаж повсюду. Запах радиации в воздухе. Даже «алый песок», о котором Ралдорон столько слышал, который так часто вспоминал примарх, был не столько красным, сколько грязно-бурым. Ралдорон думал, что придется дожидаться долго, пока Народ не обустроится заново по возвращении на Баал, и у них не найдется время для суда. Но все происходило быстро, почти мгновенно, и очень слаженно. Работали весело, с азартом, с каким-то даже как будто облегчением, и много пели. «Они же кочевники. Нечему удивляться». Ралдорон постоял в стороне, наблюдая, потом предложил помочь с главным шатром, который явно доставлял людям трудности. Они запереглядывались, но шесты и сам тент явно весили немало, поэтому в конце концов люди согласились. Это была одна из первых вещей, которые сказал своему Легиону примарх: «Если вы ничем не заняты и видите людей, которым нужна помощь в каком-то деле, вы должны ее предложить. Служить людям — то, для чего вы — для чего мы все созданы, не исключая и меня». Ралдорон прекрасно помнил, как братья запереглядывались. «Любом деле, ав адони? — спросил кто-то нерешительно. — Но снисходить до…». «Снисходить? — резко переспросил примарх. — Если вы считаете какое-то человеческое дело унизительным для себя, то я… То мне будет стыдно за вас». Это «стыдно» предназначалось не Ралдорону, и все-таки он помнил острую, жгучую горечь, которой отозвалось это слово, и не менее жгучий гнев на виновника. «Я прошу прощения, мой примарх… ав адони!». Но примарх уже смягчился: «Я не виню тебя, сын. И никого из вас. Я знаю, что ваши кузены, увы, кроме некоторых, подавали вам совсем иной пример. Но достоинство Астартес, которое они так боятся уронить, вовсе не в болезненной гордости, а в качествах ровно противоположных. Гордость делает ваше достоинство хрупким и уязвимым. Смирение защищает его, как броня». И примарх улыбнулся, а потом принялся рассказывать притчу. Об огненном ангеле, из числа серафим, хранителе небесных врат, Ярости Сущего и Величии Сущего, который трижды десять дней стерег и пас стадо простого пастуха, которому случилось страдать от лихорадки. «Это аллегория, религиозная по происхождению, — добавил примарх, словно извиняясь. — Но ее суть — про меня и про вас». Поставить шатер заняло у Ралдорона минуту, не больше. Затем появился кто-то из старших Учителей, посмотрел весьма неодобрительно и на него, и на остальных работников. Сказал им, полностью игнорируя Ралдорона: «Решили полениться? Посмотрим, как вам отзовется ваше усердие, если вашего помощника не признают человеком. Новый шатер будете шить сами». «Потому что если меня не признают человеком, им придется сжечь все, к чему я прикасался». Только теперь он начал понимать как они, должно быть, страдали на кораблях, окруженные со всех сторон вещами, предметами, людьми, которые были для них ритуально запретны. И какое облегчение испытали, когда получили возможность не впускать его за ограду стойбища, пока он не снял с себя не только комм, но и форму вместе с обувью. В полдень Учителя, Пророки и Пророчицы (Ралдорон не знал их имен, их не называют чужакам) очертили не очень ровный, незамкнутый круг на земле, нанесли по периметру знаки собственной кровью — какие-то Ралдорон даже узнал, нечто вроде пиктограмм: «Правда», «Чистота», «Огонь», «Вода». Самое близкое, что было у баалитов к письменности. Между знаками расставили плошки с плавающими в жиру фитилями. Ралдорону жестом указали войти внутрь. И только потом замкнули круг, знаком, который читался как «Кровь». Его Ралдорон ни с чем бы не перепутал. Знак уже три года как носил на борту каждый из кораблей Легиона. Ралдорон устроился внутри («ловушка на демона, или обезумевшего призрака из пустыни»), постаравшись не задевать знаков — мало ли, как это расценят. Подумав, сел на песок, чтобы на него не пришлось смотреть снизу вверх. Вероятно, его примарх тоже когда-то стоял внутри такого круга или похожего. Затем последовали вопросы. * * * Какие-то были совсем простыми. — Ты —старший сын Ангела? — Да, можно так выразиться. Старший по положению. Я и остальные мои братья приблизительно одного возраста. — Сколько же тебе лет? — Шестьдесят семь стандартных, в пересчете на цикл Баала получится около шестидесяти девяти. Они быстро переглянулись между собой, и Ралдорон вдруг понял, что, с большой вероятностью, старше всех собравшихся. Какие-то вопросы были так же просты по сути, но придирчивы и требовали подробных, обстоятельных ответов. «Как именно Ангел давал вам имена? Как поил своей кровью? Чему учил? Чем именно твое тело отличается от человеческого? Сколько ты сможешь прожить без воды и пищи?». Какие-то вопросы оказались сложнее, чем Ралдорон предполагал вначале. — Ты не был рожден от семени Ангела женщиной. Как получается, что ты — его сын? Никак, это метафора. Правдивый ответ был таким. Технически правдивый, во всяком случае. Но Ралдорон ощутил внутренний протест. Да, метафора, риторическая фигура, способ объяснить сложную реальность простыми образами. Но не для его примарха. Для него это было непосредственной, очевидной, первичной реальностью. Нет, не мог Ралдорон ответить «метафора». Он больше не считал это правдой. — Я не был от него рожден в обычном смысле слова. Его сыном я был создан. Но с тех пор, как меня забрали в Легион и я был… посвящен Ангелу, во мне больше его крови, чем крови моих первых родителей. Именно кровь Ангела изменила меня и сделала таким, каков я сейчас. Эти аналогии ближайшее, что он… что они вместе с примархом подобрали, думая, как передать для баалитов механизм действия геносемени. Там, на корабле, эти «посвящен» и «кровь» все-таки казались вычурными, сконструированными. Здесь вдруг прозвучали совершенно естественно. — Ты похож на него! Ралдорон даже не разобрал, кто это сказал. Донеслось откуда-то из молчаливого собрания за спинами Пророков и Учителей, и старейшие оглянулись на толпу неодобрительно. И уж тем более Ралдорон не должен был вдруг ощутить такой мгновенный прилив радости и гордости. Он редко раньше слышал «похож» в свой адрес. Сколько-то сходства подразумевалось по умолчанию, геносемя так и работает. А если говорить о большем, то у него были братья, которые куда сильнее напоминали примарха видом. Учителя и Пророки о чем-то посовещались между собой шепотом, который Ралдорон прекрасно слышал, но не понимал диалекта. Затем снова обратились к нему. — Сказано: «Несущий в себе кровь малахим слышит ее голос, подобно грому в пустыне». Если в тебе его кровь, ты должен ее слышать. Как она говорит с тобой? Ралдорон сморгнул. Не могут же они и впрямь?.. Что они могут знать о его связи с примархом, пустынные кочевники с края Ойкумены, которым приходится перетолковывать простыми словами базовую физику и генетику? …И зачем он только что рассказал им про музыку, про которую не говорил ни с кем? Но они переглянулись между собой, переглянулись молча, и следующие слова, обращенные к нему, звучали с куда большей теплотой, чем все предыдущие вместе взятые. — Да. Так узнается голос крови. И это прозвучало и гораздо правильнее, и гораздо… точнее, чем «псевдогаллюцинации». * * * У них было еще много других вопросов. — Что с тобой происходило, когда ты стал сыном Ангела? Ралдорон мог спокойно ответить правду, но это были только слова, медицинские формулировки из документов, краткие выдержки из наблюдений персонала. Кое-где были даже прописаны подробности, приведены выдержки из бреда, даже несколько аудиозаписей — но это ничего не меняло. Рациональная связь была, эмоциональной — никакой. Да, все это, технически, происходило именно с ним. Острый психоз иммунного и аутоиммунного происхождения, последовавший за имплантацией геносемени. Быстрое ухудшение, несмотря на все предпринятые меры. Помрачение сознания. Затем — эпилептоформные судороги. Затем — судорожный цикл, когда один припадок переходит в другой без паузы. Похожие симптомы проявились у всей партии. И тогда кто-то принял решение — Ралдорон так и не узнал, из каких именно побуждений. Озарение, наитие, может быть — жест отчаяния, когда не сработало ничего другое. Собственно, из документов было даже не совсем ясно, кто именно принимал решение. Но оно подействовало. Аппаратная блокировка активности ретикулярной формации, искусственно индуцированная летаргия. Он провел в летаргии почти два стандартных года, со своих шестнадцати до восемнадцати, и когда проснулся, человеком в строгом смысле слова уже не был. Здесь приходится одернуть себя и сказать более обтекаемо: «и когда проснулся, трансформация была уже завершена». Он здесь ровно для того, чтобы его признали человеком, незачем давать лишнюю пищу для сомнений. — Ты спал два года подряд? Что тебе снилось? Справедливый вопрос. Но он даже не мог ответить утвердительно, снилось ли ему в самом деле хоть что-то, хотя после пробуждения его придирчиво расспрашивали и протоколировали ответы. Во всяком случае, он не мог вспомнить ничего предметного или сюжетного из своих снов. Всего описания на одну фразу: что-то черное, что-то красное, тоска, страх, гнев, и изредка — белый свет. Ясные воспоминания начинались с момента пробуждения. Искусственная летаргия спасла не только его, всю партию. Очень красноречивые цифры: 78% успешной трансформации. Все равно высокая летальность, выше только у Пятнадцатого и Третьего, но им-то совсем не повезло. И все равно — гораздо лучше, чем первая попытка. Из первой партии тех, кто принял геносемя Девятого, не выжил никто. За ним, как и за всеми ними, сперва следили пристально, дотошно расспрашивали про каждый шаг. Ждали проявлений того, что называли «Астартес-шок». Трансформация в сознании дает возможность привыкнуть к изменениям постепенно, хотя к кратковременной искусственной коме приходилось иногда прибегать, в сложных случаях. Прецедентов длиной в два года еще не было, и от них, в переводе с медицинских формулировок, ждали срыва. Но его не было, так и не случилось ни у кого. Откуда бы взяться шоку от изменений, если не помнишь ничего, что было раньше? Когда ему сказали, что один из тех, кто летаргию все-таки не пережил, был его другом, он не смог вспомнить ничего. Даже имени, если бы не прочел в документах. Он был почти полным правшой до имплантации: ведущая рука, нога, ухо. Только доминирующий глаз левый. Трансформация изменила это с точностью до наоборот, но причудливым образом пощадила и перенесла зеркально все навыки. Его жизнь буквально, не метафорически, началась с пробуждения в новом качестве. — Ты получил новую кровь и с ней новую душу, — сказали ему утвердительно. Ралдорон кивнул. Можно и так сказать. — Зачем вы были созданы? Ралдорон был уверен, что уже отвечал на этот или похожий вопрос раза два, а то и три. Но, с другой стороны, если поставить себя на их место — он бы тоже допытывался. К тому же вопрос не был сложным. — Мы созданы по замыслу Императора, возлюбленного всеми, чтобы защищать человечество. Галактика… то есть внешняя тьма полна опасностей, живых и неживых, столкновение с которыми для обычного человека смертельно. Мы нужны, чтобы противостоять им. Наше главная и единственное предназначение — служить благу человечества. Ралдорон не стал приводить в пример уничтожение тех, кого здесь называли мицфелим. Про это на Баале было известно каждому. — Выходит ли так, что ты сам считаешь себя созданием служебной природы? О, а вот это совсем простой вопрос. — Да. Ралдорон промолчал, потом счел нужным процитировать присягу: — «Моя воля принадлежит моему Примарху, и через него — Императору, и через него — Человечеству». Они переглянулись вновь, и Ралдорон счел затянувшееся молчание скорее хорошим признаком. Пока оно не было прервано. — Я ему не верю. Это был самый молодой из них, и Ралдорон увидел, как старшие расступились, пропуская его ближе. — Я тебе не верю. Молодой Учитель шагнул почти к самой границе круга, только что на знаки не наступил. Говорил он громко, отчетливо, обращаясь не столько к Ралдорону, сколько ко всем собравшимся, с выучкой человека, много и привычно говорящего на публику. — Ты складно рассуждаешь, сразу видно: тебя хорошо учили обычаям и языку. Я знаю, чего ты хочешь, и чем ты хочешь предстать в наших глазах. Ангелом, как вы называете себя и как вас зовет он. Но мало присвоить себе это имя. И напрасно ты считаешь нас дикарями, которым достаточно наговорить успокоительных слов. Я был наверху — все мы были наверху — и я видел тех, кого ты называешь своими братьями. Я знаю, насколько лучше и ценнее нас вы считаете себя на самом деле. «Благородные и могущественные Астартес», так? «Сверхчеловеческое совершенство», так? Он снял с пояса нож — ритуальный, не особенно острый нож, который носили при себе все взрослые баалиты, и Ралдорон понял, что он намеревается делать. Усилием воли велел себе оставить на месте и хранить неподвижность. Молодой Учитель шагнул через круг — так делать не полагалось, и в толпе послышался ропот — перехватил нож обратным хватом и приставил к шее. Он умел обращаться со своим маленьким ножиком, маленький храбрый баалит, даже сразу нашел острием яремную вену. — Ты носишь одно из имен малахим, но поступишь ли ты, как один из них? Если я захочу убить тебя здесь, сейчас же? «Тебе придется ковырять меня этой штукой очень, очень долго». Заработало второе сердце, активировались все боевые схемы. — Ты можешь сломать мне шею одной рукой, не так ли? «Ломать одной неудобно. Одной проще задушить». Да, так. Все правильно. Когда рефлексы превращаются в слова, контролировать их проще. — Ты — могущественный Астартес, как вы называете себя, первый среди твоих братьев, и ваши цели простираются далеко за грань внешней тьмы. Так ты сказал? Я — дикарь и варвар с одного из сотен миров. Как ты поступишь, служитель человечества, если я захочу убить тебя прямо сейчас? Правда. Он должен говорить только правду. Было бы исключительно глупо умереть таким образом. На редкость глупо, нелепо и постыдно, не принеся никакой пользы. Его раздражал этот маленький человек, раздражала эта нелепая ситуация. Удивительно, до смешного глупо было бы умереть вот так. Ралдорон усилием воли останови второе сердце, опустил плечи, закрыл глаза. — Я поступлю так, как приказал мне мой примарх. — И что же он приказал тебе? — Беспрекословно повиноваться, что бы ни сделали со мной. — Посмотрим! Нож с заметным усилием пропорол кожу, мышцы, вошел под ключицу. Было неприятно. Ралдорон услышал чей-то окрик: «Довольно!». В окрике было страха и гнева поровну. — Ты немного так добьешься, — сказал Ралдорон, не открывая глаз. — Тебе потребуется нож длиннее и тоньше, чтобы проник в мозг через носовые пазухи. И лучше, если он будет раскаленным. Из доступных вам средств это единственный действенный способ меня убить, если ты, конечно, хочешь убить относительно быстро. Когда он открыл глаза, то увидел, как молодой Учитель отшагнул назад, за границу круга, а затем медленно поклонился: — Меня зовут Лиор бен Шевах бар Амрам. Имя. Люди Истинной Крови не называет своих имен чужим. Ралдорон вытащил нож из шеи и спокойно протянул обратно. — Мое имя ты знаешь, Лиор бен Шевах бар Амрам. * * * Ралдорон остался сидеть внутри круга — уже изрядно присыпанного песком поверх, потому что люди шагали через него не раз, всегда, впрочем, аккуратно переступая знаки. Шею промыли и перевязали — безо всякой нужды, рана уже почти затянулась, но они настаивали, и он не сопротивлялся. Они ушли в шатер, но Ралдорон прекрасно слышал их голоса, даже шепот. Едва ли они подумали, насколько хорош у него слух, но он решил, что имеет право не напоминать. Они спорили долго. Они спорили отчаянно. Они переходили на священный язык и обратно. Они в чем-то клялись, призывали в свидетели небесные силы. Говорили, конечно, не о нем. Говорили о примархе. Как наивно было думать, что все недовольство, гнев и брожение — все случилось только из-за радиационного голодания. Нет, зря он посчитал их настолько простодушными. Оно зрело уже давно, их недовольство. Он бродил за ними давно по пятам, их страх. Похоже, задолго до того, как Баал был обнаружен Великим Походом. Задолго до того, как здесь появился Император, возлюбленный всеми. Они спрашивали себя, не были ли они обмануты с самого начала. Не совершили ли непоправимую ошибку, за которую теперь расплачивались, согласившись признать Небесное дитя человеком? Они считали примарха воплощенным ангелом, который послан, чтобы приуготовить дорогу пришествию их божества. А он вернулся, чтобы сказать им, что никаких богов не существует. Они считали примарха пророком, который даст им новое небо и новую землю. А он вернулся, чтобы сказать, что новое небо и новая земля ждут их по ту сторону внешней тьмы. А с ним были чудовищные корабли, и чудовищное войско, и чудовищная мощь, которая превосходила понимание. Новое небо и новая земля. И новый Народ. Вот чего он хотел от них. И они очень боялись. Ралдорон слушал и испытывал сочувствие, но с меньшим вниманием, чем считал должным. От него больше ничего не зависело. Что бы они ни решили, он сделал все, что мог. Стоило бы прислушаться и запомнить лучше, на будущее, но он все время отвлекался на другое. Стойбище жило вокруг обычной своей жизнью, где-то готовили еду, где-то доили коз, кто-то перекликался от шатра к шатру. А где-то пели, подыгрывая на флейте и цимбалах, и Ралдорон внимательно прислушивался, ища знакомые такты. Не находил. Похожие были, но не точно такие. Учителя, Пророки и Пророчицы проспорили всю ночь. В середине ее какая-то женщина принесла Ралдорону шерстяное одеяло и горячий травяной отвар. Он поблагодарил, хотя необходимости и не было. Учителя, Пророки и Пророчицы покинули шатер незадолго до рассвета. Не все, девять из тринадцати. Остальные четверо вышли с другой стороны и встали поодаль, ритуально отвернувшись в сторону пустыни. На рассвете девятеро поочередно подходили к Ралдорону, и называли ему свои имена. Затем они смешали свою кровь в металлической плошке, и Йегудит бат Надав, великая Пророчица из того колена, к которому принадлежал примарх, прислонила прямо к Ралдорону свой костыль, обмакнула узловатые артритные пальцы в кровь и долго, не спеша чертила на лице и груди знаки. Дала выпить остаток. Огромный диск местной звезды вставал из-за горизонта, и Ралдорон увидел, как в его свете грязно-бурый песок загорается ярким, ослепительным, неправдоподобно алым. * * * Ралдорон позволил себе задержаться в дверях на пару секунд, пока примарх его не увидел. Показалось или в примархе и впрямь что-то изменилось? Впрочем, скорее всего, пустые фантазии. Вот он заметил, обернулся, улыбнулся (шесть тактов, воздух и вода), ускорил шаг навстречу. — Мне уже доложили, — сказал он тепло, положив руки на плечи и с заметным удовольствием разглядывая у Ралдорона на щеках засохшую кровь. — Я знал, что ты справишься. Ралдорон поклонился, постарался, хоть и безо всякого успеха, не улыбаться слишком широко, и ответил: — «Взвешен, измерен, исчислен, узнан — и сочтен человеком, достойным дышать». Примарх вдруг заметно побледнел. Что-то случилось? Он чем-то вызвал неудовольствие? Цитата была неуместна? — Ралдорон, — произнес примарх медленно, — что я… сказал тебе последним, прежде чем ты отбыл? — Ты приказал: «Что бы с тобой ни делали — подчинись». Ав адони, я не совсем понимаю… Затем случилось нечто странное. Потому что примарх схватил его и прижал к себе — с силой, так что пальцы судорожно, болезненно впились в спину. Музыка началась с шести тактов и потом — на секунду, две, три — превратилась в гул и вой, как от входящего в пике истребителя. Ралдорон почувствовал себя оглохшим и ослепшим на секунду. И на нее же — бесконечно, мучительно счастливым. — Я забыл… — проговорил примарх сдавленно. — Отец мой свидетель, я попросту забыл, я никак не привыкну. Ты же не мог ослушаться моего прямого приказа, даже если…  — Но ты хотел, чтобы все обычаи были соблюдены, ав адони. — Нет, если мне вернули бы тебя мертвым! Было очень трудно даже уложить в голову, что он мог быть для примарха настолько ценен. Примарх отстранил Ралдорона на вытянутых руках, и это почему-то ощущалось одновременно как облегчение — и как потеря. — Я даю тебе позволение, впредь, если случится нечто подобное, поступать по ситуации и моих приказов не выполнять. Я полагаюсь на твой здравый смысл. Ты понял меня? — добавил примарх требовательно. Это… это что-то у примарха во взгляде. От него было почти больно. Но Ралдорон не решился опустить глаза. — Да, ав адони, — тветил он. И после паузы добавил, потому что, в конце концов, за этим сюда шел:  — У меня есть идеи. Относительно переговоров. * * * Они вышли вдевятером навстречу примарху на рассвете — и теперь Ралдорон уже знал, почему именно на рассвете. Ралдорон стоял по правую руку примарха, так же, как Бараттиил — по левую, и потому слышал приветствие особенно отчетливо — и особенно отчетливо видел, как менялось лицо примарха. Ралдорон не ожидал, что Учителя, Пророки и Пророчицы и впрямь окажутся способны запомнить все имена. Но как оказалось, они, веками учившие и передававшие изустно длинный, запутанный Завет, умели запоминать. Не все несколько тысяч имен, разумеется, нет. Но три первых сотни запомнили в безупречном порядке. Триста — уже немало, и они произносились размеренно и не спеша, что заняло немалое время. Но Ралдорон был уверен абсолютно и непоколебимо: его примарх слушает торжественное приветствие, как музыку. — Люди Истинной Крови приветствуют тебя, Бен-дам бар Ралдорон вэ Бараттиэль вэ Зуриэль вэ Абдиэль вэ Сариэль вэ Камаэль вэ Накир вэ Семалион вэ Туриэль… Легион считается теперь сыновьями примарха и по закону Народа. А это значит, что их имена, все их имена, теперь часть его полного имени. Ралдорон не помнил, чтобы за всю свою жизнь еще хоть чем-нибудь был так же горд. * * * Если Народ стал сговорчивей, то ненамного. Упорства и упрямства, во всяком случае, нисколько не поубавилось. Ралдорон не раз возвращался к заманчивым мыслям, что хорошо бы их просто скрутить (всех дел на час), сунуть в трюм — а самых громких в гибернацию — и дальше уже на месте, лучше всего в сегменте Ультима, с ними разбираться. Или не разбираться. Ралдорон позволял себе рисовать эти, несомненно, очень привлекательные картины, полминуты, может быть, минуту — и шел разговаривать снова, логично, терпеливо, уважительно. Примерно с четвертью Народа все так и осталось просто — они были полны решимости покинуть Баал, уже начали учить готик, и единственное, что требовало обсуждений — их новый мир. Но чтобы были сняты взаимные проклятия, потребовалось больше недели уговоров и увещеваний. Остальные хотели остаться — и оказалось, что поколебать это решение невозможно. Они хотели остаться в своей радиоактивной пустыне с нестабильными магнитными полями. Они хотели пасти своих коз. Они хотели блюсти свои обычаи. Умирать в сорок пять от старости и терять каждого третьего младенца из-за летальных мутаций. В сущности, в их решении удалось изменить совсем немногое. Но теперь, по не вполне понятной причине, компромисс не ощущался больше, как постыдное и нелепое поражение. Скорее как непростое, но единственно возможное решение для очень сложного и противоречивого вопроса. Ралдорон и не знал, что у него такой талант… торговаться. Глядя правде в глаза, в значительном числе случаев делать приходилось именно то. Но лучше ему, чем примарху. Торговаться пришлось о многом. Почти обо всем. Антибиотики, ДНК-протекторы, средства связи, пренатальный скрининг, элементы терраформирования, которые в принципе были возможны в подобных условиях… Когда обсуждение дошло даже не до прекращения, до смягчения ритуального инфатицида, из девятерых Учителей, Пророков и Пророчиц на переговорах чуть не осталось семь. Позволение для любого, кто захочет покинуть Баал, покинуть его беспрепятственно. Позволение имперским итераторам посещать Баал и вести разъяснения относительно Имперских Истин. Присутствие Легиона на орбите и на поверхности. И дети, разумеется. Было слишком оптимистично предполагать, что примарх позволит ему взять на себя все обсуждение полностью. Но Ралдорон вмешивался, и вносил предложения, и подсказывал решения, и давал советы. На борту «Алой Слезы» на стационарной орбите и на берегу Алой Слезы на планете. Видел, как примарх оглядывается на него в сложных случаях, как оглядывался раньше, когда речь шла об устройстве Империума. Как наклоняет голову, чтобы услышать совет. «Ты — старший сын Ангела?» Да.